Клипирование

Новость о том, что Норрис и Пиастри вместе, разлетелась по клинике к обеду того же дня. Ландо предполагал, что так будет. Он сам видел, как медсестра с поста нейрохирургии, миссис Чэттерджи, что-то шептала коллеге из травматологии, и обе посмотрели на него, когда он проходил мимо с планшетом в руках. Он ожидал перешёптываний и любопытных взглядов и думал, что готов к этому. Он напоминал себе, что сам согласился не прятаться, что Оскар сказал «я не против, если они узнают», и что он, Ландо, тоже не против. Он ошибся. Готов он не был. Первые два дня всё было относительно тихо. Коллеги из других отделений просто смотрели на него чуть дольше обычного, задерживая взгляд на рубашке, которая явно была ему велика. Интерны переглядывались за его спиной, но замолкали, стоило ему обернуться, и начинали бурно обсуждать что-то другое, явно вымышленное. Кими Антонелли, который теперь знал точно, старался держаться рядом и отвлекать его разговорами о пациентах, новых методиках катетеризации, итальянской кухне и чём угодно ещё, лишь бы Ландо не слышал шёпота за спиной. Джордж, как всегда, был невозмутим, появлялся в нужный момент с чашкой чая и действовал на Ландо успокаивающе одним своим присутствием. Настоящие разговоры начались позже. Ландо впервые услышал их случайно, когда задержался в кафетерии после обеда. Он сидел в дальнем углу, скрытый высокой перегородкой, с чашкой остывшего чая и планшетом, на котором просматривал снимки для завтрашней процедуры. За соседний столик сели две медсестры из реабилитационного отделения и лаборантка из лаборатории. Они не видели его. — Ты видел Норриса сегодня? От него до сих пор пахнет Пиастри, хотя прошло уже четыре дня. Он что, не моется вообще? — сказала одна из медсестёр, и её голос был полон искреннего недоумения. — Может, он специально не смывает, чтобы все знали, что его пометили, — ответила вторая. — Омеги так делают, когда боятся, что альфа уйдёт. Это инстинкт, ничего личного. Ландо замер, не донеся чашку до рта. — Я вообще не понимаю, что Пиастри в нём нашёл, — подхватила лаборантка, понизив голос до конспиративного шёпота. — Он, конечно, симпатичный, лицо у него красивое, но такой дёрганый весь. Вечно с этим тремором, даже не ест толком. И фигура у него какая-то жилистая, ни бёдер, ни мягкости, ничего, что альфы обычно ценят в омегах. — Ну, Пиастри у нас известный перфекционист, может, он просто хотел попробовать что-то новенькое, — первая медсестра хмыкнула и сделала глоток кофе. — Поиграет пару недель и найдёт себе кого-нибудь получше. Омегу с формами, с нормальным характером. Или бету, с ними вообще проще. А Норрис... он просто удобный вариант. Работают вместе, всегда под рукой, никуда не денется. — Кстати, о том что никуда не денется, — снова заговорила лаборантка, наклоняясь вперёд. — Ему бы поторопиться и залететь. С его данными это единственный способ удержать такого альфу, как Пиастри. Тот же ответственный, он ребёнка не бросит, это все знают. А так, кому он нужен через месяц? Ландо очень аккуратно поставил чашку на столик. Его руки дрожали, и на этот раз он точно знал, что дело не в подавителях. Он закрыл планшет, поднялся и вышел из кафетерия через дальнюю дверь, стараясь не смотреть в сторону соседнего столика. Он дошёл до мужского туалета в конце коридора, закрылся в кабинке и несколько минут стоял, прижавшись лбом к холодной двери. Слова застряли в голове и крутились там бесконечной петлёй. Ни бёдер, ни мягкости, ничего, что альфы ценят. Просто удобный вариант. Кому он нужен через месяц. Пусть залетит. Он убеждал себя, что это просто больничные сплетни. Что люди всегда болтают, когда происходит что-то, выходящее за рамки привычного. Что они обсуждали бы любого, кто начал встречаться с коллегой. Что не стоит обращать внимания. Но слова уже засели глубоко, и вытащить их оттуда было невозможно. Вечером того же дня Ландо задержался в отделении, дописывая заключения. Он уже собирался уходить, когда проходил мимо конференц-зала и услышал голоса за приоткрытой дверью. Он узнал баритон Оскара и гнусавый смех доктора Харриса, старшего ординатора из общей хирургии, которого Ландо не переносил уже много лет. Харрис был из тех альф, которые считали, что омегам не место в хирургии, и никогда не упускали случая об этом напомнить. — Пиастри, поздравляю, слышал, ты наконец осчастливил нашего Норриса, — говорил Харрис, и Ландо буквально слышал его ухмылку сквозь дверь. — Давно пора было кому-то его утихомирить. Он вечно спорил, вечно выпендривался на консилиумах, будто он тут главный. Может, теперь поутихнет. Пока ты его не бросишь, конечно. Ландо замер. Он ждал, что Оскар скажет Харрису, чтобы тот заткнулся или напомнит ему, что Ландо был лучшим нейрорадиологом в клинике, что он спас не одного пациента и спорил он не потому что выпендривался, а потому что был прав. Он ждал резкого, холодного ответа, как тогда, когда Оскар спорил с Максом на разборе. Оскар молчал. Пауза затянулась, и Ландо почувствовал, как внутри всё сжимается. — Ну так что, поставишь ему метку или просто развлекаешься? — продолжал Харрис, явно ободрённый молчанием Оскара. — Я бы на твоём месте не торопился, если честно. Привяжется, будет скандалить на каждом шагу. Они все такие, омеги эти. Сначала строят из себя независимых, карьеру, профессию, а потом требуют метку, дом, детей. Ты уж держи его в ежовых рукавицах, Пиастри. Хотя я бы на твоём месте долго не задерживался. Найдёшь себе кого-нибудь получше, с формами, с нормальным характером, который не трясётся от каждого резкого слова. Оскар что-то ответил, но так тихо, что Ландо не разобрал слов. Он разобрал только интонацию, и она была ровной и спокойной, той самой, которой Оскар отвечал на консилиумах, когда был не согласен, но не считал нужным тратить силы на спор. Ландо отшатнулся от двери, развернулся и быстро пошёл по коридору. Его сердце колотилось где-то в горле, а в глазах предательски защипало. Он слышал шаги за спиной, слышал, как Оскар зовёт его по имени, сначала громко, потом почти отчаянно, но не обернулся. Он вошёл в лифт и нажал кнопку первого этажа. Оскар не успел добежать, двери закрылись, и последнее, что видел Ландо в сужающейся щели, было растерянное, бледное лицо Оскара. На следующий день Ландо начал игнорировать Оскара. Он не делал это демонстративно, не хлопал дверьми и не отворачивался, когда Оскар входил в комнату. Вместо этого он просто перестал с ним разговаривать. На утреннем консилиуме он сел не напротив Оскара, как обычно, а сбоку от Макса, ближе к двери, и на все вопросы отвечал коротко и по существу, глядя исключительно в планшет. Оскар несколько раз попытался поймать его взгляд, но Ландо смотрел в экран. Когда Оскар после консилиума догнал его в коридоре, Ландо сказал «извини, я спешу на процедуру, пациент уже ждёт» и ушёл, не дожидаясь ответа. Он даже не обернулся. Когда Оскар зашёл в ангиографическую под предлогом консультации по их общему пациенту, Ландо ответил на все вопросы ровным профессиональным тоном, каким разговаривал с незнакомыми врачами на междисциплинарных собраниях. Он не поднял глаз от экрана, а когда Оскар закончил, сказал «если это всё, у меня ещё одна ангиограмма через полчаса, мне нужно подготовить оборудование» и отвернулся к монитору. Оскар пытался. Ландо видел это и от этого было только больнее. Оскар оставлял на его столе стаканчики с зелёным чаем, тем самым, который Ландо всегда приносил ему, и Ландо проходил мимо, не прикасаясь к ним. Чай остывал, его потом выливал Кими. Оскар писал сообщения, длинные и сбивчивые, совсем не похожие на его обычный стиль, и Ландо отвечал «ок» и «принято» спустя час после получения. Оскар ждал его после смены у выхода из раздевалки, сидя на скамейке с прямой спиной и усталыми глазами, и Ландо проходил мимо, не замедляя шага. Он слышал, как Оскар тихо выдыхал ему вслед, но не останавливался. На третий день Кими Антонелли отвёл Ландо в пустую перевязочную и спросил в лоб, что случилось, потому что Пиастри ходит мрачнее тучи, не разговаривает ни с кем и уже дважды сорвался на интерна за неправильно поданный инструмент, а Пиастри обычно вообще не срывается на интернов. — Он сегодня утром сказал медсестре, что она неправильно подготовила лоток, и она расплакалась, — сказал Кими, и его голос был полон искреннего беспокойства. — Ландо, он даже не извинился. Просто развернулся и ушёл. Это не Пиастри. Что между вами происходит? Ландо сказал, что всё в порядке и что он просто очень занят. Кими не поверил, это было видно по его лицу, но у него хватило такта не допытываться. На четвёртый день ситуация достигла пика. Ландо вышел из процедурной после долгой ангиографии, у него ныла спина от трёхчасового стояния, и направился в ординаторскую, чтобы забрать свои вещи и наконец уйти домой. Он открыл дверь и замер на пороге. Весь его стол был завален цветами. Жёлтые розы лежали грудой, переливаясь всеми оттенками от бледно-лимонного до насыщенного шафранового, и среди этого золотого великолепия торчал белый конверт. Кими Антонелли стоял у стены с открытым ртом и выражением абсолютного восторга на лице. Джордж сидел на своём обычном месте и наблюдал за происходящим. Оскара в комнате не было, но его хвойный запах всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматом живых цветов. Ландо вошёл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и медленно приблизился к столу. Цветы были настоящими, не больничными, явно купленными в дорогом цветочном магазине. Они пахли весной, свежей зеленью и чем-то сладким, а не антисептиком или не больничным кафетерием, что выбивалось из атмосферы. Он осторожно, будто цветы могли рассыпаться, взял конверт и открыл его. Внутри была записка, написанная от руки ровным, чётким почерком Оскара: «Я знаю, что ты злишься. Ты имеешь полное право. Я должен был заткнуть Харриса в ту же секунду, как он открыл рот. Я должен был сказать ему, что ты лучший врач в этой клинике, что ты спас больше пациентов, чем он видел за всю свою карьеру, и что ты единственный человек, ради которого я готов на всё. Я не сделал этого, и мне нет оправдания. Я обещаю, что исправлю это. Я поговорю с ним, и он больше никогда не посмеет сказать о тебе ни одного плохого слова. Пожалуйста, не игнорируй меня. Я не знаю, как жить, когда ты проходишь мимо и смотришь сквозь меня, будто меня не существует. Я люблю тебя. Пожалуйста, поговори со мной. Хотя бы посмотри на меня. Хотя бы раз.» Ландо стоял и смотрел на ровные строчки, которые немного расплывались перед глазами. Он не плакал, нет, но в горле стоял такой плотный ком, что было трудно дышать. Оскар никогда не говорил ему «я люблю тебя». Ни разу, ни единого раза. Даже в машине, даже в постели, даже утром, когда они завтракали тостами с авокадо и Оскар смотрел на него так, будто он был чудом. Оскар выражал свои чувства поступками, действиями, заботой, но не словами. А теперь он написал это на бумаге, своей рукой, и Ландо знал, что Оскар ненавидит писать от руки, потому что привык к клавиатуре, к планшету, к электронным картам, где не нужно выводить буквы. — Он купил их вчера вечером, — сказал Джордж, не дожидаясь вопроса, и его голос был спокойным, но тёплым. — Я знаю, потому что он подошёл ко мне после смены и спросил, какие цветы ты любишь. Я сказал, что ты как-то упомянул жёлтые розы, когда мы говорили о том, что в больничном магазине продают только белые. Он поехал через весь город в цветочный, который работает до полуночи, и вернулся с этим. Я видел его в одиннадцать вечера, он стоял в ординаторской и раскладывал их по столу. Даже забавно. Кими энергично закивал, подтверждая слова Джорджа, и добавил громким шёпотом: — Он ещё сказал, что если ты его не простишь, он уволится из клиники и уедет обратно в Австралию, к родителям. Я не знаю, шутил он или нет, но выглядел он абсолютно серьёзно. Он даже смотрел билеты на телефоне. Ландо аккуратно сложил записку пополам и сунул её в карман халата, поближе к сердцу. Потом он взял одну розу из груды, самую яркую, насыщенного шафранового оттенка, и повернулся к двери. — Где он сейчас? — В четвёртой операционной, заканчивает плановую операцию, — сказал Джордж и сделал ещё глоток чая. — Будет через полчаса, может, чуть раньше. Может, хочешь встретить его у выхода? Ландо кивнул и вышел из ординаторской, всё ещё сжимая розу в руке. Стебель был гладким и прохладным, и Ландо крутил его между пальцев, пока шёл по коридору к четвёртой операционной. Его мысли метались между злостью, которая всё ещё тлела где-то глубоко, и чем-то гораздо более сильным, что медленно поднималось изнутри при мысли об Оскаре. Он дошёл до предоперационной зоны и остановился у двери с табличкой «Операционная №4. Идёт операция». Красная лампочка над дверью ещё горела. Ландо прислонился спиной к стене, прижал розу к груди и стал ждать. Мимо проходили медсёстры, кто-то поздоровался, но он не ответил, погружённый в свои мысли. Через двадцать минут лампочка погасла. Ещё через пять минут тяжёлая дверь открылась, и на пороге показался Оскар. Он был в мятом хирургическом костюме, шапочка сбилась набок, открывая спутанные волосы, на лбу краснела глубокая полоса от очков-лупы, а под глазами залегли тёмные круги. Он выглядел измотанным, но когда он поднял голову и увидел Ландо, его лицо изменилось мгновенно. Усталость никуда не делась, но к ней добавилось надежда пополам с неуверенностью. Он замер на пороге, держась за дверной косяк, будто не решаясь поверить, что Ландо действительно здесь. Ландо оторвался от стены и встал ровно. Он протянул Оскару розу, будто это был хирургический инструмент, который нужно передать из рук в руки при смене бригады. — Жёлтые розы означают дружбу, ты знал об этом? — сказал он, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Если ты хотел сказать, что я тебе просто друг, ты выбрал идеальный цвет. Оскар опустил глаза на розу, потом поднял их на Ландо, и на его лице отразилась такая паника, какой Ландо не видел даже во время интраоперационного разрыва аневризмы. — Я не это имел в виду. Совсем не это. Джордж сказал, что тебе нравятся жёлтые розы, я не знал, что они означают дружбу. Я в цветах вообще не разбираюсь. Я хотел сказать совсем другое, Ландо, я хотел... — Я знаю, — перебил его Ландо и чуть улыбнулся, кривовато, но искренне. — Я просто шучу. Я знаю, что ты хотел сказать, прочитал записку. Оскар выдохнул так, будто до этого не дышал несколько минут. Он наконец взял розу, и Ландо увидел, что его пальцы дрожат. Те самые пальцы, которые никогда не дрожали во время операции. Которые держали скальпель с абсолютной точностью. Сейчас они дрожали. — Я исправлю это, — сказал Оскар, и его голос был твёрдым, несмотря на дрожь в руках. — С Харрисом. Я поговорю с ним сегодня же. Я скажу ему, что если он ещё раз позволит себе сказать хоть одно плохое слово о тебе, я напишу официальную жалобу на имя Макса и прослежу, чтобы её рассмотрели. Я скажу ему, что ты самый талантливый нейрорадиолог, с которым я когда-либо работал, что ты спас сотни пациентов, и что я горжусь тем, что ты мой... Он запнулся и посмотрел на Ландо с вопросом в глазах. — Твой? — подсказал Ландо. — Мой омега. Мой партнёр. Мой человек. Выбери любое слово, которое тебе больше нравится. Все три правильные. Ландо подошёл ближе и взял его за руку, ту самую, которая всё ещё сжимала розу так, что побелели костяшки. Он переплёл их пальцы и почувствовал, как дрожь постепенно утихает. — Я не просил тебя воевать с каждым идиотом в этой клинике, — сказал он. — Я просто хотел, чтобы ты не молчал. Когда ты молчишь, мне кажется, что ты согласен с тем, что они говорят. А они говорят, что я недостаточно хорош для тебя, что я удобный вариант и мне нужно поторопиться и залететь, чтобы удержать тебя. Я слышал это в кафетерии. Я слышал это от Харриса и слышал это везде последние четыре дня. И когда ты молчишь, я начинаю думать, что, может быть, они правы. Оскар смотрел на него, и его глаза блестели, но конечно, он не плакал, Оскар Пиастри не умел плакать на людях, он вообще редко это делал. Но его глаза блестели, а пальцы сжимали розу так, что ещё немного, и сломали бы стебель. — Они не правы, — сказал он, и его голос был низким и твёрдым. — Они понятия не имеют, о чём говорят. Ты не удобный вариант, Ландо. Ты самый сложный, самый бесячий, самый упрямый и самый прекрасный человек, которого я встречал в своей жизни! И я больше никогда не промолчу, когда кто-то посмеет сказать о тебе плохо. Я обещаю тебе это. Ландо посмотрел на него, на его сбившуюся шапочку, красную полосу от очков поперёк лба, уставшие, покрасневшие глаза, и почувствовал, как внутри что-то наконец разжимается. Тяжёлый узел, который он носил в груди последние четыре дня, медленно растворялся. — Ладно, — сказал он. — Я тебя прощаю. Но ты должен мне ужин. И нет, больничная лазанья не считается. Я хочу нормальную еду. Оскар моргнул, и на его губах медленно расцвела улыбка, уже не почти-улыбка, а самая настоящая. — Я знаю хороший ресторан. Итальянская кухня, настоящая паста, не лазанья из кафетерия. Я закажу столик на сегодня. — Отлично, но сначала мы зайдём к Харрису. Прямо сейчас. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Я хочу видеть его лицо, когда ты будешь с ним разговаривать. И я хочу, чтобы ты говорил громко, так, чтобы было слышно в коридоре. Оскар стянул шапочку и сунул её в карман. Он всё ещё сжимал розу, которую дал ему Ландо, как будто это была самая ценная вещь в его жизни. — С удовольствием, — сказал он. — Идём. Они вместе пошли по коридору, и Ландо держал его за руку. Он не отпускал её, даже когда им встретился Кими Антонелли, который, увидев их вместе, просиял так, будто выиграл в лотерею, и показал сразу два поднятых больших пальца. Даже когда Джордж, проходивший мимо с охапкой бумаг, молча кивнул и пошёл дальше, но Ландо заметил, что он улыбается. Даже когда Макс выглянул из своего кабинета, чтобы что-то спросить, увидел их сцепленные руки и молча закрыл дверь. Харриса они нашли в ординаторской общей хирургии. Он сидел за столом и что-то быстро печатал на ноутбуке, когда дверь открылась и вошли Ландо с Оскаром. Харрис поднял голову, и на его лице появилась та самая ухмылка, которую Ландо ненавидел больше всего. — Пиастри, Норрис. Какими судьбами? Решили зайти вдвоём? Как это мило с вашей стороны. Оскар отпустил руку Ландо и сделал шаг вперёд. Когда он заговорил, его голос был ледяным и чётким. Так он разговаривал в операционной, когда ситуация становилась критической. — Доктор Харрис, я зашёл, чтобы прояснить одну вещь раз и навсегда. Четыре дня назад вы позволили себе несколько замечаний о докторе Норрисе, которые были неуместны, глубоко непрофессиональны и оскорбительны. Я хочу, чтобы вы чётко усвоили: доктор Норрис является лучшим нейрорадиологом в этой клинике. Его статистика выше, чем у любого другого специалиста в его области. Пациенты, которых он ведёт, имеют лучшие исходы. И я никому, слышите, никому не позволю говорить о нём в пренебрежительном или унизительном тоне. Если вы ещё раз позволите себе что-либо подобное в мой адрес или в адрес любого другого сотрудника, я подам официальную жалобу заведующему нейрохирургией доктору Ферстаппену и в комиссию по этике. Вам всё ясно? Харрис открыл рот, потом закрыл. Он перевёл взгляд с Оскара на Ландо, потом обратно, и Ландо с глубоким удовлетворением отметил, что от самодовольной ухмылки не осталось и следа. Харрис выглядел так, будто его окатили холодной водой. — Я просто пошутил, — пробормотал он наконец. — Это была шутка. — Это не было шуткой, — сказал Ландо, и его голос прозвучал спокойно и веско. — Шутки вызывают смех. То, что вы говорили, было просто оскорблением, причём не только в мой адрес, но и в адрес всех омег, работающих в этой клинике. И если вам есть что сказать обо мне, говорите мне в лицо. Я здесь, вас слушаю. Харрис побагровел и пробормотал что-то, что отдалённо напоминало извинение. Ландо не стал вслушиваться. Он взял Оскара за руку и потянул к двери. — Пойдём. Он не стоит нашего времени. Они вышли в коридор, и когда дверь за ними закрылась, Ландо остановился и выдохнул. Оскар смотрел на него с лёгкой тревогой. — Нормально? Я не перегнул? Ландо посмотрел на него и вдруг рассмеялся, легко и свободно, впервые за четыре дня. — Это было идеально, — сказал он. — Ты был очень убедителен. Я почти поверил, что ты готов подать жалобу. — Я готов подать жалобу и вообще не шутил. Ландо посмотрел на Оскара, затем подхватил его под руку и ещё посмеиваясь потащил обратно в ординаторскую.