Loperio

      Машина Хенджина оказалась удивительно, почти обескураживающе обычной.       Феликс ожидал увидеть что-то совершенно другое, может быть, блестящий чёрный внедорожник с глухо тонированными стёклами, или спортивный автомобиль с низкой, прижатой к земле посадкой, или хотя бы что-то, что кричало бы на весь квартал: «я звезда, у меня есть деньги, смотрите и завидуйте». Но вместо этого они подошли к неприметному седану тёмно-серого цвета, припаркованному у обочины втиснутом между старой потрёпанной «Тойотой» и ржавым грузовичком с полустёртой надписью на борту, которую Феликс так и не успел дочитать до конца, кажется, там было что-то про доставку хлеба.       Хенджин нажал кнопку на брелоке, машина приветливо пикнула, и фары дважды моргнули мягко, по-соседски, будто здороваясь. — Садись, — сказал он просто, распахивая водительскую дверь и ныряя внутрь.       Феликс опустился на пассажирское сиденье и сразу же, с первого вдоха, заметил, что внутри пахнет совсем не так, как он себе представлял. Он ожидал дорогого парфюма — чего-то древесного, тяжёлого, с нотками сандала и кожи, как в рекламных роликах, где красивые мужчины сидят в красивых машинах и смотрят куда-то вдаль. Но здесь пахло кофе. Самым обыкновенным, стойким, чуть горьковатым кофейным ароматом, который, казалось, намертво въелся в светлую обивку сидений и в серый пластик торпедо, пропитал собой каждый квадратный сантиметр этого маленького замкнутого пространства. На заднем сиденье небрежно лежала скомканная куртка — видимо, брошенная утром и забытая до вечера, — а на полу, у ног пассажира, сиротливо ютились два бумажных стаканчика из «Лоперио» с присохшими ко дну остатками кофе. Судя по логотипу — старых, ещё с тем дизайном, который сменили примерно год назад. — Не убираю, — сказал Хенджин, перехватив его взгляд и неловко поведя плечом. — Это напоминает мне, что я вообще-то работаю, а не просто позирую перед камерами. — Но вы и так каждый день на работе, — заметил Феликс, рассеянно проводя пальцем по шву сиденья. — Я каждый день на фотографиях, — поправил его Хенджин и повернул ключ зажигания; двигатель завёлся тихо, почти неслышно. — А работать по-настоящему я начал только недавно.       Он не стал объяснять, что именно имел в виду, а Феликс не стал переспрашивать, чувствуя, что это не тот вопрос, который стоит задавать прямо сейчас, в полутьме салона, под мерный гул мотора и мелькание уличных фонарей за окном.       Они ехали по вечернему городу минут двадцать, не меньше, и всё это время Хенджин вёл машину спокойно, без суеты, без резких ускорений и нервных торможений, плавно скользя по полупустым улицам, как будто у него было всё время мира. Феликс заметил, что он то и дело бросает короткие, почти машинальные взгляды в зеркало заднего вида, и понял: это не страх перед полицией и не привычка следить за дорогой, это выработанная годами необходимость проверять, не пристроился ли сзади чей-нибудь любопытный автомобиль, не следит ли кто за передвижениями «лица сети».       Фонари за окном сменяли друг друга — жёлтые, белые, оранжевые, — отбрасывая на салон длинные, дрожащие блики. Свет мягко ложился на лицо Хенджина, делая его то ярче, то темнее, выхватывая из тени то прямой нос, то чёткую линию челюсти, то ресницы, которые отбрасывали на скулы тонкие, почти прозрачные тени. Феликс поймал себя на том, что разглядывает этот профиль с каким-то почти музейным вниманием, как разглядывают картину, в которую хочется вглядываться бесконечно. — Ты смотришь, — произнёс Хенджин негромко, не поворачивая головы и не отрывая глаз от дороги. — Я просто сижу, — ответил Феликс, поспешно отворачиваясь к окну и чувствуя, как начинают гореть кончики ушей.       Хенджин усмехнулся коротко, почти беззвучно, но в этой усмешке не было ни насмешки, ни снисхождения, только тихое, едва уловимое удовольствие.       Кофейня, куда он его привёз, пряталась в старом районе, где дома были низкими, приземистыми, улицы, непривычно узкими, а тротуары, вымощенными камнем, который влажно блестел после вечерней росы, отражая свет редких фонарей. Вывеска оказалась настолько маленькой и неприметной, что Феликс сначала принял её за случайную деревянную дощечку, забытую кем-то над дверью, всего-то и было, что выцветшая надпись: «Кафе. Кофе. Выпечка», выведенная от руки белой краской. — Здесь точно не будет толп поклонниц, — сказал Хенджин, глуша двигатель и отстёгивая ремень безопасности. — Сюда вообще редко кто заходит, если честно. Только местные старушки, которые живут в соседних дворах, да студенты из общаги через дорогу, и то ближе к сессии. — Вы часто сюда ходите? — спросил Феликс, разглядывая скромный фасад с облупившейся краской на оконных рамах. — Когда хочется побыть никем, — ответил Хенджин и открыл дверь, впуская в салон прохладный, влажный воздух, пахнущий мокрой листвой и откуда-то издалека — речной водой.       Внутри кофейня оказалась совсем крошечной, всего пять столиков, причём ни один из них не повторял другой по форме и цвету, словно их собирали по одному на блошиных рынках; стойка, рассчитанная от силы на три табурета; витрина с выпечкой, которая выглядела так, будто её пекла заботливая бабушка, а не дипломированный пекарь с сертификатами. Пахло здесь совершенно иначе, чем в «Лоперио». Там всё было выверено до молекулы — правильный аромат, правильная температура, правильная влажность, а здесь пахло домом. Корицей и ванилью, горячим молоком и яблочным пирогом, и чем-то ещё, таким неуловимым и тёплым, от чего хотелось сразу снять куртку, повесить её на спинку стула и остаться здесь надолго, до самого закрытия.       За стойкой сидела пожилая женщина в толстом вязаном свитере и круглых очках, сползших на самый кончик носа. Она подняла голову, когда они вошли, и улыбнулась Хенджину тёплой, почти родственной улыбкой, так улыбаются человеку, которого давно знают и которому всегда рады. — А, молодой человек, — проговорила она, откладывая книгу в потрёпанной обложке. — Опять вы к нам. Сегодня не один, а с другом? — Здравствуйте, — Хенджин вежливо наклонил голову. — Сегодня с коллегой. — Хороший у вас коллега, сразу видно, — женщина подмигнула Феликсу с заговорщицким видом. — Глаза добрые. Что будете заказывать, мальчики? — Как обычно, — Хенджин, не дожидаясь приглашения, направился к столику у окна — тому самому, единственному, откуда открывался вид на пустынную вечернюю улицу и на фонарь, горевший напротив. — Два капучино. И два кусочка яблочного пирога, если ещё остались. — С корицей? — уточнила женщина. — Обязательно с корицей, — подтвердил Хенджин, усаживаясь на скрипнувший стул.       Феликс сел напротив и медленно, почти благоговейно огляделся: стены здесь были выкрашены в тёплый, выцветший от времени персиковый цвет, на широких подоконниках теснились глиняные горшки с геранью, а на покосившейся полке за стойкой, вместо обычного для кофеен декора, стояли книги, самые настоящие, старые и потрёпанные, с загнутыми уголками страниц и треснувшими корешками. Кофемашина была старой, с облупившейся на боках краской и латунной ручкой, но работала она тихо и ровно, без обычного индустриального шипения и грохота, скорее уютно мурлыкала, как большой сытый кот, пригревшийся у батареи. — А вы часто сюда приезжаете? — спросил Феликс снова, просто потому что не знал, о чём ещё спросить в этой затянувшейся паузе, наполненной ароматом корицы и тихим урчанием кофемашины. — Два-три раза в неделю, стабильно, — ответил Хенджин, и его пальцы принялись рассеянно водить по клетчатой скатерти, обводя невидимые узоры. — Когда хочется наконец-то выдохнуть и перестать держать спину. — Но почему не в «Лоперио»? — спросил Феликс и осёкся, сообразив, что вопрос может прозвучать глупо. — Там же ваш кофе, ваш бренд, всё ваше...       Хенджин поднял на него глаза, и в этом взгляде мелькнуло что-то такое, чего Феликс ещё не видел, — смесь усталости и спокойной, давно принятой честности. — Потому что я на самом деле терпеть не могу кофе «Лоперио», — сказал он таким будничным тоном, будто признавался в чём-то совершенно очевидном и не стоящем особого внимания. — Он слишком горький, его делают из дёшево обжаренных зёрен, которые закупают оптом, вода всегда неправильной температуры, а баристам, по большому счёту, плевать на качество — им бы норму по чекам выполнить. Всё держится исключительно на бренде, на рекламной картинке, на мне, на том образе, который мы продаём каждый день. — Но вы всё равно пьёте его каждый день, — тихо заметил Феликс. — Я всегда делаю вид, что мне нравится, — Хенджин неопределённо пожал плечами. — Это часть контракта и часть работы: улыбаться в камеру, пить из бумажного стаканчика с собственной физиономией, говорить «отличный кофе, рекомендую», а потом садиться в машину и ехать сюда, чтобы заказать нормальный. — И вы считаете этот кофе нормальным? — Феликс кивнул в сторону старой кофемашины, которая как раз с тихим шипением выпускала струйку пара. — Он настоящий, — ответил Хенджин просто. — И этого, поверь, вполне достаточно.       Женщина принесла заказ — два капучино в толстых керамических чашках с неровной глазурью и два крупных куска яблочного пирога на простых белых тарелках, без всяких украшений. Корица была рассыпана сверху так щедро и небрежно, что несколько крупинок упали на скатерть, и Феликс заметил, что Хенджин, прежде чем поднести чашку к губам, на секунду закрыл глаза и глубоко вдохнул поднимающийся над пенкой пар, не позируя, не играя, а так, как вдыхает аромат человек, который наконец нашёл то, что давно искал.       Он не улыбался. Не держал спину прямо, как на обложках. Просто сидел, чуть ссутулившись, обхватив тёплую чашку обеими ладонями, и выглядел при этом так, будто с его плеч только что сняли что-то очень тяжёлое.       Феликс тоже сделал осторожный глоток. Кофе оказался совсем не похож на тот, к которому он привык за стойкой «Лоперио» за последние дни, мягкий, глубокий, с молочной пенкой, которая таяла на языке, оставляя долгое послевкусие тёмного шоколада и лёгкой, едва уловимой карамели. Пирог был рассыпчатым, с крупными полупрозрачными кусочками яблок и такой щедрой порцией корицы, что от неё чуть пощипывало нёбо, и каждый кусочек хотелось жевать медленно, не торопясь, растягивая удовольствие. — Вкусно, — выдохнул он, сам не заметив, что произнёс это вслух. — Я же говорил, — Хенджин откинулся на спинку скрипнувшего стула и повернул голову к окну, за которым густела темнота, а фонарь напротив заливал пустой перекрёсток и блестящий от сырости асфальт ровным жёлтым светом.       Они сидели в тишине, но это была не та неловкая, давящая тишина, когда хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть, а совсем другая — спокойная, глубокая, такая, в которой не нужно специально искать слова, чтобы заполнить пустоту. Феликс медленно пил свой капучино и краем глаза наблюдал за Хенджином, и чем дольше он смотрел, тем яснее понимал простую вещь: плакаты врут, причём врут безбожно.       Потому что на плакатах Хенджин всегда был идеальным — углы губ приподняты ровно на нужный градус, глаза горят, кожа сияет безупречным фарфоровым светом, но всё это, как теперь понимал Феликс, было исключительно работой ретушёров, правильного света и долгих часов в студии. А здесь, при тусклой лампе над столиком, в старой кофейне с геранью на подоконниках и облупившейся краской на стенах, он был просто живым, и в этой живости было куда больше красоты, чем во всех глянцевых снимках, вместе взятых.       Феликс заметил, что под глазами у него залегли тонкие, почти прозрачные тени, может, не от недосыпа даже, а от накопившейся за годы такой жизни усталости, которая уже стала привычной и почти незаметной для самого её обладателя. И что кожа у него вовсе не такая идеально гладкая, как на рекламных щитах, у глаз собираются мелкие, тонкие морщинки, которые появляются, когда человек много улыбается, но важно то, что улыбается он по-настоящему, а не на камеру.       Хенджин вдруг поднёс руку к лицу, провёл пальцами по переносице и чуть сжал её коротким, почти машинальным движением, которое Феликс много раз видел у собственного отца, когда тот засиживался над бумагами далеко за полночь. — Ты трёшь переносицу, когда устаёшь, — сказал Феликс, не успев подумать, стоит ли это произносить.       Хенджин тут же убрал руку, словно его застали за чем-то неприличным. — Заметил, да? — спросил он, и в голосе мелькнула тень смущения. — Это некрасиво смотрится. Агенты всё время твердят, что я должен избавиться от этой привычки, что она, видите ли, портит общий имидж. — Ничего она не портит, — тихо, но очень серьёзно ответил Феликс. — Наоборот, делает вас человеком.       Хенджин поднял на него взгляд — долгий, тяжёлый, тот самый, от которого у Феликса каждый раз мурашки бежали по спине, медленно спускаясь от загривка к лопаткам, — и в этом взгляде смешалось столько всего, что Феликс не смог разобрать и половины. — Ты всегда говоришь то, что думаешь? — спросил Хенджин, и его голос прозвучал чуть глуше, чем обычно. — Не всегда, — честно признался Феликс. — Но сейчас, наверное, да, говорю. — Почему именно сейчас? — Потому что вы привезли меня в кофейню, где никто не узнаёт ваше лицо, — Феликс отпил ещё глоток, собираясь с мыслями, — а это значит, что вы не хотите сейчас быть Кофеменом, не хотите позировать и играть роль. Вы хотите побыть просто Хенджином. А просто Хенджину, мне кажется, не нужны все эти дежурные комплименты про идеальную кожу и про то, как он прекрасно выглядит в кадре.       Хенджин молчал несколько долгих секунд, в течение которых за окном проехала одинокая машина и осветила фарами их столик, на мгновение выхватив из полутьмы и чашки, и крошки на тарелках, и руки, лежащие на клетчатой скатерти. Потом уголки его губ дрогнули, не так, как на плакатах, а иначе, мягче, и он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни холода, ни отстранённости, ни привычной глянцевой идеальности, только тихая, почти грустная благодарность. — Давно я не был просто Хенджином, — произнёс он задумчиво, словно пробуя эту фразу на вкус. — Спасибо, Ёнбок. — Феликс, — поправил его Феликс и чуть улыбнулся в ответ. — Вообще-то меня зовут Феликс. Ёнбок — это детское прозвище, дружеское, но вообще-то я Феликс. — Феликс, — повторил Хенджин, медленно, по слогам, словно пробовал это имя на язык и находил его интересным. — Красивое имя. Совсем не корейское. — Австралийское, — пояснил Феликс, поворачивая чашку в ладонях. — Родители когда-то хотели, чтобы я был немножко необычным, не как все. — У них определённо получилось, — кивнул Хенджин.       Они снова замолчали, но теперь молчание это было ещё глубже и теплее, наполненное тихим мурлыканьем кофемашины и мерным тиканьем старых настенных часов, которые висели над стойкой. Женщина за стойкой давно оставила их в покое, теперь она сидела, накрыв колени старым клетчатым пледом, читала книгу в потрёпанной обложке и время от времени рассеянно поглаживала рыжего кота, который спал у неё на коленях, свернувшись тугим тёплым калачиком. За окном изредка проезжали машины, и свет их фар на секунду озарял пустой перекрёсток, чтобы тут же исчезнуть, оставив после себя только темноту и мокрый блеск асфальта. — Почему ты вообще подрабатываешь в кофейне, если ещё учишься? — спросил Хенджин, нарушая тишину.       Феликс чуть пожал плечами, подбирая слова. — Потому что учёбу нужно оплачивать, и квартиру тоже, и на еду должно что-то оставаться, — он провёл пальцем по краю чашки. — Стипендия есть, конечно, но её ни на что толком не хватает. — А родители разве не помогают? — Помогают, как могут, но я не хочу всё время сидеть у них на шее, — Феликс покачал головой. — Они и без того столько для меня сделали за все эти годы, что я не имею права их подводить. — И поэтому ты работаешь, чтобы их не обременять, — задумчиво произнёс Хенджин, не спрашивая, а скорее формулируя для самого себя. — Я работаю, чтобы они могли мной гордиться, — поправил его Феликс. — Это немножко разные вещи. И ещё мне нужно накопить на курсы английского. — Английского? — Хенджин удивлённо приподнял бровь. — Ты же сам сказал, что из Австралии. — Из Австралии, но я там очень давно не был, — Феликс опустил глаза, пряча взгляд в остатках кофе на дне чашки. — Кое-что уже подзабыл, честно говоря. А для того чтобы сменить работу и найти что-то получше, нужен нормальный английский, не на бытовом уровне.       Хенджин слушал его, не перебивая, не вставляя лишних вопросов и пустых замечаний, и в самом этом внимании спокойном, сосредоточенном, почти бережном было что-то такое, отчего Феликсу внезапно стало неловко. Не потому даже, что Хенджин его как-то оценивал или осуждал, а ровно наоборот, потому что он слушал по-настоящему, так, как редко кто слушает в этом мире, где каждый думает только о себе. Так, будто каждое слово, произнесённое Феликсом, действительно имело для него значение. — У тебя очень светлая голова на плечах, — сказал Хенджин после паузы, и в его голосе не было ни капли покровительства или снисходительности. — Ты обязательно поступишь на эти свои курсы, и смену работы найдёшь, и родители будут гордиться тобой, вот увидишь. — Вы не можете знать этого наверняка, — тихо возразил Феликс. — Могу, — Хенджин отпил уже порядком остывший кофе и поставил чашку обратно на блюдце. — Я, знаешь ли, неплохо разбираюсь в людях. Это часть моей работы. — Ваша работа — продавать кофе, — заметил Феликс с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Моя работа — продавать эмоции, если уж быть точным, — поправил его Хенджин. — А для того чтобы продавать эмоции, нужно понимать, что человек на самом деле чувствует, даже если он сам этого пока не осознаёт до конца.       И снова наступила тишина, но теперь уже совсем другая, не та, что была в начале, а наполненная чем-то почти осязаемым, висящим в воздухе между ними. Хенджин поставил чашку на блюдце и положил руки на стол, ладонями вниз, длинные пальцы слегка разведены, и Феликс, сам не понимая зачем, машинально сделал то же самое, просто чтобы чем-то занять руки, просто чтобы не сидеть сложа ладони на коленях.       Их пальцы оказались совсем близко, на расстоянии нескольких сантиметров, не больше, и это расстояние вдруг сделалось самым важным во всей кофейне, на всей тёмной вечерней улице, во всём городе.       Близко. Невероятно близко.       Феликс замер, глядя на эти самые сантиметры, и чувствовал, как в груди, где-то под рёбрами, что-то сжимается и разжимается одновременно — медленно, мучительно, сладко. Если бы он подвинул руку чуть-чуть вперёд, всего на три пальца, нет, даже на два, он бы коснулся Хенджина кончиками ногтей, кожей, самым первым, невесомым прикосновением, и это был бы первый настоящий контакт — не в кофейной суете, не через поднос с чашками, а по-настоящему, здесь, в тишине, под тёплым светом старой лампы и под мурлыканье старой кофемашины.       Он хотел этого прикосновения, хотел до дрожи в пальцах.       Но не двинулся с места.       Хенджин тоже не двинулся, только пальцы его едва заметно дрогнули, на какой-то ничтожный миллиметр, не больше, и оба они сделали вид, что ровным счётом ничего не происходит, ничего не меняется в этом медленно текущем вечере. Феликс убрал руку и принялся поправлять ни в чём не повинную салфетку, лежащую рядом с тарелкой, а Хенджин снова взял чашку и сделал вид, что допивает давно остывший, почти холодный кофе, хотя никакого кофе там уже почти не осталось.       Ни один из них не произнёс ни слова.       Но воздух между ними стал плотнее и тяжелее, он искрил почти зримо, как бывает перед грозой, и Феликсу отчего-то казалось, что если он сейчас поднимет глаза и посмотрит Хенджину в лицо, то увидит там то же самое, что чувствовал сейчас он сам: эту странную смесь желания и страха, надежды и неуверенности, которая сдавливала грудь и мешала дышать ровно.       Он так и не посмотрел. — Кофе и правда очень хороший, — сказал он, глядя куда-то в окно, за которым по-прежнему горел фонарь и блестел мокрый перекрёсток. — Спасибо, что привезли меня сюда. — Не за что, — тихо ответил Хенджин, и Феликс услышал в его голосе что-то похожее на благодарность. — У меня редко бывает подходящая компания для таких вот поездок. — Разве у вас нет друзей? — спросил Феликс и тут же пожалел о том, как это прозвучало, потому что вопрос, заданный таким тоном, мог показаться бестактным. — Друзья есть, — Хенджин усмехнулся, но усмешка эта вышла невесёлой. — Но все они, как назло, либо работают на меня, либо хотят от меня чего-то — связей, денег, внимания прессы. А ты ничего не хочешь, ты даже автограф у меня ни разу не попросил за всё это время. — А надо было? — Феликс наконец повернулся и посмотрел ему прямо в лицо. — Нет, не надо, — Хенджин покачал головой, и в его глазах на мгновение блеснуло что-то очень тёплое. — Именно это в тебе и хорошо, Феликс.       Они допили остатки кофе, доели последние крошки пирога и поднялись из-за стола. Женщина за стойкой, принимая у них плату, снова улыбнулась Феликсу, на этот раз особенно тепло, и тихо, почти шёпотом, чтобы Хенджин не услышал, проговорила: «Вы ему очень нравитесь, молодой человек. Он никогда раньше не приводил сюда коллег, уж я-то знаю, он к нам уже два года ходит».       Феликс густо покраснел до корней волос, до кончиков ушей, до самых ключиц, и не нашёлся, что на это ответить.       Обратная дорога прошла почти в полном молчании. Хенджин вёл машину всё так же сосредоточенно, не включая музыки, не произнося ни слова, только иногда бросал короткий взгляд в зеркало заднего вида, проверял то ли дорогу, то ли не увязался ли кто следом. А может, просто проверял, не растворился ли Феликс в полутьме пассажирского сиденья, не исчез ли, как сон, который забывается сразу после пробуждения.       Феликс сидел, прижавшись плечом к прохладной двери, и молча смотрел на проплывающие за окном огни вечернего города. Фонари, витрины, светофоры — жёлтые и оранжевые, красные и белые, — и в их мелькающем свете лицо Хенджина постоянно менялось, становилось то совсем молодым и мягким, то вдруг резким и уставшим, то почти чужим, словно этот человек существовал в какой-то параллельной вселенной, где не было ни очередей к кассе, ни разбитых чашек, ни дешёвой шариковой ручки, которая падает на пол в самый неподходящий момент.       Машина мягко затормозила у подъезда Феликса. Откуда Хенджин знал его адрес, Феликс спрашивать не стал, наверное, узнал из базы данных сотрудников, которые все проходили регистрацию при приёме на работу, или просто спросил у Чана, который никогда не умел отказывать посетителям, а уж тем более самому Кофемену. А может быть, это была та самая магия, о которой Феликс предпочитал не думать, потому что иначе пришлось бы признать слишком многое. — Спасибо за вечер, — сказал Феликс, отстёгивая ремень безопасности и собираясь выходить. — Он был… странный.       Слово вырвалось само, он не подбирал его специально, не думал, просто оно правдивее всего описывало то, что он чувствовал сейчас. Странный. Такой странный, что хотелось одновременно и смеяться, и плакать, и сидеть в этой машине до самого утра. — Странный, — задумчиво повторил Хенджин, и Феликс не понял, обиделся он или нет. — Обычно мне говорят «прекрасный», «великолепный», «незабываемый» и всё в таком духе. Но я, так уж и быть, приму твой вариант к сведению.       Он повернулся к Феликсу, и свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь лобовое стекло, лёг на его лицо странным двойным узором: одна половина в густой тени, другая, в мягком жёлтом сиянии, и глаза блестели в этой полутьме влажно и глубоко, как у человека, который понял что-то важное, но пока не готов произнести это вслух. — Спокойной ночи, Феликс, — сказал он негромко, и в его голосе не осталось ни одной ноты от того Кофемена, которого знал весь город. — Спокойной ночи, Хенджин.       Феликс вышел из машины, аккуратно закрыл за собой дверь и пошёл к подъезду, не оборачиваясь. Шаг, другой, третий — ступеньки крыльца, тяжёлая железная дверь, пропахший сыростью тамбур с вечно перегоревшей лампочкой, ещё одна дверь, ведущая уже непосредственно в подъезд.       Он зашёл внутрь и прислонился спиной к холодной, выкрашенной облупившейся краской стене. Сердце колотилось везде одновременно в горле, в висках, где-то в животе, в самых кончиках дрожащих пальцев, и дыхание сбилось окончательно, и он никак не мог его выровнять, сколько ни пытался. «Кажется, я влюбляюсь», — подумал он, и от этой мысли стало одновременно жарко и холодно.       И ему стало страшно, но не потому, что он влюбился впервые в жизни, и не потому, что объектом его чувств оказалась главная звезда города, а потому, что эта любовь могла в любой момент оказаться такой же картинкой, как плакаты «Лоперио»: красивой, блестящей, манящей — и совершенно ненастоящей. Или, что было ещё страшнее, настоящей, но такой огромной и всепоглощающей, что её просто невозможно будет выдержать, не сломавшись.       Он закрыл глаза и почувствовал, как что-то тёплое, почти горячее медленно разливается в груди, несмотря на весь страх, а может быть именно благодаря ему.       За стеной подъезда, на улице, мягко затих звук отъезжающего двигателя: Хенджин наконец уехал. Феликс открыл глаза, оттолкнулся от стены и стал медленно подниматься вверх по лестнице, считая ступеньки.       Восемь. Девять. Десять.       Четырнадцать — его этаж.       Он открыл дверь ключом, вошёл в маленькую прихожую, щёлкнул выключателем и замер, глядя на свою собственную руку, на те самые пальцы, которые каких-то десять минут назад лежали на расстоянии пары коротких сантиметров от пальцев Хенджина, так близко, что он чувствовал идущее от них тепло, даже не прикасаясь.       А что, если бы он всё-таки коснулся?       Феликс не знал ответа на этот вопрос. И, наверное, до смерти боялся узнать. Но при этом стоял в прихожей, в свете одинокой тусклой лампочки, и улыбался, глядя на свою ладонь, и чувствовал, как сердце понемногу замедляется, возвращаясь к нормальному ритму, хотя где-то глубоко внутри всё ещё дрожала тонкая, звенящая струна. «Идиот, — сказал он себе почти весело. — Ты просто конченый идиот, Феликс».       А потом разулся, повесил куртку на крючок и пошёл на кухню ставить чайник.