Последний поход

Принцип «дробить ответственность» был возведён в абсолют ещё со сталинских времён — большой замысел редко открывался кому-либо целиком. Полностью знал его только тот, кому он принадлежал. Система, пережившая чистки, войны и бесконечные аппаратные перестановки, давно выработала собственный инстинкт самосохранения: один человек знал направление, другой — способы, третий — только свою короткую задачу, выданную сухо и без пояснений. Чем меньше людей понимали общую картину, тем спокойнее они работали и тем меньшую опасность представляли потом, если что-то пойдёт не так. В этом было не столько служебное удобство, сколько простая животная осторожность тех, кто продержался внутри системы достаточно долго: сегодня ты исполнитель, завтра — свидетель, а послезавтра уже сам можешь оказаться в чьей-нибудь папке, подшитой серыми нитками и убранной в архив под грифом «Секретно». Потому и не задавали лишних вопросов. Потому и предпочитали не додумывать. Даже те, кто догадывался, что речь идёт не о рядовом мероприятии, приучали себя мыслить аккуратно, без опасных слов. Никто не говорил о крови или убийстве — подобные формулировки выглядели бы почти вульгарно. Говорили: «резонансное дело», «подтолкнуть массы к правильным выводам», «нейтрализовать вредные тенденции». Ледяной цинизм, партийная риторика и мелкий, очень человеческий расчёт царили здесь так естественно, что уже не воспринимались чем-то постыдным. Нижние исполнители знали и того меньше. Кому-то сообщали об обычной проверке, кому-то — о провокации против местных спекулянтов, кто-то полагал, что обеспечивает техническую часть очередного ведомственного мероприятия. Легенда должна была быть убедительной, лестной, не вызывающей тревоги. И даже если на каком-то этапе человек начинал понимать, что дело принимает скверный оборот, назад дороги уже не оставалось. Психика цепко хваталась за спасительную мысль: «Мне приказали — я выполнил. Остальное решают другие».

***

Декабрь 1958 г, г. Свердловск Город жил ранними сумерками и снегом, который к вечеру превращался в сизую влажную кашу, а ветер с Исети пробирал даже через плотное драповое пальто. В служебном кабинете на втором этаже было тепло, накурено и душно. На краю стола темнела бутылка «Двина», рядом лежала тонкая папка с несколькими машинописными листами. Тот, кого исполнители называли Куратором, стоял у окна, чуть отвернувшись к чёрному стеклу. В отражении тускло белели его виски и огонёк папиросы. Он курил спокойно, без суеты, как человек, давно привыкший держать раздражение при себе. Второй держался немного поодаль. Один из тех надёжных людей, которых редко замечают и почти никогда не запоминают — именно поэтому подобные поручения обычно и доставались им. Исполнительный, осторожный, достаточно умный, чтобы понимать, когда не стоит задавать вопросы. — Ну что? — спросил Куратор, не оборачиваясь. Собеседник вынул из внутреннего кармана сложенный лист и только тогда подошёл к столу. — Ректор отработал идеально. Парень считает, что ему крупно повезло. — Он развернул список. — В группе Слободин, Дубинина… остальные. Всё, как просили. Куратор взял лист, прошёлся глазами по списку, едва заметно шевеля губами, затем опустился в кресло. Пружины тихо скрипнули под тяжестью его корпуса. — Ну, признавайся, — проговорил он с некоторым оживлением. — Как ты так чисто сработал? Я думал, придётся полгорода перетряхнуть, людей подсовывать, лишний раз светиться. А тут… — он постучал пальцами по бумаге, — почти готовая подборка. Даже девочки подходящие. Как ты их так аккуратно собрал? Человек усмехнулся краем рта, повертел в пальцах папиросу, но закуривать не стал. — Если честно, товарищ полковник, я почти ничего и не делал. Само собралось. Куратор слегка приподнял бровь. — То есть? — Дятлов слишком заметный. Как только стало известно, что он идёт, вокруг него сразу начали собираться свои. Ректор только аккуратно подсказал пару фамилий — для представительности, как он это понимает. Чтобы группа выглядела… перспективно. А дальше они всё сделали сами. Яркие, толковые, из хороших семей. — Он чуть пожал плечами. — Даже лучше, чем мы рассчитывали. На несколько секунд в кабинете стало тихо. За окном ветер бросил пригоршню снега в стекло. Куратор снова посмотрел на список. — Отлично, — произнёс он наконец. — Значит, дальше — по плану. Он затушил папиросу и добавил почти равнодушно: — Всё подчистую. Чтобы потом не пришлось возвращаться и исправлять чужую неаккуратность. Собеседник кивнул; улыбки на его лице уже не было. — На месте работать осторожно. Без самодеятельности, — продолжил Куратор, слегка понизив голос. — Всё должно выглядеть как дело рук этих чумов. — Не подведут, — ответил тот жёстко и коротко.

***

Январь 1959 г, Москва За окнами густо валил снег. Табачный дым медленно расползался по кабинету сизыми слоями, смешиваясь с запахом крепкого кофе и водки. Уже знакомый Товарищ С. сидел вполоборота к столу и лениво помешивал ложечкой сахар. Напротив расположился Товарищ П. — грузноватый, уверенный в себе мужчина с почти барским лицом. Он сидел свободно, чуть развалившись в кресле, будто находился здесь не по приглашению, а по праву человека, давно допущенного к тем решениям, о которых другие знали лишь по слухам. В его медлительных движениях и ленивой манере держать стакан чувствовался не чиновничий комфорт, а опасная уверенность человека, который слишком часто выходил сухим из воды. — Ты же понимаешь, что это не просто инцидент, товарищ полковник, — произнёс Товарищ С., не поднимая глаз от чашки. — Это должно стать событием. Таким, чтобы даже в Москве начали шептаться. Товарищ П. коротко усмехнулся: — Я понял. Матери будут кричать на площадях. Чтобы весь Урал плакал. — Не Урал. Весь Союз. Чтобы уже не смогли отмахнуться. Он наконец отложил ложку и потянулся за стаканом. Товарищ П. качнул головой, будто смакуя собственную мысль. — Хрущёв так любит повторять: «Дружба народов нерушима»… — он негромко, сдержанно рассмеялся. Смех вышел неприятный, короткий. — Интернационализм, который режет глотки советским студентам. Красиво! — Не «красиво», а действенно. Пока он кукурузу сажает и армию режет, кто-то должен напомнить, чем заканчиваются подобные эксперименты. Народ сам попросит твёрдой руки. А мы будем рядом. Готовые. Товарищ П. некоторое время молчал, глядя в гранёный стакан, где мутно дрожал свет настольной лампы. — А если всплывёт… Собеседник не дал ему договорить. — Не всплывёт, — сказал он резко. — Потому что мы не Берия. Мы продолжатели. Просто… немного поможем истории. На мгновение в кабинете стало слышно, как ветер толкает снег в оконные рамы. Товарищ С. поднял стакан. — За здоровье операции, товарищ полковник! Они негромко чокнулись. — В интересах народа. — Разумеется. В их кругу это слово давно означало не тех, кто стоял в очередях и мёрз на остановках. «Народом» между собой называли вполне конкретную часть общества — ту, что помещалась за этим столом и ему подобными. Остальные входили в это определение лишь по необходимости. — А если всё-таки… что-нибудь непредвиденное? — спросил Товарищ П. Хозяин кабинета медленно откинулся на спинку кресла. Некоторое время он молчал, вертя в пальцах незажжённую папиросу, словно вопрос требовал серьёзного обдумывания, хотя по выражению его лица было ясно: ответ у него готов давно. — Например? — наконец произнёс он и едва заметно усмехнулся краем рта. — Духи гор? Второй коротко взглянул на него, но ничего не сказал. — Бросьте, — продолжил он устало. — Мы не в этнографической экспедиции. — И всё-таки кажется, слишком многое зависит от случайностей, — после паузы произнёс собеседник. Товарищ С. тихо хмыкнул, словно услышал нечто наивное. — В тайге всегда много случайностей. — Он щёлкнул зажигалкой, прикурил и после короткой паузы добавил: — На то она и тайга.

***

Конец первой части.

Продолжение в профиле.