Loperio

      Девушка появилась во вторник, и Феликс запомнил этот день особенно отчётливо, потому что именно по вторникам у них вечно заканчивался сироп «лесной орех», а Чан в сотый раз ругался по телефону с поставщиками, которые задерживали заказ.       Он стоял за кассой, пересчитывал мелочь в пластиковом лотке и краем уха слушал, как Чан вполголоса обсуждает с кем-то накладные и сроки поставки. Дон Сок шумно возил шваброй по плиточному полу в зале, оставляя за собой влажные разводы и запах дешёвого моющего средства. Чанбин, как всегда, молча колдовал над кофемашиной — от её металлического бока поднимался тонкий пар, а в воздухе висел ровный, успокаивающий гул. За окном моросил мелкий, почти невесомый дождь, и прохожие пробегали мимо витрины, прикрывая головы сумками и капюшонами.       Дверь открылась, звякнул колокольчик тонко, мелодично, и в кофейню вошла девушка, которой Феликс раньше не видел. Высокая, с длинными чёрными волосами, собранными в тугой блестящий хвост, в коротком светлом пальто и сапогах на тонких каблуках, стучавших по плитке с той особенной уверенностью, какая бывает только у людей, точно знающих себе цену. Она была красивой, той правильной, холёной, ухоженной красотой, которая видна за версту, даже когда человек не прикладывает к этому видимых усилий. От неё пахло чем-то дорогим, цветочным и чуть сладковатым, и запах этот на мгновение перебил даже привычный кофейный аромат.       Феликс поднял голову от кассы и улыбнулся дежурной, отработанной за месяц улыбкой. — Добрый день, — произнёс он приветливо. — Что будете заказывать?       Девушка посмотрела на него — сначала мельком, а потом уже внимательнее, дольше, чем обычно смотрят на официантов за стойкой. Её взгляд неторопливо прошёлся по фартуку, задержался на бейджике, скользнул по рукам, которые лежали на чёрной поверхности кассы. — Вы новенький, — сказала она, и в её низком, чуть тягучем голосе Феликс уловил что-то такое, чему не сразу смог подобрать название. Любопытство? Интерес? Или, может быть, простая, ничего не значащая констатация факта? — Да, — кивнул он, не переставая улыбаться. — Уже почти месяц как работаю. Немного освоился. — А выглядит так, будто вы здесь всю жизнь стоите за этой стойкой, — она улыбнулась в ответ, и улыбка вышла яркой, широкой, открытой, с едва заметным, но безошибочно читаемым намёком на флирт. — Вы очень ловко принимаете заказы, я смотрела от двери.       Феликс не понял до конца, был ли это комплимент или просто светская любезность, и на всякий случай просто кивнул, чувствуя лёгкую неловкость. — Так что вам принести? — спросил он. — Капучино с корицей, пожалуй, — решила девушка, поправляя прядь волос, выбившуюся из хвоста. — И, наверное, тот пирог, который вы сами рекомендуете. У вас хороший вкус, мне кажется.       Феликс записал заказ, пробил чек, отсчитал сдачу. Девушка взяла чек, спрятала его в карман пальто медленно, неторопливо, а потом снова полезла в кошелёк и выложила на стойку купюру. — Чаевые, — пояснила она. — Несите заказ, когда будет готово.       Феликс опустил глаза на купюру, и внутри у него что-то ёкнуло. Она была крупнее, чем обычно оставляли посетители. Намного крупнее — из тех купюр, которые скорее встретишь в дорогом ресторане, чем в маленькой кофейне на углу. — Это… — начал он. — Я люблю поощрять хороший сервис, — она легко подмигнула ему и, стуча каблуками, отошла к свободному столику в центре зала, откуда открывался отличный вид на стойку.       Феликс передал заказ Чанбину, а сам уставился на чаевые, лежащие на краю кассы, и некоторое время просто не знал, что с ними делать. Обычно всю мелочь, что оставляли гости, складывали в общую копилку — ту самую, стеклянную, с криво приклеенной этикеткой «На мечту», — которую Чан в конце каждой смены торжественно делил между всеми сотрудниками. Но таких сумм здесь не оставлял ещё никто и никогда. — Положи в копилку и не парься, — сказал Чан, закончив наконец разговор по телефону и устало потирая переносицу. — Это постоянная клиентка, она всегда так делает. — Она часто сюда ходит? — спросил Феликс, опуская купюру в прорезь банки. — Последние две недели — практически каждый день, — Чан пожал плечами, протирая стойку. — Раньше я её у нас не замечал, честно говоря. А теперь… ну, ты сам видел. Всегда одни и те же чаевые, всегда один и тот же заказ, и всегда, заметь, она смотрит на кого-то конкретного.       Феликс не стал уточнять, на кого именно. Он и так уже знал ответ.       Чанбин приготовил капучино быстро и без лишней суеты, и Феликс, поставив чашку и тарелку с пирогом на маленький поднос, направился к столику девушки. Поставил заказ, поправил салфетку, проверил, не забыл ли положить ложечку. — Приятного аппетита, — сказал он. — Спасибо, — девушка взяла чашку, но пить не стала — вместо этого снова посмотрела на Феликса долгим, изучающим взглядом, от которого ему внезапно захотелось попятиться. — Вы сегодня работаете до закрытия? — До восьми вечера, — ответил Феликс. — А после работы как обычно, сразу домой? — она снова улыбнулась своей яркой, открытой улыбкой, и в этой улыбке проскользнуло что-то такое, от чего ему стало не по себе. — Домой, — коротко ответил он и, стараясь не ускорять шаг, ушёл обратно за стойку.       Весь остаток смены он чувствовал на себе её взгляд, пристальный, почти осязаемый, как прикосновение. Она сидела за своим столиком, неторопливо прихлёбывала капучино, отламывала маленькие кусочки лимонного пирога и разглядывала Феликса так, будто он был не живым человеком, а экспонатом в музее, который нужно рассмотреть со всех сторон.       Дон Сок, проходя мимо с подносом грязной посуды, наклонился к самому его уху и заговорщицки прошептал: — Она на тебя смотрит. Очень. — Я заметил, — тихо ответил Феликс, не поднимая глаз от чашек, которые как раз протирал. — Очень-очень смотрит, — с нажимом повторил Дон Сок. — Так смотрят, когда хотят чего-то большего, чем просто кофе. — Я заметил, Дон Сок. — А тебе это хоть немного нравится?       Феликс наконец повернулся к нему и посмотрел прямо в лицо. — Мне нужно работать, — сказал он ровным, спокойным голосом. — Через пятнадцать минут час пик, и если ты не протрёшь четвёртый столик, Чан будет ругаться.       Дон Сок поднял руки в притворной капитуляции — молчу, молчу, ничего не говорил — и скрылся в подсобке, а Феликс остался стоять за стойкой, чувствуя, как взгляд девушки жжёт ему затылок.       Юна — так, как выяснилось позже, её звали — приходила каждый божий день, и вскоре Феликс начал узнавать стук её каблуков ещё до того, как открывалась входная дверь.       В четверг она заказала латте и пирожное с шоколадом, оставила на стойке очередные щедрые чаевые и снова улыбнулась Феликсу всё той же отточенной, сверкающей улыбкой, от которой у него почему-то сводило скулы. В пятницу это был американо и кусочек чизкейка, чаевые, улыбка, а потом нарочито небрежное, брошенное будто бы между делом: «Как прошёл ваш день?» В субботу она уже не стала спрашивать о погоде и о том, как идут дела. Она спросила, глядя Феликсу прямо в глаза, есть ли у него девушка. — Нет, — ответил он, чувствуя, как щёки стремительно заливаются предательской краской. — Нет, девушки нет. — А парень? — тут же уточнила она, чуть прищурившись и склонив голову набок. — Тоже нет, — Феликс замер, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Он сам не понимал, почему продолжает отвечать на эти откровенно личные вопросы, которые не имели к заказу ни малейшего отношения. Наверное, потому что она смотрела на него так настойчиво и требовательно, что отказать было просто неловко. А может, потому что она оставляла такие щедрые чаевые, а Чан всё время повторял, что с хорошими клиентами нужно быть предельно вежливым и обходительным. — Странно, — она взяла чашку обеими руками и поднесла к губам. — Такой симпатичный парень, и совсем никого.       Феликс не нашёлся, что на это ответить, пробормотал что-то невразумительное и поспешно ретировался за спасительную стойку.       В воскресенье Юна оставила ему записку.       Феликс обнаружил её, когда убирал со столика после её ухода, маленький клочок бумаги, свёрнутый в аккуратную трубочку и перехваченный посередине тонкой резинкой для волос. Внутри, когда он развернул бумажку, обнаружился номер телефона, подпись «Юна» с маленьким аккуратным хвостиком у буквы «а» и сердечко, нарисованное от руки, красной гелевой ручкой.       Он стоял над пустым столиком, держал записку в пальцах и чувствовал, как внутри что-то медленно и неприятно сжимается. Совсем не от радости. Скорее от глухой, тянущей неловкости. Он понятия не имел, что теперь делать. Позвонить? Не звонить? Написать вежливое сообщение и отказаться? А если она обидится, перестанет ходить в «Лоперио», и Чану придётся объяснять начальству, почему вдруг упала дневная выручка?       Он сунул записку в карман фартука и постарался забыть о ней. По крайней мере, на ближайшее время.       Хенджин пришёл в понедельник, и Феликс почувствовал изменения ещё до того, как тот переступил порог.       Во-первых, он зашёл не с привычной лёгкой полуулыбкой, а с каким-то новым, напряжённым, изучающим выражением лица. Сел, как обычно, за третий столик у окна, но сегодня лицом к залу, а не к улице, как он делал почти всегда. Заказал, как обычно, айс-американо без сахара, пирожки с яйцом и лимонный пирог, и Феликс записал всё быстро, без единой помарки. — Как прошёл ваш выходной? — спросил он, когда принёс заказ и принялся расставлять чашки и тарелки на столе. — Нормально прошёл, — ответил Хенджин, не поднимая глаз. — Работал почти всё время. — В воскресенье? — удивился Феликс. — У рекламы не бывает выходных, — Хенджин взял чашку, сделал осторожный глоток — и вдруг поморщился, едва заметно, одними уголками губ. Это было такое мимолётное движение, что Феликс, скорее всего, пропустил бы его, если бы не привык наблюдать за третьим столиком особенно внимательно. — Кофе невкусный сегодня? — спросил он, нахмурившись. — Нормальный, — Хенджин пожал плечами. — Как обычно. — Но вы поморщились только что.       Хенджин наконец поднял на него глаза, и в этом взгляде мелькнуло что-то острое, почти раздражённое. — Ты заметил? — Я вообще внимательный, — пожал плечами Феликс. — Слишком внимательный, — Хенджин поставил чашку на блюдце с чуть более громким стуком, чем требовалось. — Ладно, иди работай. Я тебя позову, если что-то понадобится.       Это было странно, очень странно. Хенджин никогда не прогонял его, никогда не говорил с ним таким тоном, даже в тот самый первый день, когда Феликс уронил ручку и чуть не опрокинул поднос. Наоборот, он всегда был мягким, терпеливым, вежливым, даже когда сам Феликс путал кнопки на кассе или ронял салфетки на пол. А сегодня в его голосе прорезалось что-то новое, жёсткое, почти резкое. «Сегодня он злой, — подумал Феликс, уходя за стойку и краем глаза продолжая следить за третьим столиком. — Или уставший сильнее обычного. Или случилось что-то, о чём я не знаю».       Хенджин сидел, откинувшись на спинку стула, пил кофе маленькими глотками, листал что-то в телефоне и время от времени оглядывал зал. Его взгляд иногда останавливался на Феликсе, но стоило тому повернуться, как Хенджин тут же отводил глаза в сторону, к окну или к витрине с выпечкой.       В какой-то момент, Феликс как раз пересчитывал остатки сиропа на полке, в кофейню вошла Юна.       Он узнал её сразу, по звуку шагов, по тому, как уверенно застучали каблуки по плитке, отдаваясь от стен и создавая ощущение, что в зал вошла хозяйка. Сегодня на ней было ярко-красное пальто, и в мягком полумраке кофейни, освещённой лишь лампами над столиками и тусклым светом с улицы, оно казалось почти оранжевым, почти горящим. — Добрый вечер, — произнесла она, подходя к стойке и окидывая Феликса долгим взглядом. — Мне как обычно, пожалуйста.       Феликс кивнул и начал пробивать чек, стараясь не думать о том, что сейчас чувствует. Юна тем временем достала кошелёк, выложила на стойку очередную купюру, опять крупную, а потом вдруг подняла глаза и посмотрела на него в упор. — Вы получили мою записку? — спросила она.       Феликс сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. — Да, — ответил он тихо. — И что же? — Я… — он запнулся, подбирая слова. — Я ещё не решил, честно говоря. — Не решили, звонить мне или не звонить? — Юна улыбнулась, и в этой улыбке проскользнуло что-то собственническое, покровительственное. — Скажу вам честно, я совершенно не привыкла ждать. Но ради вас, так уж и быть, подожду ещё немного.       Она взяла чек со стойки, развернулась на каблуках и направилась к своему обычному столику, тому, что стоял неподалёку, так, чтобы было удобно наблюдать за тем, как Феликс работает. Села, достала телефон, положила рядом ключи от машины с брелоком в виде маленькой серебристой туфельки.       Феликс перевёл взгляд на третий столик и замер.       Хенджин смотрел на Юну, и на его лице не было ни следа привычной безмятежности, ни той лёгкой, чуть ленивой расслабленности, к которой Феликс успел привыкнуть за эти недели. Он смотрел на неё пристально, не мигая, и в уголках его плотно сжатых губ застыло что-то жёсткое, почти злое. Не улыбка, не усмешка, а скорее глухое напряжение, как будто он прямо сейчас решал сложную задачу, от которой зависело нечто важное.       Феликс отнёс Юне заказ — капучино, пирожное, стопка салфеток, — и когда он наклонился, чтобы поставить чашку на стол, она вдруг протянула руку и провела кончиком пальца по его запястью. Ноготь был длинным, чёрным, идеально отполированным, и прикосновение вышло почти невесомым, но от этого не менее отчётливым.       Феликс отдёрнул руку быстрее, чем успел подумать. — Приятного аппетита, — сказал он и отошёл от столика, чувствуя, как в груди нарастает глухое раздражение.       Дон Сок, возившийся с кофемашиной и делавший вид, что чистит стимер, перехватил его на полпути к стойке. — Она тебя трогает, — прошептал он одними губами. — Я видел. Прямо за руку. — Я заметил. — А ты отдёрнулся от неё как от огня. — Я официант, Дон Сок, а не экспонат в музее, — Феликс раздражённо поправил бейджик. — И у нас сейчас час пик, если ты не заметил. — А тот парень, за третьим столиком, очень странно на неё смотрит, — Дон Сок чуть заметно кивнул в сторону Хенджина. — Как будто она украла у него любимую игрушку и теперь сидит и вертит её в руках.       Феликс ничего не ответил. Он и сам чувствовал напряжение, которое росло в зале медленно, но неотвратимо, как грозовое облако перед первым раскатом грома.       В тот день Хенджин ушёл гораздо раньше обычного. Он допил свой американо, почти не притронулся к пирожкам, оставил на столе недоеденный кусочек лимонного пирога и направился к выходу. Но на полпути остановился, обернулся на стойку и посмотрел на Феликса долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешалось столько всего, что Феликс не смог разобрать и половины. А потом вышел, не сказав ни слова, и колокольчик на двери звякнул как-то особенно жалобно, словно прощаясь.       Феликс стоял с тряпкой в руках посреди опустевшего зала и впервые за долгое время чувствовал, что что-то пошло не так, сильно, катастрофически не так, но не мог понять, что именно.       На следующий день Хенджин пришёл снова, ровно в то же время, что и всегда.       И Юна тоже пришла, словно они сговорились или, наоборот, вели какую-то молчаливую, никому не объявленную войну.       Они сидели в разных концах кофейни: Хенджин — на своём привычном месте у окна, глядя в зал, Юна — за столиком напротив стойки, откуда было удобнее всего наблюдать за Феликсом. И Феликс весь вечер метался между ними как загнанный теннисный мячик: принять заказ у Хенджина, принять заказ у Юны, отнести айс-американо и пирожки на третий столик, отнести капучино с корицей на пятый, улыбнуться Хенджину, улыбнуться Юне, и так по кругу, без конца, без передышки.       К концу смены у него ныла спина между лопатками от постоянного напряжения, а щёки болели от дежурных улыбок, которые приходилось растягивать снова и снова, даже когда внутри всё кипело от раздражения и непонятной, беспричинной тревоги. — Ты сегодня похож на лошадь, которую загнали до полусмерти и забыли напоить, — заметил Чан, когда Феликс вышел из подсобки, переодевшись в свою обычную куртку. — Спасибо за комплимент, — Феликс устало почесал затылок. — Я правда очень устал. — Тогда иди отдыхай, пока не свалился, — Чан кивнул в сторону выхода. — Завтра новый день, а ты нам нужен живым и желательно в здравом уме.       Феликс вышел на улицу, вдохнул холодный вечерний воздух, пропитанный запахом мокрого асфальта, и чуть не налетел на Хенджина, который стоял у своей машины, припаркованной у обочины, и смотрел на фасад кофейни так, будто видел его впервые в жизни. — Вы не ушли? — удивлённо спросил Феликс, останавливаясь в шаге от него. — Тебя ждал, — ответил Хенджин, не оборачиваясь. — Почему?       Хенджин наконец повернулся к нему, сделал один неуверенный шаг навстречу, потом остановился и долго, очень долго смотрел Феликсу в глаза, словно собирался с духом и не мог подобрать нужные слова. В свете жёлтого уличного фонаря его лицо казалось осунувшимся и бледным, а тени под глазами глубже, чем обычно. — Феликс… — начал он. — Да? — сердце пропустило один удар, потом другой. — Ничего, — Хенджин резко развернулся и взялся за ручку дверцы. — Завтра увидимся.       И уехал — резко, почти рывком сорвавшись с места и оставив после себя только запах нагретого асфальта и удаляющиеся красные огни габаритов.       Феликс так и остался стоять на тротуаре, глядя вслед удаляющейся машине и чувствуя, как внутри всё дрожит от невысказанных слов. «Что это сейчас было? — думал он, переминаясь с ноги на ногу на холодном ветру. — Он хотел что-то сказать, точно хотел, я же видел, как он смотрел. Но почему не сказал? Что ему помешало?»       Он не знал ответа, и от этого было только хуже.       В среду Юна оставила ему очередную записку, на этот раз не с телефонным номером, а с прямым приглашением на свидание. В субботу, в семь вечера, в ресторане «Полумесяц», который Феликс смутно помнил по рекламным фотографиям в интернете. «Я буду ждать тебя», — было приписано в самом низу аккуратным, чуть летящим почерком.       Феликс, почти не глядя, спрятал записку в карман фартука и пошёл обслуживать очередного посетителя, пожилого мужчину, который долго и придирчиво выбирал между двумя видами чизкейка. Но когда он вернулся за стойку, Хенджин уже стоял там, опершись локтями о чёрную столешницу, и его взгляд не предвещал ничего хорошего. — Зачем она тебе это даёт? — спросил он вместо приветствия. — Что именно? — Феликс растерянно моргнул. — Записки, — Хенджин кивнул на карман его фартука, откуда торчал краешек свёрнутой бумажки. — Она постоянно даёт тебе записки. С сердечками, с номерами, с приглашениями. Я не слепой, я всё вижу. — Вы видели? — Феликс почувствовал, как к щекам приливает жар. — Я же сказал: я не слепой, — голос Хенджина был ровным, почти ледяным, но где-то глубоко, под этой ровной поверхностью, угадывалось что-то, чего Феликс никогда не слышал у него раньше. — Она трогает тебя за руки при каждой возможности, она оставляет тебе немыслимые чаевые, она ходит сюда каждый день как на работу. Ты правда не замечаешь, что происходит? — Я всё замечаю, — тихо ответил Феликс, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Но я не понимаю, что мне делать. — Ты можешь просто сказать ей «нет», — Хенджин взял со стойки салфетку, резко смял её в кулаке и бросил в мусорное ведро. — Это не так уж и сложно, поверь. — Я знаю, что не сложно, — согласился Феликс. — Но она постоянная клиентка, она оставляет кассу, и если я сейчас ей откажу, она может перестать ходить, а Чан будет ругаться, и вообще… — Чан переживёт, — жёстко перебил его Хенджин и поднял на него взгляд. — А вот ты — переживёшь ли ты сам? — Я просто не хочу никого обижать, — почти прошептал Феликс.       Хенджин долго молчал, перекатывая желваки на скулах и глядя куда-то поверх плеча Феликса, туда, где за своим столиком сидела Юна и демонстративно медленно пила свой неизменный капучино. Потом он наконец перевёл взгляд обратно и сказал тихо, но очень отчётливо: — Ты слишком добрый, Феликс. Себе во вред.       В четверг Юна оставила очередную записку, и на этот раз она сделала это демонстративно, на глазах у всего зала. Достала из сумки маленький блокнот в розовой кожаной обложке, вырвала из него листок, что-то быстро написала, сложила вчетверо и решительным шагом подошла к стойке. — Это вам, — громко сказала она, протягивая записку. — Я более чем серьёзна, и, пожалуйста, не заставляйте меня больше ждать.       Феликс взял бумажку, не глядя, и сунул её в карман фартука. — Я подумаю, — пообещал он. — Только думайте быстрее, — она снова улыбнулась той самой яркой, уверенной улыбкой, коснулась его руки, на этот раз всей ладонью, мягко, почти интимно, и ушла обратно к своему столику.       Феликс стоял у стойки и чувствовал, как карман фартука прожигает сложенная вчетверо бумажка. Он не хотел открывать её, не хотел читать, не хотел даже думать о том, что там написано. — Ты же не собираешься идти? — раздался негромкий голос совсем рядом.       Феликс поднял голову. Хенджин стоял в двух шагах, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди, и в его обычно спокойных глазах не осталось ни следа той ленивой расслабленности, к которой Феликс успел привыкнуть за эти недели. Там было что-то совсем другое, острое, напряжённое, почти опасное. — Я ещё не знаю, — честно признался Феликс.       Хенджин оттолкнулся от стены и сделал шаг к стойке. Потом ещё один медленный, тяжёлый. — Можно мне взглянуть? — спросил он. — На что? — На записку, — Хенджин кивнул на карман фартука. — Можно мне её посмотреть?       Феликс молча опустил руку в карман, нащупал бумажку, сжатую в несколько раз, вытащил её и развернул прямо на стойке. «Суббота, 19:00. Ресторан «Полумесяц», столик у окна. Не опаздывай)».       Хенджин взял записку двумя пальцами, поднёс к глазам, прочитал и вдруг разорвал пополам, одним резким, точным движением, даже не поморщившись. — Он занят, — сказал он спокойно и бросил обе половинки в мусорное ведро под стойкой.       Феликс смотрел на белые обрывки, медленно опускающиеся на дно ведра, и не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова. — Что ты сейчас делаешь? — выдохнул он, когда дар речи наконец вернулся. — Спасаю тебя от очень неловкого свидания, — Хенджин пожал плечами и посмотрел на него с тем спокойствием, которое даётся только огромным внутренним напряжением. — Поверь мне, пожалуйста, я знаю, о чём говорю. — Ты не можешь просто так взять и… — Могу, — тихо перебил его Хенджин. — Я только что это сделал.       Они стояли лицом друг к другу, и между ними было расстояние в полшага, не больше. Феликс чувствовал, как это расстояние плавится, сокращается, исчезает, хотя никто из них даже не двинулся с места, даже не шевельнулся. Воздух между ними накалился до такой степени, что, казалось, ещё немного, и он заискрит, как перед грозой. — Почему? — спросил Феликс почти шёпотом. — Потому что… — Хенджин запнулся, отвёл взгляд в сторону, потом поднёс руку к лицу и потёр переносицу; тот самый жест, который Феликс заметил ещё в старой кофейне, за чашкой капучино с корицей. — Потому что не надо тебе идти на это свидание, вот почему. И уж точно не с ней. — А с кем тогда? — Феликс сам не понял, как решился задать этот вопрос.       Хенджин молчал несколько долгих, мучительных секунд, в течение которых за окном проехала одинокая машина, и свет её фар на мгновение выхватил из полумрака их обоих — застывших, напряжённых, стоящих слишком близко друг к другу. А потом он вдруг отступил на шаг, как будто опомнившись, и сказал: — Завтра увидимся, Феликс.       И ушёл быстро, почти стремительно, оставив после себя только дрожащий воздух и две половинки разорванной записки, сиротливо лежащие в мусорном ведре.       Феликс остался стоять у стойки, чувствуя, как внутри него что-то медленно и неотвратимо меняется, сдвигается с мёртвой точки, переворачивается всем своим существом. «Он занят», — сказал Хенджин.       Не «у него другие планы», не «он не хочет никуда идти», не «это неудобное время». Именно «он занят». Как будто имел на это право, как будто это было само собой разумеющимся, как будто сам факт того, что Феликс мог быть занят кем-то ещё, уже являлся абсурдным и недопустимым.       Феликс перебирал в голове эти два простых слова и не мог найти им никакого другого объяснения, кроме одного-единственного. Того самого, которого он боялся до дрожи в коленях. Того, на который надеялся каждую ночь, лёжа без сна и глядя в потолок своей маленькой квартиры.       Вся оставшаяся смена прошла как в густом, тяжёлом тумане. Феликс принимал заказы, пробивал чеки, улыбался посетителям и желал им приятного аппетита, но мысли его витали где-то очень далеко, и голоса людей доносились до него словно сквозь толстый слой ваты. Хенджин разорвал записку. Сказал «он занят». Сказал это таким тоном, будто имел на это полное, безоговорочное право.       Когда часы на стене наконец показали восемь, Феликс снял фартук, кепку, развязал волосы и вышел на улицу и непроизвольно замер на крыльце, обводя взглядом парковку. Он ждал, сам не признаваясь себе в этом. Ждал, что сейчас увидит знакомую тёмно-серую машину у обочины, а рядом и высокую фигуру в белой рубашке, которая скажет ему: «Садись, подвезу до дома».       Но Хенджина не было.       Машина не стояла на своём обычном месте. Только холодный, пронизывающий ветер гонял по пустому тротуару сухие прошлогодние листья, заставляя их кружиться в медленном, печальном танце, да где-то далеко, за несколько кварталов отсюда, протяжно сигналила машина, застрявшая в вечерней пробке.       Феликс постоял минуту, просто стоял, засунув руки в карманы куртки и глядя на пустую дорогу. Потом ещё одну. И ещё.       Потом застегнул куртку до самого горла и медленно побрёл к автобусной остановке, чувствуя, как внутри разрастается холодная, сосущая пустота.       По пути домой он то и дело доставал телефон, проверял сообщения, хотя никаких уведомлений не было и быть не могло. Смотрел на пустой, равнодушный экран и думал о том, что сегодня Хенджин впервые ушёл, не попрощавшись по-настоящему. Не предложил выпить кофе в другом месте. Не сказал ни «до завтра», ни «спокойной ночи». Просто развернулся — и исчез за дверью, растворился в вечернем полумраке, оставив после себя только обрывки записки и странное, ноющее чувство под рёбрами.       Феликс зашёл в автобус, сел на своё привычное место у окна и уставился в темноту, за которой проплывали жёлтые и оранжевые огни вечернего города. И каждый из них напоминал ему о чём-то: о капучино в старой кофейне, о рассыпчатых пирожках с яйцом, о смехе Хенджина, который он услышал в книжном магазине и который до сих пор звучал в ушах, как далёкая, почти забытая мелодия. «Почему ты ушёл? — думал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Почему ничего не сказал? Почему я сейчас здесь, в пустом автобусе, совсем один, а ты где-то там, в своём мире, и я даже не знаю, что у тебя сейчас в голове?»       Автобус свернул на его улицу. Феликс встал, вышел на остановке, молча прошёл к подъезду, открыл тяжёлую железную дверь ключом и шагнул в тёмный тамбур, где, как всегда, не горела лампа. Прислонился спиной к холодной стене, прикрыл глаза.       Тихо выдохнул.       В голове снова и снова прокручивались слова, которые он не мог забыть, как ни старался: «Он занят». Не вопрос, не предположение, не «может быть». Утверждение. Короткое, хлёсткое, не терпящее возражений. «Он занят». Тобой.       Феликс открыл глаза. В кромешной темноте тамбура мигала сломанная лампочка, отбрасывая на облупившиеся стены рваные, дрожащие тени. Он посмотрел на свои руки пустые, замёрзшие, не знающие, за что ухватиться. «Ты же не пойдёшь с ней», — сказал Хенджин сегодня. Не спросил — сказал. Потому что знал. Потому что был уверен. Потому что, кажется, за эти несколько недель научился понимать Феликса лучше, чем тот понимал себя самого.       Феликс оттолкнулся от стены и стал медленно подниматься вверх по лестнице. Ступеньки скрипели под ногами, на площадках горели тусклые, засиженные мухами лампы, и в их мутном свете ему всё время чудилось чьё-то отражение, лицо с острыми скулами, длинными ресницами и усталостью, затаившейся в уголках глаз.       Он открыл дверь квартиры, зашёл, машинально щёлкнул выключателем.       Пусто, как и вчера, как и позавчера, как и всегда.       Феликс прошёл на кухню, поставил чайник, достал с полки любимую кружку, ту самую, с отбитой ручкой, которую всё собирался выбросить и никак не мог. Вода закипела с тихим шипением, он заварил пакетик зелёного чая, сделал осторожный глоток и поморщился. Горький. Слишком горький, как будто он передержал заварку.       Он поставил кружку на стол и уронил голову на сложенные руки, чувствуя, как накатывает та самая усталость, которую он сдерживал весь день. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он в темноту пустой кухни. — Зачем ты так со мной?       Ответа не было, да и не могло быть. Только старые настенные часы мерно тикали над холодильником, отсчитывая минуты до завтрашнего дня, когда он снова придёт в «Лоперио», снова встанет за стойку и, возможно, снова увидит Хенджина.       Если тот вообще придёт.       Феликс сидел в темноте, пил горький остывший чай и ждал, хотя сам до конца не знал, чего именно. Чуда, которое расставит всё по местам? Объяснения, которое положит конец этой мучительной неопределённости? Или просто того, чтобы однажды проснуться и перестать чувствовать то, что он чувствовал сейчас, эту сводящую с ума смесь надежды и страха, нежности и отчаяния?       Он не перестал.       И в этом, наверное, и была самая страшная и самая прекрасная правда, которую он пока не решался принять до конца.