Cursed to love

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Утро началось с внеплановой катастрофы. Феликс проснулся от того, что телефон разрывался где-то под подушкой, и, судя по яркому экрану, ткнувшему ему в глаз, на часах было девять тридцать семь. Пары начинались в десять. Профессор Ли начинал перекличку ровно в десять ноль одну и славился своим умением запоминать опоздавших на всю оставшуюся жизнь. — Черт, черт, черт, — забормотал Феликс, скатываясь с кровати и одновременно пытаясь натянуть джинсы. Одна штанина застряла, он запрыгал на месте, чуть не рухнул лицом в тумбочку и в итоге все-таки справился, отделавшись лишь ушибленным мизинцем. Плеснул в лицо холодной водой, схватил рюкзак и вылетел за дверь. Сеул встретил его ярким октябрьским солнцем и абсолютным равнодушием к его проблемам. Феликс несся по улицам, лавируя между прохожими, перепрыгивая через лужи, оставшиеся после ночного дождя, и мысленно проклинал все на свете: свою безалаберность, профессора Ли, жесткий график пар, кофейню, в которой он работал допоздна, и, конечно, Хван Хёнджина. Потому что если подумать, во всем виноват именно он. Это он довел его до такого состояния. С этой мыслью, подкрепленной праведным раздражением и недосыпом, Феликс ускорился. Кеды стучали по тротуару, волосы развевались на ветру, рюкзак подпрыгивал за спиной, и он почти успевал. Почти. Еще пара кварталов, еще один поворот, и… Нога встретилась с бордюром. Это был совершенно обычный бордюр — не высокий, не низкий, ничем не примечательный. Но Феликс запнулся о него так, словно он специально вырос перед ним из-под земли, возвышаясь на два метра, не меньше. Мир дернулся, перекосился, и Феликс, не успев даже выставить руки, полетел лицом вперед, прямо туда, где секунду назад никого не было, а теперь, по закону вселенской подлости, кто-то стоял. Этот кто-то был одет в черные брюки. Черные, облегающие, дорогие на вид брюки, обтягивающие очень, очень… знакомые формы. Лицо Феликса встретилось с задницей Хван Хёнджина. Он не совсем врезался, успел чуть-чуть затормозить ладонями, но приземлился достаточно близко, чтобы его нос, губы и практически весь передний фасад физиономии оказались вдавлены в упругую, обтянутую тонкой тканью плоть. От неожиданности и шока он даже не сразу отпрянул, и его мозг, помимо воли, зафиксировал несколько деталей, которые ему совершенно не следовало фиксировать: например, что задница у Хёнджина была до неприличия идеальной. Упругой. Округлой ровно настолько, чтобы вызывать греховные мысли даже в такое неподходящее время. Феликс боролся с соблазном, чтобы не укусить. Это желание, пронеслось в его голове за долю секунды и было немедленно задавлено остатками здравого смысла. Он резко отпрянул, сел на асфальт и поднял глаза. Хёнджин смотрел на него сверху вниз. На лице тут же расцвела улыбка. Медленная, наслаждающаяся, полная того самого ледяного превосходства, которое Феликс уже успел возненавидеть. Он был одет в обычный деловой костюм, хотя называть хоть что-то связанное с Хёнджином «обычным», язык не поворачивался. — О, здравствуй солнце. — издевательски протянул он. — Мне нравится твое новое приветствие. Щеки тут же налились знакомым жаром. — Я… я не… я упал! — запротестовал Феликс, поднимаясь на ноги и отряхивая джинсы. — Это был бордюр! Он просто взял и выскочил из ниоткуда! Я не специально! Я бы никогда… — Конечно, не специально, — согласился Хёнджин, давая понять: он ни на секунду не верит в случайность происходящего. — Ты просто шел мимо, случайно споткнулся и случайно упал лицом ровно в мою задницу. Бывает. — Я правда упал! — взвился Феликс. — С чего бы мне вообще… зачем бы я… это унизительно! — О, я не спорю, — промурлыкал Хёнджин. Феликса затрясло от смущения и злости. Да сколько можно унижаться? Сколько можно краснеть, заикаться, извиняться и позволять вытирать о себя ноги? Если Хёнджин может вести себя так, то чем он хуже? Семьсот лет опыта — не оправдание. Если он хочет играть в игры, что ж, Феликс тоже умеет. Может, не так изящно, не так отточено, но он, черт возьми, не на помойке себя нашел. Он не тряпка. Он, вообще-то, Ли Феликс — студент, исследователь, человек, который умеет вкусно готовить и почти не плачет над неудачами. И он отказывался быть тем, кого можно бесконечно унижать с этой снисходительной улыбочкой. — Знаешь что? — произнес он, и его голос перестал дрожать. — Что? — чуть выгнул бровь Хёнджин. Феликс выпрямился во весь рост, во все свои метр семьдесят два, расправил плечи, вздернул подбородок и состроил самое высокомерное лицо, на которое был способен. Учитывая, что перед ним стоял профессор высокомерия с семисотлетним стажем, задача была не из легких, но Феликс старался изо всех сил. — Ты невозможный, — начал он, и слова полились из него злым потоком. — Ты самодовольный, эгоистичный, бесячий, раздражающий, холодный, как гребаный айсберг, и красивый… — он сделал паузу, переводя дыхание, чтобы не сорваться на поток комплиментов. — Думаешь, что весь мир твоя игровая площадка, потому что ты бессмертный? Что можешь обращаться с людьми, как с игрушками? Ты думаешь, что я буду вечно бегать за тобой, как щенок, и вилять хвостом, что бы ты ни делал? Он сделал шаг вперед и ткнул пальцем в грудь Хёнджина. Твердую, теплую, блядски красивую грудь под тонкой белой рубашкой. Хёнджин отступил на полшага и его бровь изогнулась еще сильнее. — А вот и нет! — продолжил Феликс, звенящим от напряжения голосом. — Я не тряпка. Я человек. Живой, смертный, с кучей своих проблем. И я не позволю тебе больше унижать меня. Если ты хочешь, чтобы я исчез так и скажи. Прямо. Без игр. Без этих твоих хитрых улыбочек и притворных вздохов. Скажи: «Феликс, исчезни». И я это сделаю. Но пока ты этого не сказал я никуда не денусь. И тебе придется с этим смириться. Он замолчал, тяжело дыша. Тирада закончилась не совсем так, как он планировал, но было уже поздно брать слова назад. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали, он смотрел прямо в глаза Хёнджина не отводя взгляда. Впервые за долгое время он не чувствовал стыда. Только облегчение, пьянящее, как глоток свежего воздуха. — Ты закончил? — спросил Хёнджин после долгой паузы, подозрительно мягко. — Нет! — выпалил Феликс. — Я еще не закончил! Ты… ты назвал меня солнышком, а потом выставил за дверь! Ты хотел меня поцеловать, но не сделал это! Говоришь, что я нарушаю твои границы, но сам постоянно нарушаешь мои! Ты думаешь, мне не больно? Думаешь, мне легко смотреть на тебя и знать, что ты никогда не ответишь взаимностью? Думаешь, я не понимаю, что ты просто играешь со мной? Я все понимаю! Я не идиот! Но я все равно здесь, потому что ты… потому что ты… Он запнулся, не в силах закончить фразу. — Потому что я что? — тихо спросил Хёнджин. — Потому что ты стоишь того, — выдохнул Феликс, и его гнев сдулся так же быстро, как и вспыхнул. — Не знаю, почему. Наверное, я правда дурак. Но ты стоишь того, чтобы за тобой бегать. Даже если ты всего лишь смеешься надо мной. Даже если это закончится плохо. Ты стоишь того, чтобы попытаться. Повисла тишина, до звона в ушах. Хёнджин смотрел на Феликса, и его лицо медленно менялось, почти неуловимо, как тает лед на весеннем солнце. — Ты действительно странный, — произнес он наконец, и в его голосе больше не было издевки. — Ты сам только что напал на мою задницу, и тут же начал читать лекцию о своем достоинстве. И, знаешь что, Ли Феликс? — Что? — У тебя неплохо получается. Феликс моргнул, не ожидая такого ответа. Вообще ничего такого не ожидал. — Правда? — Правда, — кивнул Хёнджин и позволил себе улыбнуться. — Большинство людей на твоем месте уже давно бы сбежали или попытались меня убить. Такие люди не редкость, и, поверь, это очень утомительно. А ты ругаешься, споришь, тыкаешь в меня пальцем, и все равно продолжаешь искать моего внимания. И у тебя такое лицо, словно ты сейчас либо расплачешься, либо дашь мне в челюсть. — Я рассматриваю оба варианта, — пробормотал Феликс, губы дрогнули в невольной улыбке. — Выбирай челюсть, — посоветовал Хёнджин. — Слезы я уже видел, а хорошую драку всегда рад посмотреть. Феликс фыркнул. Злость ушла, оставляя после себя странную, легкую эйфорию. Он только что накричал на бессмертное существо. Он только что сказал ему почти все, что думает. И его не испепелили на месте. Не выкинули на проезжую часть. — Ты действительно считаешь, что я того стою? — спросил вдруг Хёнджин. Феликс поднял на него глаза. Хёнджин не улыбался. Он смотрел серьезно, изучающе, словно впервые видел Феликса по-настоящему. — Да, — ответил Феликс просто. — Считаю. Хёнджин помолчал, переваривая это. Затем вздохнул, длинно, страдальчески, в своей обычной театральной манере, и покачал головой. — Ладно, а теперь кыш-кыш, — подтолкнул он за плечи. — ты кажется куда то спешил. Феликс вытаращил глаза. — Пары! — взвизгнул он, вспомнив, куда вообще бежал. — Профессор Ли меня убьет! Он меня отчислит! Он меня… — Беги давай, — перебил его Хёнджин. — И постарайся больше не падать. По крайней мере, пока меня рядом нет. Феликс бежал по улице, чувствуя, как его сердце колотится стуча по ребрам, а на лице, помимо воли, расцветает широкая, совершенно идиотская улыбка. Он опоздает на пары. Его, скорее всего, выставят из аудитории. Профессор Ли будет орать. Но ему было все равно. Потому что он только что сказал все, что думает. И Хёнджин не ушел, а лишь посмотрел на него так, как никогда раньше не смотрел. И это было чертовски хорошим знаком.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Прошло три недели, за которые Феликс успел примерно пятьсот раз прокрутить в голове их последнюю встречу. Каждую ночь, лежа в кровати и глядя в потолок, он заново переживал этот момент: как он упал, как вскочил и начал кричать, как тыкал пальцем в грудь бессмертному существу, как выкрикивал что-то про то, что он не тряпка, не игрушка и вообще… О, господи. О, боже. Каждый раз, когда он вспоминал об этом, его лицо заливалось краской, и он сворачивался калачиком под одеялом, мечтая провалиться сквозь землю. О чем он думал? Какая муха его укусила? Он накричал на Хван Хёнджина. На семисотлетнее бессмертное существо, которое могло испепелить его одним взглядом, если бы захотело. И наговорил ему то, что даже врагу никогда бы не сказал. Серьезно? Кто так говорит? Кто вообще говорит такие вещи? Феликс Ли, вот кто. Феликс Ли — специалист по попаданию в самые нелепые, унизительные ситуации из всех возможных. Именно поэтому он избегал Хёнджина все эти три недели. Не то чтобы совсем. Пару раз он видел его издалека. Один раз в парке, на их скамейке. Второй раз возле музея. И оба раза не смог подойти. Не сейчас. Слишком стыдно. Слишком страшно. Если он подойдет, то сразу же начнет извиняться, и тогда все его попытки отстоять остатки гордости вылетят в трубу. Все, чего он добился той вспышкой ярости — это крошечный, хрупкий момент равенства между ними. Момент, когда Хёнджин посмотрел на него с чем-то похожим на уважение. Если он сейчас придет и начнет лепетать «прости, прости, я не должен был», этот момент будет уничтожен навсегда. Поэтому Феликс просто любовался издалека. И страдал. Но у него была и другая, гораздо более приземленная причина для страданий. Конец семестра. Точнее, конец семестра, это еще полбеды. Настоящей катастрофой была исследовательская работа, которую он должен был представить в этом самом конце семестра. И тема этой работы была… ну, скажем так, если бы Феликс мог выбрать ее сам, он бы выбрал что угодно другое. Даосскую алхимию. Вампирские легенды. Влияние кимчи на корейскую культуру. Что угодно. Но темы распределял профессор Пак — пожилой, рассеянный мужчина с добрыми глазами и садистскими наклонностями, тщательно замаскированными под академическую требовательность. — «Шаманские практики проклятий в эпоху Коре: лингвистический и ритуальный анализ», — зачитал Феликс с листка, который ему вручили, и почувствовал, как его душа медленно, но верно покидает тело. Такое совпадение и специально не придумаешь. — О, отличная тема, — просиял профессор Пак. — Довольно неизведанная. Материала мало, но это же прекрасно. Вам будет где развернуться! Материала было не «мало». Материала практически не существовало. Феликс обшарил университетскую библиотеку, перерыл межбиблиотечный каталог, прочесал интернет на несколько кругов и нашел ровно три с половиной источника. Три. С половиной. Две книги на старо-корейском, которые он едва мог читать, одна монография какого-то японского исследователя 1980-х годов, и наполовину сохранившийся манускрипт, оцифрованный национальным архивом. Все. На всей планете Земля существовало ровно столько информации по шаманским проклятиям эпохи Коре. Блядство. — Профессор Пак, — взмолился Феликс через неделю безуспешных поисков. — Может, я могу поменять тему? Там просто… ну правда ничего нет. Все книги по этой теме писал явно пьяный и душевно больной человек! Он не преувеличивал. Одна из книг представляла собой поток сознания, в котором шаманские ритуалы перемешивались со стихами о красоте полной луны и жалобами на боли в пояснице. Вторая содержала подробные описания проклятий, но все они требовали ингредиентов, которых не существовало в природе и были явно выдуманы для красного словца. Монография японца была сухой и бесполезной. А манускрипт… манускрипт просто обрывался на полуслове, и дальше шло пятно от чего-то, что Феликс очень надеялся, было чаем, а не кровью. — Понимаю ваши трудности, — покивал профессор Пак с выражением притворного сочувствия. — Но в том-то и суть академической работы! Преодолевать трудности. Искать решения. Делать собственные выводы. Такая тема досталась не только вам. Все студенты на курсе получили темы с ограниченным материалом. Посмотрите на Ким Минджу, ей досталась «Ритуальная музыка эпохи Чосон на основе расшифровки барабанного боя». Где, вы думаете, она найдет эти записи? Феликс бросил взгляд на Ким Минджу, сидящую через два стола. У нее были точно такие же поникшие глаза, как у него самого. Блядство дважды. Он попытался хотя бы систематизировать то, что у него было. Составил план. Выписал ключевые термины. Попытался расшифровать стихи про полную луну в надежде, что там скрыт какой-то тайный смысл, связанный с проклятиями. Спойлер. Тайного смысла там не было. Интернет он прошерстил заново. Теперь на английском, корейском, китайском и даже, в отчаянии, на испанском. Ничего. Ноль. Пустота. Все, что он находил, либо не имело отношения к теме, либо было написано ненадежными источниками, либо вело на форумы, где люди обсуждали, как наложить проклятие на бывшего, и Феликс не думал, что профессор Пак примет это в качестве научной литературы. Блядство в кубе. Недели шли, работа не двигалась, и Феликс начал потихоньку сходить с ума. Он больше не спал по ночам. В голову вообще ничего не шло. Все книги по этой теме не давали ровным счетом — ничего. Никакого смысла. Никакой системы. Проклятия описывались по-разному в разных источниках, ритуалы противоречили друг другу, имена шаманов менялись, и единственное, что объединяло все тексты, — абсолютное, глубочайшее отсутствие логики. — Я не сдам, — простонал он однажды вечером, роняя голову на стол в библиотеке. — Я просто не сдам. Меня отчислят. Я вернусь в Австралию с позором. — Тише, — шикнула на него Минджу, не поднимая головы от своих барабанных расшифровок. — У всех все плохо. Смирись. Но смириться Феликс не мог. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями отчаяния и недосыпа, зудела одна навязчивая мысль. Мысль, которую он гнал от себя с самого начала, но которая возвращалась снова и снова, как назойливая муха. Он знал кое-кого, кто жил в эпоху Коре. Кое-кого, кто лично общался с шаманом. Кое-кого, кто был проклят шаманом и, вероятно, знал о шаманских практиках проклятий больше, чем все книги, вместе взятые. Но обратиться к этому кое-кому означало снова его увидеть. И, что еще хуже, признать, что он нуждается в его помощи. Что после всего, он приползает обратно, как побитая собака, и попросит помощи. Это было унизительно. Это было невозможно. Это было… …единственным выходом.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Феликс снова стоял перед дверью пентхауса Хван Хёнджина и стучал. Ладони вспотели, а в рюкзаке лежал диктофон, блокнот, три ручки и тщательно составленный список вопросов. Он был готов умолять. Он был готов торговаться. Он был готов предложить что угодно в обмен на информацию. Дверь открылась. Хёнджин стоял на пороге, босиком, в свободной домашней футболке в темных штанах, и с зубной щеткой за щекой. Несколько долгих, мучительных секунд он молча смотрел на Феликса. Его взгляд скользнул по растрепанным волосам, синякам под глазами, нервно сжатым губам, мятому свитеру, который Феликс, кажется, не снимал уже дня три. — Ну наконец-то, — произнес он вынимая щетку. Феликс моргнул. — Что? — Я думал, ты придешь раньше, — Хёнджин отступил в сторону, освобождая проход. — Три недели это долго даже для тебя. Заходи. Кофе будешь? И, словно это было самой естественной вещью в мире, словно Феликс не врывался в его дом, не прятался за его кроватью и не орал на него посреди улицы, — Хёнджин развернулся и пошел вглубь квартиры, оставляя дверь открытой. Феликс стоял на пороге, чувствуя, как его глаза предательски щиплет от какого-то огромного, волнующего облегчения. — Ты… ты ждал меня? — выдавил он, переступая порог. — Не то чтобы ждал, — донеслось из кухни. — Но предполагал. Ты очаровательно предсказуем, Ли Феликс. Ну так что? Кофе? — Да, — выдохнул Феликс, и его губы помимо воли растянулись в широкую, глупую улыбку. — Кофе было бы замечательно. Феликс осторожно сел на краешек дивана, как будто мебель могла его укусить. Он чувствовал себя неловко и остро осознавал, как сильно бьется его сердце, как горят щеки, как вспотели ладони. Хёнджин опустился в кресло напротив, совершенно расслабленный, и Феликс в очередной раз поразился тому, насколько тот спокоен. Словно не было этих трех недель. Словно не было ничего. — Ты, наверное, гадаешь, зачем я здесь, — хрипло начал Феликс. Он прокашлялся. — Я… мне нужна помощь. — Я понял, — кивнул Хёнджин. — Выглядишь ужасно. Не спал неделю? — Полторы, — честно поправил Феликс. — Хорошо, полторы. И? Феликс сделал глубокий вдох, вытащил из рюкзака свой несчастный список вопросов, диктофон и дрожащими руками положил все это на столик между ними. — Курсовая, — сказал он. — Точнее, исследовательская работа. По шаманским практикам проклятий эпохи Коре. Мне дали эту тему, а литературы практически нет. Ну, то есть, есть, но она… бесполезная. И противоречивая. И вообще, кажется, написанная людьми, которые никогда не видели живого шамана. Он замолчал, переводя дыхание. — А ты видел, — продолжил он тише. — Ты жил в эпоху Коре. Я понимаю, что это очень личное, и что я не должен был вот так врываться, и вообще после всего, что я наговорил тогда на улице, у меня нет права просить о помощи, но я просто… — Ты просто в отчаянии, — закончил за него Хёнджин. — Да, — признался Феликс и опустил глаза. — Я в отчаянии. Работа занимает большую часть оценки за семестр. Если я не сдам, меня могут отчислить. А я… я правда люблю учиться. Это единственное, что у меня получается хорошо. Хёнджин хмыкнул и его губы тронула легкая усмешка. — Ладно, — сказал он. — Помогу. Феликс поднял глаза. Его сердце пропустило удар. — Правда? — Правда. Включай свой диктофон. Спрашивай. Но с одним условием. — Каким? — Никакой цензуры. Ты спрашиваешь — я отвечаю. Даже если ответ тебе не понравится. Даже если он будет… не академическим. Идет? — Идет, — выдохнул Феликс и нажал кнопку записи. Первый час прошел в относительно приличном русле. Феликс задавал вопросы, Хёнджин отвечал — спокойно, развернуто, с той же интонацией, с какой тогда в музее рассказывал о художнике. Он действительно знал невероятно много. Он описал структуру шаманского ритуала в деталях, рассказал о травах, которые использовались для проклятий, о заклинаниях на древнем диалекте, который больше не существовал ни в одном письменном источнике. Феликс писал как одержимый, его ручка летала по страницам блокнота, и он чувствовал настоящий, академический азарт, от которого кровь бежала быстрее. Но где-то после второго часа что-то изменилось. Вопросы Феликса становились все более личными, а ответы Хёнджина все более откровенными. Он начал рассказывать о самом шамане. Но не просто как о фигуре из учебника истории, а как о человеке. О мужчине с черными глазами и длинными волосами, который жил в горах и разговаривал с духами. О том, как они встретились впервые. Как Хёнджин, молодой и безрассудный, забрел в горы во время охоты и наткнулся на его хижину. — Он был красив, — говорил Хёнджин глухо. — Не как обычные люди. По-другому. Как лесной пожар. Как гроза. Я никогда раньше не встречал никого подобного. Он только раз взглянул на меня, и я понял, что пропал. Феликс замер с ручкой в пальцах. Его сердце начало биться быстрее. — Ты влюбился? — спросил он тихо. — Я так думал тогда, — Хёнджин пожал плечами. — Сейчас я не уверен, что вообще знаю, что такое любовь. Но я хотел его. Очень. До одержимости. И я остался в его хижине. Он отпил кофе и замолчал, глядя в окно. Феликс ждал, боясь дышать. — Он учил меня своему искусству, — продолжил Хёнджин. — Но не проклятиям. Этому он меня так и не научил, и, как оказалось позже, зря. Он учил меня видеть духов. Слышать голоса ветра. Понимать язык трав. Это было… волшебно. В самом буквальном смысле этого слова. Я был молод, богат, красив, и весь мир лежал у моих ног, а тут вдруг оказалось, что есть целый пласт реальности, о котором я даже не подозревал. И он открыл его для меня. — А потом? — спросил Феликс, хотя уже знал ответ. — А потом мне стало скучно, — просто сказал Хёнджин. — Я никогда не умел долго удерживать интерес к чему-то одному. Это мой недостаток. Тогда, семьсот лет назад, он был еще сильнее. Я проснулся однажды утром, посмотрел на него и понял, что больше ничего не чувствую. Просто пустота. И я ушел. Феликс сглотнул ком в горле. Он знал эту часть истории от Чанбина. Но слышать ее от самого Хёнджина было совсем по-другому. — А он? — А он проклял меня, — улыбнулся Хёнджин краешком губ. — Не сразу. Сначала он меня искал несколько месяцев. А когда нашел… — он сделал паузу. — Знаешь, что самое смешное? Он проклял меня не в гневе. Он сделал это спокойно, почти нежно с любовью. Он сказал, цитирую: «Звезда моя, да будешь жить ты вечно, пока не полюбишь по-настоящему, но я знаю, что ты не способен. Ты — пустой. И останешься пустым навсегда». — Хёнджин устало вздохнул. — Что-ж, на старо-корейском это звучало лучше… Повисла тишина. Феликс сидел, комкая в пальцах край блокнота, и не знал, что сказать. Ему хотелось дотронуться до Хёнджина, просто коснуться его руки, плеча, чего угодно. — Ладно, — сказал Хёнджин, встряхиваясь и возвращая себе привычную легкую усмешку. — Ты, кажется, хотел академической информации, а не исповеди бессмертного. Давай дальше. Но дальше пошло совсем не в академическом направлении. Феликс спросил что-то о ритуалах соблазнения в шаманских практиках (он сам не понял, как этот вопрос сорвался с его губ). А Хёнджин, вместо того чтобы ответить сухо и по делу, ухмыльнулся и начал рассказывать, правда совсем выходя за рамки темы исследовательской работы. Но боже, как он рассказывал. О французском аристократе в Версале, который учил его придворным интригам. О японском генерале в эпоху Эдо, с которым они провели одну-единственную ночь, зато какую — Хёнджин до сих пор помнил вкус саке на его губах. О танцовщице из Чосона, самой прекрасной женщине, которую он когда-либо видел, и которая научила его тому, что между мужчиной и женщиной можно делать такие вещи, о которых в приличном обществе не говорят вслух. О странствующем монахе из Тибета, который дал обет безбрачия, но нарушил его трижды за одну ночь — и виноват в этом был конечно-же Хёнджин. — Монах? — переспросил Феликс, и его голос сорвался в какой-то писк. — Ты… с монахом? — О, ты бы видел его, — промурлыкал Хёнджин, и его глаза загорелись опасным, хищным блеском. — Он был невероятно гибким. И очень… мотивированным. Феликс подавился воздухом. Его лицо пылало. Его живое, совершенно неконтролируемое воображение услужливо подсовывало картинки: Хёнджин в объятиях незнакомых мужчин и женщин, в разные эпохи, в разных странах, в разных позах. Хёнджин, целующий аристократа. Хёнджин, распутывающий пояс кимоно. Хёнджин, запрокидывающий голову в беззвучном стоне. Он хотел его. Так сильно, что это причиняло физическую боль. Так сильно, что каждое слово Хёнджина отдавалось где-то внизу живота горячей, пульсирующей волной. — У тебя что-то с лицом, — заметил Хёнджин, прерывая свой рассказ о каком-то итальянском художнике эпохи Возрождения, который рисовал его обнаженным. — Что с ним? — выдавил Феликс. — Как будто ты сейчас взорвешься. — Я в порядке, — соврал Феликс, и его голос дал петуха. Хёнджин рассмеялся, откидываясь на спинку дивана, потом подался вперед, сокращая расстояние между ними, и Феликс почувствовал запах его одеколона, смешанный с чем-то теплым, живым. — Хочешь, я расскажу тебе еще? — спросил он, и его голос стал тише, проникая куда-то под кожу. — О том, что я делал с тем художником после того, как он закончил картину? Или о турецком купце, который научил меня искусству прикосновений? Или о двух близнецах из Каира, которые… — Хватит! — взмолился Феликс, зажмуриваясь. — Пожалуйста, хватит. — Почему? — невинно спросил Хёнджин, и его дыхание коснулось щеки Феликса. — Потому что… — Феликс открыл глаза и встретился взглядом с темными глазами напротив. Они были так близко. — Потому что я сейчас с ума сойду. — От чего? — От того, что я хочу быть на их месте, — выдохнул Феликс, и это признание вырвалось из него помимо воли, с кровью, с мясом, с последними остатками гордости, которую он так старательно оберегал последние недели. — Я хочу быть тем, о ком ты рассказываешь. Тем, кого ты вспоминаешь. Тем, кто останется в твоей памяти хотя бы на пару столетий. Я хочу… Он осекся, понимая, что говорит вслух то, что должен был держать при себе. Понимая, что только что вывалил на Хёнджина все, что копилось в нем месяцами. Понимая, что сейчас, скорее всего, будет смех, насмешка, очередная игра. Но Хёнджин почему-то не смеялся. — Ты даже не представляешь, о чем просишь, — сказал он тихо. — Представляю, — прошептал Феликс. — Нет. Не представляешь. Ты видишь только то, что я тебе показываю. Ты не видишь тех, кого я потерял. Тех, кто состарился и умер, пока я оставался молодым. Тех, кто проклинал меня. Тех, кто умолял меня обратить их в бессмертие. Ты видишь романтику, Феликс. А я вижу могилы. Сотни могил. Феликс молчал, чувствуя, как его сердце сжимается от боли. За этого невозможного, бессмертного мужчину, который носил в себе столько потерь, что они уже не умещались в его элегантном, прекрасном теле. — Я не боюсь, — сказал он наконец. — А должен бы, — отозвался Хёнджин. — Ты должен был испугаться еще тогда, на мосту. Когда я прыгнул. Но не испугался. Ты должен был испугаться, когда я приставил нож к сердцу. Но ты упрямо продолжаешь возвращаться. Почему? Феликс поднял на него глаза. В его голове крутились сотни возможных ответов — умных, романтичных, саркастичных, — но он выбрал самый простой. Самый честный. — Потому что я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, что это глупо. Я знаю, что у меня нет шансов. Я знаю, что ты бессмертный, а я нет. Я знаю, что ты играешь со мной. Я знаю все это. Но я все равно люблю тебя. И это не пройдет. Я знаю. Тишина, наступившая после этих слов, была такой глубокой, что Феликс слышал, как бьется его собственное сердце. Хёнджин сидел неподвижно. Его лицо было непроницаемо, но в глазах, где-то глубоко-глубоко, явно что-то творилось. Прошла минута, а может, целая вечность. Затем Хёнджин медленно поднял руку и кончиками пальцев коснулся щеки Феликса. Легко, почти невесомо. Феликс замер, боясь спугнуть этот момент. — Ты глупый, — сказал Хёнджин. — Ты абсолютно, безнадежно глупый, Ли Феликс. — Знаю, — прошептал Феликс, и его губы тронула дрожащая улыбка. — Ты уже говорил. — И ты все равно здесь. — И я все равно здесь. Хёнджин убрал руку и встал с дивана. Прошелся по гостиной, остановился у панорамного окна, глядя на город, залитый вечерним светом. Его силуэт был четким и прекрасным, и Феликс смотрел на него с таким чувством, какое, наверное, испытывают верующие, глядя на иконы. — Мне нужно подумать, — сказал Хёнджин, не оборачиваясь. — Ты… ты сказал много всего. И я не знаю, что с этим делать. Я не привык к такому. Обычно люди не говорят мне таких вещей так открыто и беззащитно. — Я не хочу быть как все, — сказал Феликс. Хёнджин повернулся и посмотрел на него. — Ты и так не как все, — произнес он. — Ты окончательно и бесповоротно двинутый. — Спасибо, — сказал Феликс, и это прозвучало почти гордо. Хёнджин покачал головой и снова отвернулся к окну. — Оставь мне свои вопросы, — сказал он. — Я отвечу на них письменно. Ты получишь всю нужную информацию. А насчет остального… — Да? — Насчет остального я подумаю, — повторил Хёнджин. — Иди домой, солнышко. Тебе нужно поспать. Ты выглядишь ужасно. Феликс собрал свои вещи и направился к выходу. У двери он остановился и обернулся. Хёнджин все еще стоял у окна, но теперь смотрел на него. — Можно я приду завтра? — сказал Феликс. — Хорошо, — ответил Хёнджин. Феликс широко улыбнулся, открыто как умел, без тени страха или стыда, и вышел за дверь. В лифте он прислонился к зеркальной стене и закрыл глаза. Его сердце все еще колотилось где-то в горле, тело все еще горело от невысказанного желания, а губы все еще помнили прикосновение чужих пальцев. Он сказал ему. Он признался. И его не высмеяли. Кажется это была самая большая победа в его жизни.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Октябрь перетек в ноябрь. Вроде бы вот только что деревья горели рыжим и багряным, а теперь стояли голые и небо над Сеулом затянуло серой, безнадежной пеленой. Феликс больше не бегал за Хёнджином. В этом не было нужды. Хёнджин сам начал появляться. Не то чтобы они стали друзьями. Не то чтобы Хёнджин звонил ему по вечерам или приглашал на ужин. Но их встречи перестали быть случайными или, по крайней мере, перестали выглядеть как результат одержимой слежки со стороны Феликса. Теперь они просто… пересекались. Время от времени. В парке, где Хёнджин кормил уток. В книжном магазине господина Кима, где Хёнджин стал появляться чаще, чем раньше (и господин Ким только многозначительно хмыкал в усы, наблюдая за ними). В кофейне, где работал Феликс, Хёнджин мог сидеть часами над одной кружкой кофе, а после оставлял бешенные чаевые. Однажды, когда они сидели в книжном магазине господина Кима, Хёнджин перевернул страницу, но Феликс готов был поклясться, что он уже несколько минут не читает. Его глаза были расфокусированы, губы чуть поджаты — он думал о чем-то, и это что-то, кажется, было связано с Феликсом. — Ты слишком мягкий, — произнес он наконец, словно зачитывал строчку из книги. — Слишком теплый. Рядом с тобой… — он сделал паузу, подбирая слово, — …спокойно. Феликс почувствовал, как внутри разливается мед. Он ничего не ответил, только улыбнулся и вернулся к своей книге. Но в тот вечер он впервые позволил себе подумать: а что, если? Что, если Хёнджин не просто терпит его присутствие? Что, если он тоже что-то чувствует? Что, если эти странные, нежные моменты — не просто игра, не просто прихоть скучающего бессмертного, а что-то большее? Он гнал эти мысли. Он повторял себе, что они опасны. Что он обещал себе не надеяться. Что надежда — самый жестокий враг. Но с каждой встречей Феликс чувствовал, что пропадает. Медленно, неумолимо, с каждым взглядом, с каждой случайной улыбкой, с каждым прикосновением пальцев, передающих стаканчик с кофе. Он тонул в этом человеке, в его голосе, в его историях, в его редких, драгоценных моментах искренности. И выплыть обратно уже не мог.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Дожди шли почти каждый день, и мир за окном выглядел размытым и серым. Феликс почти не спал. Курсовая, работа в кофейне, постоянные мысли о Хёнджине — выматывали его до состояния тряпичной куклы. Но он все равно приходил. Каждый раз, когда Хёнджин звал — а в последнее время он стал звать чаще, — Феликс бросал все и шел. В тот вечер они сидели в пентхаусе. Хёнджин был в настроении говорить — рассказывал о Риме, о Флоренции, о том, как однажды встретил в Венеции кого-то, кто тоже оказался бессмертным, но «с совершенно невыносимо-дурным вкусом на шляпы». Феликс слушал, смеялся, задавал вопросы, и в какой-то момент понял, что они сидят рядом на диване плечом к плечу. Хёнджин замолчал на полуслове и повернулся к нему. — Чего глаза так блестят, — сказал он. — Хочешь плакать? — Нет, это от усталости, — отозвался Феликс. — Не думаю, — Хёнджин покачал головой. — Ты как-то странно смотришь на меня. Словно я самое интересное, что ты когда-либо видел. — Так и есть, — выдохнул Феликс и сам не понял, как эти слова сорвались с его губ. Между ними повисла тишина, какая-то неловкая, скрипучая. Хёнджин смотрел на Феликса, и в его глазах было что-то, чему Феликс боялся дать название. Теплое. Мягкое. Почти… Феликс сглотнул. — Хён, — позвал он тихо. — Я… я должен тебе кое-что сказать. Феликс сделал глубокий вдох. Воздух застрял где-то на полпути к легким. Его сердце грохотало так, что, казалось, Хёнджин должен был его слышать. Его ладони вспотели. Мысли путались. Но он должен был это сказать. Сейчас. Пока момент не ушел, пока этот теплый, мягкий свет в глазах Хёнджина не погас, пока… — Я люблю тебя, — произнес он. — Я знаю, что говорю это уже далеко не в первый раз, и знаю, что это глупо, и вообще не жду взаимности, но я должен был сказать еще раз. Потому что это правда. Я влюбился в тебя еще там, на мосту. Еще до того, как узнал, что ты бессмертный. До всего этого. Я просто увидел тебя — и пропал. И с тех пор пропадаю все сильнее. С каждой встречей, с каждым словом, с каждым твоим взглядом. Я знаю, что я не первый. Я знаю, что я не особенный. Но для меня все это — впервые. И я просто хотел, чтобы ты знал. Он замолчал, переводя дыхание. Его лицо горело, но он не отводил взгляда. Смотрел прямо в темные глаза напротив, пытаясь прочитать в них хоть что-то, хоть малейшее отражение собственных чувств. Хёнджин долго молчал. Его глаза скользили по лицу Феликса, по разгоряченным щекам, дрожащим губам, по блестящим от невыплаканных слез глазам. А потом он улыбнулся. Это была излюбленная Феликсом, нежная улыбка, ради которой он был готов на что угодно. Теплая, мягкая, полная света. Улыбка, которая заставляла сердце биться быстрее и надеяться на невозможное. — Милый Феликс, — ласково произнес Хёнджин. — Ты такой трогательный. Такой искренний. Такой… живой. Он чуть склонил голову набок, и его улыбка стала еще мягче. — Мне очень приятно, — продолжил он. — Правда, приятно. Ты даже не представляешь, как редко мне говорят такие вещи… так, как говоришь ты. Не для того, чтобы что-то получить. Не из страха. Не из жажды прикоснуться к чему-то сверхъестественному. А просто потому, что ты это чувствуешь. Это очень ценно. Я тронут. Он сделал паузу, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на сожаление. — Но, видишь ли, какое дело, солнышко. Мне это не нужно. Мир вокруг Феликса остановился. — Что? — прошептал он, хотя прекрасно расслышал. — Любовь… Такая пошлость, — сказал Хёнджин. — Мне не нужна любовь. Вообще. В любом виде. В любом проявлении. Я не хочу ее, не жду, не стремлюсь к ней. И знаешь, что? Он наклонился чуть ближе, и его голос стал интимным, доверительным, почти заговорщицким. — Я клал на нее. Большой и толстый. Он откинулся на спинку дивана и развел руками, как будто демонстрируя очевидность происходящего. — Пойми, Феликс. Я живу уже очень долго. Я видел, как рушатся империи. Я видел, как горят библиотеки. Я видел, как люди убивают друг друга из-за того, что они называли любовью. Я видел, как они убивают себя. Я видел шамана, который проклял меня, потому что «любил» — и его любовь обратилась в ненависть, как только я ушел. Это болезнь. Помутнение рассудка, которое заставляет людей делать глупости, совершать ошибки. Умирать раньше времени. И знаешь, зачем мне это? Он выдержал паузу и закончил: — Незачем. У меня есть вечность. У меня есть весь мир. У меня есть свобода. А любовь… — он небрежно махнул рукой. — На ней я ставил эксперименты. Много раз. И знаешь, какой результат? Никакого. Она бессмысленна. Феликс сидел неподвижно. Его лицо все еще горело, но теперь — по-другому. Стыд? Унижение? Боль? Все сразу. — Но ты… — начал он, и его голос сорвался. — Ты вел себя… ты говорил… заботился. И я думал… — Я знаю, — спокойно ответил Хёнджин. — И мне правда жаль, если я дал тебе повод для ложных надежд. Я не хотел. Вернее… Он задумался на секунду, и его губы тронула легкая усмешка. — Вернее, хотел. Мне было любопытно. Ты такой… реагирующий. Такой отзывчивый. Такой милый, когда краснеешь. Мне нравится смотреть, как ты тянешься ко мне. Это как… как наблюдать за редким видом бабочек. Ты прекрасен, когда влюблен. Он сделал глоток кофе и добавил: — Но это не взаимно. Прости. У Феликса внутри что-то рухнуло. Что-то большое, тяжелое, что он строил все эти месяцы, — надежда, мечты, вера в то, что он особенный, что он сможет достучаться, что его чувства будут иметь значение. Все это осыпалось грудой обломков, и под обломками осталось только одно — холодная, горькая, отрезвляющая правда. Он был просто бабочкой. Очередным увлечением скучающего бессмертного. Ни больше, ни меньше. — Ясно, — сказал он глухо, неестественно ровно. — Я понял. Он встал с дивана. Ноги были ватными, но он заставил себя стоять прямо. Заставил себя не дрожать. Заставил себя посмотреть Хёнджину в глаза — в эти любимые, невозможные, равнодушные глаза. — Спасибо за честность, — произнес он. — Я… мне пора. — Феликс, — позвал Хёнджин, и в его голосе промелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, беспокойство. — Ты в порядке? — Нет, — ответил Феликс и впервые не улыбнулся. — Я совершенно не в порядке. Но с этим я как-нибудь сам. Он дошел до двери, открыл ее, вышел в коридор. Закрыл за собой дверь. Прислонился к стене и медленно сполз по ней вниз, садясь на холодный пол элитного коридора. Он не плакал. Слез не было. Только сухая, жгучая пустота в груди. За дверью, человек с семисотлетним опытом разбитых сердец сказал ему правду. Дал ему выбор. Отпустил. И самое страшное было в том, что эта правда ничего не изменила. Феликс все еще любил его. Дурак. Безнадежный дурак.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Три дня после признания Феликс не выходил из дома. Он сидел в своей крошечной квартире, укутавшись в одеяло, и смотрел в стену. Не плакал, хотя хотел. Надеясь, что так выйдет вся эта удушающая боль и обида, но все что копилось внутри, все эмоции и чувства, перегорели и уже медленно шаяли угольками в опустевшем сосуде. Теперь осталась только пустота. Сухая, звонкая, бесконечная пустота, которая расстилалась внутри, как выжженная степь. «Мне это не нужно»

«Мне не нужна любовь»

«Такая пошлость»

«Это не взаимно» Он прокручивал эти слова в голове снова и снова, как заезженную пластинку, и каждый раз они ранили заново. Он ожидал такого ответа, он готовился, он знал, на что идет. Но знать и пережить — разные вещи. Он сам во всем виноват. Хёнджин предупреждал его — сто раз, тысячью разных способов. Он не давал надежды. Он не обещал ничего. Он был честен с самого начала, насколько вообще может быть честен тот, кто играет людьми ради развлечения. И все же, все же Феликс продолжал верить. Где-то глубоко внутри, под слоями разума и самозащиты, жила крошечная, упрямая надежда. Надежда на то, что он особенный. Что у него получится. Что бессмертный, уставший от вечности мужчина вдруг посмотрит на него и почувствует что-то. Что угодно. Хотя бы тень, хотя бы отблеск того, что люди называют любовью. Глупо. Бесконечно глупо. На четвертый день он все-таки выполз из квартиры. Грязный, голодный, с красными глазами и твердым решением больше никогда не искать встреч с Хван Хёнджином. Он доделает курсовую, сдаст экзамены, получит диплом. И он будет жить дальше — нормальной, скучной, смертной жизнью, без бессмертных красавцев с ледяными глазами и черствым сердцем. Именно с этим благим намерением он отправился в книжный магазин господина Кима. Нужно было забрать заказанную книгу по пост-ритуальным практикам. Он вошел, звякнул колокольчик, и… Хёнджин как обычно сидел в своем кресле. Феликс замер на пороге, чувствуя, как его сердце делает кульбит и ухает куда-то в пятки. Хёнджин поднял голову от книги, и их взгляды встретились. — Почему не приходил? — спросил Хёнджин, как ни в чем не бывало. — Я был занят, — ответил Феликс ровно, почти холодно. Хёнджин отложил книгу и поднялся из кресла. Он подошел достаточно близко, чтобы Феликс почувствовал знакомый запах сандала и кофе. — Выглядишь хуже чем обычно, — заметил он. — Ну спасибо. — Я серьезно — Он сделал паузу. — Это из-за меня? Феликс хотел соврать. Хотел сказать «нет, конечно, с чего ты взял, я просто много учусь». Но его язык онемел, а глаза предательски защипало. — Да, — сказал он глухо. — Из-за тебя. — Пойдем, — сказал он. — Куда? — Ко мне. Поговорим. — Я не хочу больше разговаривать, — Феликс покачал головой. — Мне хватило прошлого раза. — А я хочу, — настойчиво возразил Хёнджин. — Пожалуйста. И это «пожалуйста» — первое за все время их знакомства — сломало Феликса окончательно.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

В пентхаусе ничего не изменилось. Те же панорамные окна, тот же запах, та же мебель. Феликс снова сидел на диване, чувствуя себя так, словно прокручивал назад запись своей жизни — только теперь он знал, чем эта запись закончится. Хёнджин стоял у окна, глядя на город, залитый вечерними огнями, и молчал. Это молчание затягивалось, становилось невыносимым, и Феликс уже открыл рот, чтобы сказать что-то — что угодно, — когда Хёнджин наконец заговорил. — Я скучал по тебе. Феликс моргнул. Эти слова не укладывались в голове. Они противоречили всему, что Хёнджин говорил раньше. — Что? — переспросил он. — Я скучал, — повторил Хёнджин, не оборачиваясь. — Это странное чувство. Я отвык от него. Обычно, когда кто-то исчезает из моей жизни, я чувствую облегчение. Или ничего не чувствую. А тут… — он повернулся и посмотрел на Феликса, — было неприятно. Пусто. — Ты сказал, что я тебе не нужен, — напомнил Феликс. — Ты мне и не нужен, — согласился Хёнджин. — В том смысле, в каком ты хочешь быть нужен. Мне не нужна любовь. Мне не нужны отношения. Я не хочу привязываться и не хочу обнадеживать. Но… — он запнулся, подбирая слова, — ты забавный. Ты теплый. С тобой интересно. Ты задаешь глупые вопросы и краснеешь, когда я рассказываю о своем прошлом. Ты смотришь на меня, как на чудо, а не как на монстра. И я… — он вздохнул, — я не хочу, чтобы ты исчезал. Он подошел ближе и остановился перед Феликсом, глядя на него сверху вниз. — Поэтому я хочу предложить тебе сделку. — Сделку? — у Феликса внутри все сжалось. — Да. Ты остаешься рядом со мной. Мы общаемся — как раньше. Ты печешь мне кексы, я рассказываю тебе о шаманах и художниках. Но с одним дополнением. — Каким? — Секс. Слово упало как бомба, оглушая Феликса ударной волной. Он замер, чувствуя, как его щеки заливаются краской, а сердце начинает колотиться уже в кончиках пальцев. — Что? — выдохнул он. — Ты меня хочешь, — сказал Хёнджин просто. — Я это вижу. Ты смотришь на меня так с самой первой встречи. Я тоже тебя хочу. Ты красивый. У тебя удивительные глаза. Твое смущение — это самое возбуждающее, что я видел за последние лет сто. Я хочу узнать, какие звуки ты издаешь, когда теряешь контроль. Хочу увидеть, как ты выглядишь без этой дурацкой одежды. Хочу… — Хватит, — прошептал Феликс, зажмуриваясь. Его тело горело. Каждое слово Хёнджина проходило сквозь него электрическим разрядом, скапливаясь где-то внизу живота горячей, пульсирующей волной. — Пожалуйста, хватит. — Почему? — спросил Хёнджин, и его голос был полон опасного, манящего любопытства. — Разве ты не этого хотел? — Хотел, — признался Феликс, открывая глаза. — Но не так. Не… не как сделка. — А как? Как отношения? Как любовь? — Хёнджин покачал головой. — Этого я дать не могу. Да и не хочу. Я могу дать тебе только это — мое общество, мое внимание и мое тело. Пока тебе не надоест. Или пока не надоест мне. — Это неправильно, — прошептал Феликс жалко и неубедительно. — Это честно, — возразил Хёнджин. — Я предупреждаю тебя заранее. Никаких обещаний. Никакой любви. Только дружеские чувства и секс. Все честно и прозрачно. Ты будешь знать, на что идешь. Феликс замер. В висках стучало, а в голове будто на повторе звучали две мысли. Одна — паническая, колючая: «Беги, дурак, он же разобьет тебе сердце вдребезги!» А вторая — тихая, горячая, разливающаяся мурашками по спине: «Но ты ведь хочешь его. До одури, до дрожи в коленках. Соглашайся. Может, ему понравится. Может, он захочет ещё». И в глубине души, там, где вопреки всему теплилась глупая, отчаянная надежда, Феликс уже знал ответ. Знал ещё до того, как Хёнджин вообще открыл рот. — Ты ведь не будешь надо мной смеяться? — выпалил он, и голос прозвучал до ужаса тонко, совсем по-детски. — Не буду, — выдохнул Хёнджин, и в его глазах мелькнуло что-то совсем теплое. — И за дверь не выставишь? Сразу после? — Обещаю, что нет. Феликс облизал мгновенно пересохшие губы, чувствуя, как огнём заливаются щёки, уши, даже шея. — И ты… — он запнулся, набираясь смелости, — будешь… нежным со мной? Хёнджин улыбнулся той улыбкой, от которой у Феликса земля уходила из-под ног, а сердце пропускало удар. — Я буду всем, кем ты захочешь, солнышко. Феликс зажмурился, шумно выдохнул и решился: — Тогда да. Я согласен. Хёнджин протянул руку — длинные изящные пальцы замерли в воздухе, приглашая. Феликс вцепился в них, наверное, слишком быстро и жадно, но ему было плевать. Ладонь Хёнджина была прохладной и гладкой, и от этого прикосновения в животе что-то сладко сжалось. Он поднялся на негнущихся ногах и пошел следом. В спальне было темно и уютно, пахло свежим постельным бельём. У Феликса дрожали колени, но Хёнджин, обернувшись у кровати, перехватил его взгляд. — Тише, малыш. Ты весь дрожишь. Если захочешь остановиться — просто скажи. Я сразу перестану. Честно. Феликс мотнул головой и вдруг, осмелев, шагнул вперёд, привставая на цыпочки. — Не передумаю, — выдохнул он прямо в губы Хёнджину. Тот взял его лицо в ладони — так осторожно, будто держал что-то невероятно хрупкое. Большие пальцы погладили скулы, и Феликс замер, боясь дышать. А потом Хёнджин наклонился и поцеловал его. Нежно, почти невесомо. Просто тёплое, сухое касание губ, от которого у Феликса закружилась голова и он тихо, удивлённо выдохнул, комкая в кулаках ткань рубашки Хёнджина. Хёнджин отстранился ровно на миллиметр, обжигая дыханием его губы. — Как ощущения? — спросил он низко, и голос у него был такой бархатный, что Феликса пробрало до мурашек. — Нервничаю, — признался он, заикаясь, и тут же закусил губу. — Не надо, — шепнул Хёнджин и поцеловал снова. На этот раз по-настоящему. Глубоко, влажно, с напором. Его язык скользнул по нижней губе Феликса, пробуя, дразня, и тот, судорожно всхлипнув, приоткрыл рот навстречу. Их языки встретились, и Феликс тихо застонал, не успев испугаться этого звука, потому что Хёнджин не дал ему отстраниться, сжимая ладони чуть крепче. — Вот так, хороший мальчик, — выдохнул он прямо в поцелуй, и от этой похвалы у Феликса внутри всё перевернулось. Руки Хёнджина скользнули вниз, забираясь под свитер. Феликс послушно поднял руки, чувствуя, как ткань задирается, как прохладный воздух касается обнажившегося живота. Костяшки Хёнджина прошлись по коже, и живот Феликса дрогнул, мышцы сократились сами собой. — Какой чувствительный, — довольно промурлыкал Хёнджин. А потом он опустился на колени. Феликс смотрел сверху вниз на это совершенное лицо, на эти невозможные глаза, и не мог поверить, что всё это происходит с ним. Хёнджин тем временем уже расстёгивал его джинсы. Феликс вцепился пальцами в воздух, не зная, куда деть руки, и в итоге жалко прижал ладони к животу, пытаясь хоть как-то прикрыться. — Не прячься, солнце, — Хёнджин мягко развёл его руки в стороны. — Хочу видеть, как ты смущаешься. — Я не могу, — залепетал Феликс. — Я сейчас умру просто… — Можешь, — перебил Хёнджин с мягкой улыбкой. — А теперь ложись. Феликс рухнул на кровать спиной, и прохладная простыня обожгла кожу, заставив его коротко охнуть. Он лежал полностью обнажённый, краснеющий, дрожащий, а Хёнджин всё ещё был в рубашке и пахнул своим невозможным парфюмом. Это неравенство сводило с ума. Хёнджин навис над ним, опираясь на руки. — Ты весь дрожишь, — заметил он, проводя пальцами по ключицам. — Замёрз? — Н-нет. Просто я… я никогда… — выбил Феликс, мечтая провалиться сквозь землю. — Я знаю, — Хёнджин наклонился и коснулся губами шеи, прямо под ухом, там, где бешено колотился пульс. — Не бойся. Я буду очень, очень хорошим для тебя. Поцелуй был долгим, влажным, тягучим, и Феликс задохнулся, чувствуя, как от этого прикосновения горячая волна прокатывается куда-то в самый низ живота. Губы Хёнджина двинулись ниже — по ключицам, по груди. Каждый поцелуй отдавался в теле, как маленький разряд тока, заставляя выгибаться навстречу. Когда влажный язык коснулся соска, Феликс тонко вскрикнул, совершенно себя не контролируя, и его пальцы сами собой зарылись в шёлковые волосы Хёнджина. — Громче, — прошептал тот, опаляя дыханием влажную кожу. — Мне нравится, как ты звучишь. Феликс закусил костяшку пальца, пытаясь приглушить рвущиеся наружу стоны, но Хёнджин тут же перехватил его руку и прижал к подушке. — Не смей себя затыкать, — попросил он почти умоляюще. — Я хочу слышать всё. И Феликс сдался. Он тихо постанывал, всхлипывал, метался головой по подушке, пока губы Хёнджина скользили по рёбрам, по дрожащему животу, оставляя влажные дорожки на коже, спускаясь всё ниже. Когда Хёнджин поцеловал внутреннюю сторону бедра, задев щекой возбуждённый, истекающий смазкой член, Феликс застонал низко, почти хрипло и вцепился в простыню побелевшими пальцами. — Пожалуйста… хён… — сорвалось с губ прежде, чем он успел понять, о чём просит. — Сейчас, солнце, — довольно выдохнул Хёнджин и наконец взял в рот. Мир исчез. Осталось только это — горячо, влажно, плотно, и язык, творящий что-то невообразимое. Феликс выгнулся дугой, запрокидывая голову, и из горла вырвался самый громкий, самый бесстыдный стон за весь вечер. Хёнджин двигался медленно, мучительно медленно, и Феликс, теряя остатки стыда, начал подаваться бёдрами вверх, насаживаясь глубже. Хёнджин заурчал одобрительно и одной рукой придержал его за бедро, а пальцами второй… Феликс дёрнулся, когда влажное и скользкое коснулось там, где его ещё никто не касался. — О боже, хён, нет, — всхлипнул он, зажмуриваясь до искр из глаз. — Расслабься, малыш, — шёпот Хёнджина прозвучал прямо у чувствительной кожи. — Доверься мне. Больно не будет, обещаю. Феликс закрыл глаза, заставляя себя выдохнуть и просто чувствовать. Один палец, следом второй — секундное распирание, почти сразу сменившееся чем-то новым, странным, но до дрожи приятным. Хёнджин двигался внутри медленно, осторожно, и каждый толчок его пальцев отзывался разрядами удовольствия где-то глубоко в теле. Наконец он отстранился, и Феликс открыл глаза, чтобы увидеть, как Хёнджин раздевается. Медленно, с грацией большого хищника. Пуговица за пуговицей. Рубашка упала, открывая бледную, будто светящуюся в полумраке кожу и рельефные мышцы. Брюки, боксеры — и вот он стоит полностью обнажённый. У Феликса перехватило дыхание. Широкие плечи, узкая талия, и там, внизу — возбуждённый, красивый член, от одного вида которого низ живота скрутило в тугой, горячий узел. — Иди сюда, — сорвался голос у Феликса. Он сам не узнал его — такой хриплый, наполненный желанием. Хёнджин лег сверху, их тела соприкоснулись, кожа к коже. Феликс почувствовал тяжесть чужого возбуждения на своём бедре и задохнулся от остроты ощущений. — Позволишь? — спросил Хёнджин, глядя в глаза. — Мы можем пока остановиться, если… — Да, — выдохнул Феликс. — Да, я хочу. Пожалуйста. Хёнджин жадно поцеловал его и начал входить. Медленно, до умопомрачения медленно. Феликс чувствовал, как его тело растягивается, принимая в себя, как внутри разливается тепло и чувство абсолютной наполненности. Он задержал дыхание, вцепляясь в плечи Хёнджина, и лёгкое жжение почти сразу растворилось в чём-то гораздо большем. — Дыши, — прошептал Хёнджин сорванным голосом. — Не забывай дышать, маленький. Феликс выдохнул и открыл глаза. Над ним Хёнджин, с расширенными зрачками, с румянцем на скулах, с капелькой пота на виске. Прекрасный до боли. И он внутри. От этой мысли Феликс сжался непроизвольно, и Хёнджин глухо, низко застонал. — Блять, — выдохнул он, зажмуриваясь. — Не делай так сразу, солнце. Иначе я долго не продержусь. — А вдруг… ах… я именно этого и хочу? — выпалил Феликс, и его губы сами растянулись в игривой, дрожащей улыбке. Хёнджин усмехнулся и начал двигаться. Плавные, глубокие толчки, от которых Феликс вжимался затылком в подушку и кусал губы. Хёнджин двигался с убийственной, тягучей грацией, и его ладонь скользнула вниз, обхватывая член Феликса в такт движениям. Большой палец прошёлся по головке, и Феликс заскулил. — Нет, я не могу, хён, я сейчас… — он мотал головой, чувствуя, как внизу живота закручивается тугая, невыносимо горячая спираль. — хён, пожалуйста… — Тише, тише, солнце, — Хёнджин приподнялся, заглядывая в лицо. — Что случилось? Тебе больно? — Я… я слишком быстро, — признался Феликс, чуть не плача от переполнявших его эмоций. — Не бойся, — голос Хёнджина был ласковым и тёмным от удовольствия. — Это только начало. Давай, солнышко. Не терпи. Кончи для меня. Он прижался губами к шее Феликса, пальцы на члене ускорили темп, бёдра вбивались внутрь, находя тот самый угол, от которого перед глазами взрывались искры. Феликс закричал — громко, полностью теряя контроль, его тело выгнулось дугой, и мир разлетелся на миллион ослепительных осколков. Он кончил, содрогаясь, сбивая дыхание, чувствуя, как горячие струи пачкают его собственный живот и грудь. Хёнджин замер, давая ему время. Его губы невесомо касались виска Феликса, дыхание было сбитым, неровным, но он не двигался. Просто ждал. — Ты такой милый, — прошептал он через минуту. — Такой красивый. Не могу насмотреться. Он осторожно вышел, и Феликс коротко застонал от внезапной пустоты. Хёнджин поцеловал его в лоб, а потом легко, как пушинку, подхватил на руки и понёс в ванную. Вода была тёплой, почти горячей. Хёнджин поставил Феликса под душ и начал аккуратно намыливать его плечи, спину, спускаясь ладонями по бокам. Феликс стоял, прижимаясь спиной к его груди, чувствуя, как тёплые струи смывают пот, как мышцы постепенно расслабляются, а сознание проясняется. И тут до него дошло. — Подожди, — Феликс напрягся и резко обернулся. — Ты… ты ведь не кончил. — Не кончил, — спокойно ответил Хёнджин, глядя на него ясными глазами. — Но почему? — голос Феликса дрогнул, а в горле встал противный ком. — Я всё сделал не так, да? Я настолько плох? Хёнджин удивлённо моргнул. — Ты что, плакать собрался? — Нет, правда! — по щекам уже потекли горячие, злые на себя самого слёзы. — Ты всё делаешь для меня, такой идеальный, а я даже довести тебя до… — Феликс, стоп, — Хёнджин взял его лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. — Со мной ничего не случится если один вечер я проведу без оргазма. И я со своим бессмертным опытом говорю тебе: это была одна из лучших ночей в моей жизни. — Но ты же… — Сегодня всё было ради тебя, — перебил Хёнджин, большими пальцами стирая слёзы с его щёк. — Смотреть, как ты получаешь удовольствие, как ты раскрываешься и дрожишь — для меня это круче любого оргазма. Честно. И вообще, помнишь? Я обещал быть нежным. — Это как-то нечестно, — шмыгнул носом Феликс, но уголки его губ уже дрогнули в робкой улыбке. — Зато честно, что мне так хотелось, — Хёнджин улыбнулся и поцеловал его в мокрые волосы. — Ты самый удивительный, самый сладкий мальчик на свете, и я получил все, что хотел. А теперь давай спать, ты устал. Он закутал Феликса в пушистое полотенце и отвел обратно в спальню, на свежее постельное белье. Лёг рядом, притянул к себе, обнимая одной рукой и утыкаясь носом в макушку. Феликс прижался к нему, чувствуя, как его переполняет что-то огромное, светлое, бесконечное. Сердце колотилось ровно и сильно, и на губах расплывалась счастливая, совершенно глупая улыбка.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Феликс думал, что привык. За месяц любое чудо становится обыденностью — так ему казалось. Он выучил тело Хёнджина лучше собственного: шея, запястья, внутренняя сторона бёдер — чувствительные точки, по которым его губы двигались уже безошибочно. Выучил запахи: чистый, после душа; тёплый, после сна; терпкий и влажный после секса. Выучил звуки, от довольного выдоха сквозь зубы до того гортанного, низкого стона, который Хёнджин издавал только на самом пике и который каждый раз отзывался у Феликса где-то внизу живота, даже если он просто вспоминал его посреди дня. Шёлковый шарф на запястьях, повязка на глазах, старо-корейский шёпот с непонятными, но пробирающими до дрожи словами — всё это перестало удивлять, став частью их привычного вечера. Он ошибался. Оказалось, Хёнджин просто не давал себе слабины повторяться, и стоило Феликсу подумать, что он знает, чего ждать, как реальность снова выбивала почву из-под ног. Началось всё с самого утра. Даже не с утра, а с пробуждения еще до восхода солнца. Феликс открыл глаза и сразу понял: сегодня что-то будет. Хёнджин сидел на краю кровати, уже одетый в одни только домашние штаны, низко сидящие на бедрах, и просто смотрел на него с ленивой, голодной полуулыбкой, от которой у Феликса сразу пересохло во рту. — Доброе утро, солнце. — Доброе, — выдохнул Феликс, приподнимаясь на локтях. — Ты чего так смотришь? — Думаю, чем бы с тобой сегодня заняться, — промурлыкал Хёнджин и протянул руку, проводя кончиками пальцев по голой груди Феликса. — У меня полностью свободный день. И вся ночь. И я намерен использовать каждую минуту. От этого обещания по телу пробежала жаркая дрожь. Первый раз это случилось прямо в постели, ещё до завтрака. Хёнджин не стал будить его окончательно — просто скользнул под одеяло, развел коленом его ноги и припал губами к внутренней стороне бедра. Феликс застонал, еще сонный, еще толком не соображающий, и запустил пальцы в его волосы. Хёнджин не торопился: целовал, облизывал, прикусывал кожу, подбираясь все ближе, но так и не касаясь там, где хотелось больше всего. Пять минут такой мучительной ласки — и Феликс уже извивался на простынях, комкая их в кулаках и хрипло, сонно умоляя. — Хён, ну пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — раздался из-под одеяла низкий, довольный голос. — Возьми в рот. Я уже… — Попроси красиво. — Пожалуйста, хён, пожалуйста, возьми у меня в рот, я больше не могу… Хёнджин послушался и взял глубоко, сразу до основания, так что Феликс вскрикнул и выгнулся над матрасом. Хёнджин работал ртом так умело, что сопротивляться было невозможно: язык скользил по уздечке, губы плотно обхватывали ствол, одна рука мягко массировала мошонку. Феликс кончил минуты через две — бурно, с криком, содрогаясь всем телом, — и тут же обмяк, переводя дыхание. А Хёнджин вынырнул из-под одеяла, облизнулся и улыбнулся своей невозможной улыбкой. Завтрак был долгим и неспешным. Хёнджин приготовил яичницу с тостами, нарезал фрукты, налил свежевыжатый сок, заварил кофе. Они болтали о какой-то ерунде, смеялись, и Феликс думал, что вот это и есть само счастье — когда тебя пятнадцать минут назад умело довели до оргазма, а теперь ты сидишь на кухне в одной футболке и с аппетитом уплетаешь тост с авокадо. После завтрака Хёнджин велел ему выпить большой стакан воды. — Сегодня будет жарко, — пояснил он с многозначительным прищуром. — Обезвоживание нам ни к чему. — Ты говоришь так, будто мы марафон бежать собрались, — усмехнулся Феликс, но воду выпил. — Считай, что так и есть, — довольно ответил Хёнджин. Второй раз случился в гостиной, на диване. Феликс сидел у Хёнджина на коленях, лицом к лицу, и медленно опускался на его член, под его жадным зачарованным взглядом. Это было мучительно и упоительно: контролировать глубину, темп, чувствовать, как Хёнджин сжимает его бедра все крепче. Его трахали медленно, тягуче, с поцелуями в шею и плечи. Феликс скакал сверху, запрокинув голову, стонал в голос, а Хёнджин шептал ему на ухо всякое — то ласковое, то грязное, — и от этого шепота возбуждение накручивалось всё туже. Он был уже совсем близко, когда Хёнджин вдруг остановился, перехватил его бедра и приподнял. — Погоди. — Что? — выдохнул Феликс, чувствуя, как сладкая спираль внутри замирает на самом пике. — Хён, я сейчас… — Не сейчас, — Хёнджин нежно поцеловал его в лоб. — Потерпи. Это ещё не конец. — Но… — Ш-ш-ш. Отдохни и скоро продолжим. Феликса пересадили на диван, укрыли пледом, дали в руки стакан сока. Хёнджин сидел рядом, поглаживая его по спине, и от его прикосновений мурашки бежали волнами — все тело все еще звенело от нерастраченного возбуждения. — Ну зачем ты сейчас прервался? — загнусавил Феликс потираясь о плед. — Что ты за человек такой? — Я бессмертный, — напомнил Хёнджин невозмутимо. — И у меня огромный опыт. Я могу заниматься этим весь день. А ты — мой сладкий, ещё живой, маленький мальчик — должен научиться растягивать удовольствие. Поверь, к вечеру ты мне спасибо скажешь. Феликс фыркнул, но послушно пил сок. Третий раз, примерно через полчаса, был уже на полу. Хёнджин расстелил плед, уложил его на спину и вошел снова, на этот раз быстрее, резче, закинув его ноги себе на плечи. Угол был такой, что Феликс кричал почти непрерывно, царапая его плечи, и снова был на грани, когда Хёнджин опять остановился. — Нет! — почти взвыл Феликс. — Хён, блять, ты с ума сошел! — Возможно, — согласился Хёнджин и поцеловал его в раскрасневшуюся щеку. — Время обедать. Я заказал доставку. — Ты заказал доставку? В середине секса? — В середине нашего чудесного игрового дня, — поправил Хёнджин. — И кстати, суши уже приехали. Обед был сюрреалистичным. Они сидели на кухне, оба все еще разгоряченные, и ели роллы, а Хёнджин с самым серьезным видом рассказывал о каком-то старом японском мастере, у которого учился готовить рис триста лет назад. Феликс смеялся, качал головой, но чувствовал лишь, как внутри все гудит от нерастраченной, накопившейся энергии. После обеда Хёнджин отправил его в душ, чтобы освежиться. Но как только теплая вода окутала плечи, дверь душевой открылась, и Хёнджин шагнул внутрь. — Четвертый раунд, — объявил он весело, прижимая его к мокрой плитке. На этот раз было быстро и жестко. Хёнджин намылил пальцы, скользнул в него сразу двумя, растянул умело и резко, и вошел, прижимая лицом к стене, пока вода хлестала по спине. Феликс стонал в голос, эхо металось по ванной, и через несколько минут — когда он снова был на грани, на самом краю, — Хёнджин снова вышел. В этот раз Феликс даже не успел возразить, потому что колени подогнулись, и Хёнджин его поймал, закутал в полотенце, понес обратно в спальню. — Отдыхай, — шепнул он, укладывая его на кровать. — Поспи немного. Я разбужу тебя через час. — Ты демон, — пробормотал Феликс, уже проваливаясь в дрёму. — Ты древний, развратный демон. — Я твой древний, развратный демон, — согласился Хёнджин и накрыл его одеялом. Спалось странно: сон был поверхностным, тело все еще гудело, между ног сладко ныло. И когда Хёнджин через час разбудил его поцелуем в плечо, Феликс уже снова был возбужден — так, будто и не было этих бесконечных прерванных подходов. — Кофе? — предложил Хёнджин, подавая чашку. Феликс сел, отпил глоток и уставился на него с вызовом. — Ты собираешься довести меня до конца сегодня? Или планируешь мучить до завтра? — Доведу, — пообещал Хёнджин, и в его глазах мелькнуло что-то такое темное, хищное, что у Феликса перехватило дыхание. — Но сначала ещё кое-что. Пятый раз. Свечи, которые Хёнджин зажёг по всей спальне. Масло с запахом сандала, которое он втирал в плечи, спину, ягодицы, бедра — медленно, методично, пока Феликс не стал скользким и податливым, как нагретый шелк. А потом — пальцы. Только пальцы, долго, бесконечно долго, то внутри, то снаружи, то едва касаясь, то погружаясь глубоко, находя простату и надавливая ровно до той грани, за которой — оргазм. И снова остановка. Но в этот раз Хёнджин не отстранился полностью. Он лег рядом, притянул Феликса спиной к своей груди, обнял, и его все еще твердый, горячий член скользнул между ягодиц, не входя, просто прижимаясь. — Полежим так, — шепнул он на ухо. Феликс дрожал. Его тело было одной сплошной эрогенной зоной. Малейшее прикосновение простыни к коже, малейшее движение Хёнджина позади, его дыхание у затылка, его руки, обнимающие поперек груди — все это поддерживало возбуждение на таком уровне, что казалось, он вот-вот кончит просто от того, что его обнимают. — Хён… — прошептал он жалобно. — Пожалуйста. Я больше не могу. Я сейчас лопну. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Потерпи еще чуть-чуть, солнце. — Зачем ты так со мной? — Потому что я хочу, чтобы твой финальный оргазм был таким, какого у тебя еще не было, — ответил Хёнджин просто. — И чем дольше ты ждешь, тем мощнее это будет. Доверься мне. Прошёл еще час. За окном садилось солнце, окрашивая спальню в золотой и розовый. Хёнджин снова включил свет, принес еще воды, заставил выпить. Потом достал откуда-то шоколадные конфеты и скормил Феликсу две штуки. — Ну вот, — сказал он наконец. — Теперь пора. Он уложил Феликса на спину, на этот раз не торопясь, не дразня — но сохраняя ту самую убийственную плавность движений, от которой у Феликса сносило крышу. Подложил под бедра подушку, развел ноги широко и — наконец-то — вошел. Медленно. Очень медленно. Давая почувствовать каждый сантиметр. Феликс застонал, зажмурился, и из уголков глаз сразу потекли слезы. Все, что копилось весь день, все шесть прерванных финишей, все это сейчас пульсировало внутри него горячей, тугой пружиной, готовой разжаться в любой момент. Хёнджин двигался плавно, совершенно без спешки, почти выходя до конца и снова погружаясь до основания. Его пальцы переплелись с пальцами Феликса, прижали их к подушке над головой. Глаза смотрели прямо в глаза — темные, бездонные, полные какого-то всепоглощающего голода. — Ты готов? — спросил он шёпотом. — Да… господи, да… И он вбился глубоко, под нужным углом, одновременно обхватив налитый, истекающий смазкой член Феликса горячей ладонью и делая всего несколько быстрых, точных движений. Феликс закричал. Оргазм накрыл его, как цунами — сшиб, размазал, вывернул наизнанку. Он кончал так сильно, так долго и так обильно, как не кончал, казалось, никогда в жизни. Тело выгнулось над матрасом дугой, пальцы до хруста сжали пальцы Хёнджина, из горла рвались какие-то слова — то ли мольбы, то ли проклятия, то ли признания в любви. Мир исчез, осталась только эта слепящая, сокрушительная волна наслаждения, которая всё катилась и катилась, не желая отпускать. Сквозь эту пелену он услышал, как Хёнджин тоже застонал — тихо, сдавленно, с тем самым низким гортанным звуком, который означал, что и он наконец достиг пика. Феликс почувствовал, как внутри разливается горячая, пульсирующая влага, и это ощущение растянуло его собственный оргазм еще на несколько бесконечных, дрожащих секунд. А потом — тишина. Только дыхание и два сердца, колотящихся друг о друга. Они лежали на смятых, мокрых простынях, переплетенные, обессиленные, и Хёнджин гладил его по волосам, а Феликс все еще мелко дрожал, и слезы катились по вискам. — Ты в порядке? — прошептал Хёнджин, целуя его в висок. — Это было… — Феликс не мог подобрать слов. — Это… я… у меня нет слов. Это было самое… — Я предупреждал, — в голосе слышалась довольная, почти мальчишеская улыбка. — Чем дольше ждать, тем мощнее финал. — Ты сумасшедший. — И ты меня за это обожаешь. — И я тебя за это обожаю, — эхом отозвался Феликс. Они пролежали так еще долго. Потом Хёнджин принес из кухни фрукты и мороженое, и они ели его прямо в постели, голые и довольные, пересмеиваясь как подростки. Феликс чувствовал, как все тело приятно ноет, как между ног саднит, как внутри разливается теплое, счастливое опустошение. — И часто ты так можешь? — спросил он — Бессмертный, — напомнил Хёнджин, подмигивая. — У меня выносливость и контроль — как у десятка мужчин. — Я это заметил, — Феликс рассмеялся. — Но теперь ты должен мне неделю обычного секса. Без этих твоих «потерпи» и «ещё рано». Просто — нормально, по-человечески. Хёнджин отправил в рот ложечку мороженого и посмотрел на него с притворной задумчивостью. — Договорились. Но через неделю у меня есть ещё кое-что из коллекции. И там, знаешь ли, требуется подготовка… Феликс застонал, уткнулся лицом в подушку и пробормотал: — Я самый везучий человек на свете. — Не спорю, — довольно отозвался Хёнджин и поцеловал его холодными губами между лопаток.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

К сожалению учеба никуда не делать и последний экзамен Феликс сдал в состоянии, близком к клинической смерти. Нет, правда. Три недели зубрежки, две бессонные ночи подряд, гора пустых банок из-под энергетика в мусорном ведре и полное отсутствие солнечного света сделали из него тень человека — бледную, дрожащую, с кругами под глазами, которые уже не скрывал ни один консилер. Он выходил из аудитории, чувствуя, как его мозг медленно, но верно вытекает через уши, и мечтал только об одном — упасть лицом в подушку и не просыпаться ближайшие лет сто. Но перед этим нужно было узнать оценку за исследовательскую работу. — Ли Феликс, — поправил очки профессор Пак. — Ваша работа… как бы это сказать… очень детальная. — Спасибо, — осторожно ответил Феликс. — Слишком детальная, — продолжил профессор, и его брови сошлись на переносице. — Особенно раздел о шаманских ритуалах соблазнения. И подраздел о… — он заглянул в бумаги, — …«техниках стимуляции энергетических центров через физическую близость». С подробными описаниями и пошаговыми инструкциями. Феликс почувствовал, как его лицо начинает предательски розоветь. — Это… это аутентичный материал, — пробормотал он. — Из первых рук. То есть, из надежных источников. — Из надежных источников, — повторил профессор Пак ледяным тоном. — Мистер Ли, я тридцать лет преподаю культурную антропологию. Я видел многое. Но эротический роман, замаскированный под исследовательскую работу, я вижу впервые. Это читается как… как… — он запнулся, подбирая цензурное слово, — …как очень откровенная литература для взрослых, а не как академический текст. Феликс хотел провалиться сквозь землю. Хотел, чтобы пол разверзся и поглотил его. Он знал, что Хёнджин добавил в ответы слишком много… личного. Знал, когда переписывал это в работу, слегка редактируя, но сохраняя суть. Но он был в таком отчаянии от нехватки материала, что решил — профессор просто не заметит. Заметил. — Я… я могу переписать, — выдавил он. — Уже поздно, — профессор Пак вздохнул и поставил оценку в ведомость. — Проходной балл я вам поставлю. Но только из уважения к вашему энтузиазму и потому, что технически вы не нарушили ни одного академического правила. Просто… — он снял очки и устало потер переносицу, — …в следующий раз, мистер Ли, пожалуйста, воздержитесь от превращения исследовательской работы в порнографию. Хотя бы частично. Феликс вылетел из кабинета с пунцовым лицом и твердым намерением больше никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не позволять Хёнджину влиять на его учебу. Хватит. Конец. Финиш. Он получил проходной балл. Он закрыл все экзамены. Семестр окончен. Можно было выдохнуть. Он вышел из здания университета, жмурясь от яркого декабрьского солнца, и первым, что он увидел, был Хван Хёнджин, опиравшийся бедром на капот темно-синего спортивного автомобиля. Машина блестела на солнце, как хищный жук, и выглядела так, словно стоила больше, чем все здание университета вместе взятое. Хёнджин был одет в длинное темно-серое пальто, под которым виднелась черная водолазка, узкие брюки и до блеска начищенные ботинки. Его волосы были собраны в тугой пучок. Солнечные очки скрывали глаза. Несколько студенток, выходивших следом за Феликсом, замерли, переглянулись и начали перешептываться. Группа парней с физкультурного факультета откровенно пялилась. — Поздравляю с окончанием семестра, — произнес Хёнджин, и его голос прозвучал тепло, почти нежно. — Садись. Он открыл пассажирскую дверь — с легким, театральным поклоном, — и этот жест был так невыносимо элегантен, что Феликс услышал, как одна из девушек за его спиной тихо ахнула. Внутри Феликса что-то щелкнуло. И не в хорошем смысле. — Хён, ты совсем? — прошипел он, подлетая к Хёнджину и хватая его за локоть. — Ты зачем сюда приехал?! — За тобой, — ответил Хёнджин так спокойно, словно это было очевидно. — Хотел поздравить тебя с окончанием семестра и угостить ужином. — На этой?! — Феликс ткнул пальцем в машину. — На этой… этой… ты не мог взять такси?! Или просто прийти пешком?! Ты обязан был приехать на космическом корабле стоимостью в мою годовую аренду?! — Это «Зонда Барчетта», — уточнил Хёнджин. — Не космический корабль. Хотя разгоняется как. — Да плевать мне, как она называется! — взвился Феликс. — Люди смотрят! Мои однокурсники смотрят! Вон стоят и фотографируют! Ты понимаешь, как это выглядит?! Хёнджин повернул голову и посмотрел на студентов — небольшая группка девушек действительно стояли с телефоном и, встретившись с ним взглядом, широко улыбнулись и синхронно помахали. Хёнджин помахал в ответ. — О боже, — простонал Феликс, закрывая лицо рукой. — О боже. Завтра весь университет будет знать, что я сел в машину к богатому мужику. — А что в этом плохого? — Что плохого?! — Феликс убрал руку и уставился на него. — Они подумают, что я… что ты… что мы… — Что? — Хёнджин изогнул бровь. — Что мы любовники? Так это правда. — Они подумают, что я завел папика! — выпалил Феликс, срываясь на возмущенный писк. — Что я трахаюсь с тобой за деньги! Что я… содержанка! Мальчик по вызову! Что ты покупаешь мне побрякушки, а я за это… — Во-первых, — перебил его Хёнджин, и его губы тронула издевательская улыбка, — я не покупаю тебе так называемые побрякушки. — Не в этом суть! — Во-вторых, — продолжил он, не обращая внимания на возмущение Феликса, — если тебя так беспокоит материальная сторона вопроса, я действительно могу тебе платить за каждый раз. Если тебе от этого станет спокойнее. Феликс замер с открытым ртом. Его мозг на секунду завис, переваривая услышанное. — Ты… ты сейчас серьезно?! — в момент вспыхнул он стискивая зубы. — Абсолютно, — пожал плечами Хёнджин. — Можешь считать это стипендией. Или грантом. Или компенсацией за моральный ущерб. Выбирай формулировку, которая меньше всего тебя унижает. — Ты невозможный! — выдохнул Феликс. — О, я знаю, — легко согласился Хёнджин. — Ты говорил это уже раз двадцать. Садись в машину, пока твои однокурсники не начали прямую трансляцию. Феликс бросил взгляд на студентов, которые начали собираться в кучки и перешептываться. Затем на Хёнджина — прекрасного, невозможного, стоящего с открытой дверью и выражением вежливого ожидания на лице. — Я тебя ненавижу, — прошептал он. — Конечно, — улыбнулся Хёнджин. — Садись. Салон автомобиля пах кожей и чем-то дорогим, наверное, деньгами, подумал Феликс с горькой иронией. Сиденье было мягким, обволакивающим, и он чувствовал себя в нем как в коконе. Хёнджин опустился на водительское место, захлопнул дверь, и внешний мир тут же исчез. Осталась только тишина, нарушаемая тихим урчанием двигателя. — Куда мы едем? — спросил Феликс. — Ужинать, — ответил Хёнджин, выруливая с парковки. — Я не одет для ресторана. — Ты одет для того, куда мы едем. Они выехали на магистраль. Город проносился за окнами, серый, декабрьский, припорошенный первым снегом. Феликс откинулся на сиденье и впервые за долгое время почувствовал, как его плечи расслабляются. Семестр окончен. Экзамены сданы. Проходной балл получен — пусть с позором, но получен. Можно выдохнуть. — Твоему профессору понравилась моя информация? — спросил Хёнджин, нарушая тишину. — Он сказал, что это читается как эротический роман. — Отлично. Значит, я ничего не перепутал. — Хён! — Что, солнце? Я ничего не мог поделать. Шаманские ритуалы именно так и работали. Если твой профессор ожидал сухой статистики и графиков, он не должен был давать тебе такую развратную тему. Феликс хотел возразить, но понял, что не может. Потому что Хёнджин был прав — работа была честной, основанной на реальных свидетельствах. Просто реальные свидетельства были… ну… откровенными. Ресторан оказался небольшим и уютным, без белых скатертей и официантов с ледяными лицами. Они ели рамен в крошечной забегаловке на окраине, где Хёнджина, судя по всему, знали. Хозяин поприветствовал его кивком и принес две дымящиеся миски, не спрашивая заказа. Феликс набросился на еду так, словно не ел неделю, и Хёнджин смотрел на него с теплым, почти нежным выражением, которое появлялось у него в редкие моменты тишины. Они болтали о пустяках — о погоде, о том, что декабрь в этом году холоднее обычного, о предстоящих каникулах. Никаких глубоких разговоров. Никаких признаний. Просто двое людей, которые… что? Встречались? Спали вместе? Феликс не знал, как назвать то, что между ними было. Но ему было хорошо. Тепло. Спокойно. После ужина они снова сели в машину. За окнами проплывал ночной город, россыпи огней, витрины, светофоры, и Феликс, сытый и разморенный, устроился поудобнее, привалившись виском к прохладному стеклу. Веки налились свинцом. Хёнджин вывел машину на магистраль, и низкое, утробное урчание мотора убаюкивало. Он почти заснул, когда теплая ладонь легла на его бедро. Сначала это было почти невинно: ладонь просто лежала, поглаживая большим пальцем шов джинсов. Феликс не шевельнулся — такое случалось часто. Хёнджин вообще становился невозможно тактильным, когда они долго не виделись, а после ужина в ресторане и целого дня порознь его ладони так и тянулись к Феликсу. Но потом пальцы двинулись выше. К паху. Медленно, совершенно целенаправленно. Феликс приоткрыл глаза и покосился на профиль Хёнджина. Тот смотрел прямо перед собой, на дорогу, и выражение его лица было абсолютно безмятежным. — Хён, — произнёс Феликс с сонной угрозой в голосе. — Ты за рулём. — Да неужели? — отозвался Хёнджин самым невозмутимым тоном, и его пальцы уже нашли пуговицу джинсов Феликса. Ловко расстегнули её. Потянули молнию вниз — медленно, зубчик за зубчиком, и этот звук в тишине салона показался оглушительным. — Хён! Мы на магистрали! — Феликс резко проснулся, глянул на приборную панель и обомлел. — Мы едем сто километров в час! — Двести тридцать, — поправил Хёнджин тоном, каким сообщают прогноз погоды. — Не отвлекай меня. — Я тебя отвлекаю? — взвился Феликс, но голос дал петуха и сорвался, потому что ладонь Хёнджина уже нырнула под резинку боксеров и сомкнулась вокруг его члена. Горячие пальцы обхватили наливающуюся плоть, и Феликс задохнулся на полуслове. — Ты очень громко возмущаешься, — заметил Хёнджин обманчиво спокойно. — Вот это реально отвлекает. Гораздо больше, чем всё остальное. — Тогда убери руку! — Нет. Он медленно двинул пальцами, размеренно, вверх-вниз, вверх-вниз, и Феликс закусил губу до боли, пытаясь не застонать в голос. Тело предало его мгновенно и постыдно: член твердел в чужой ладони, бедра сами чуть раздвинулись, дыхание стало рваным и громким. Салон наполнился запахом его возбуждения, и Феликс точно знал, что Хёнджин чувствует его так же остро, как он сам — все, каждую чертову ноту. — Зачем… — выдохнул он, хватаясь за край сиденья. — Ну зачем ты это делаешь? — Потому что мне нравится, — ответил Хёнджин, не отрывая взгляда от дороги. Одна его рука небрежно лежала на руле, вторая — вытворяла под тканью джинсов такое, от чего у Феликса искры летели из глаз. — Мне все никак не надоест наблюдать за тобой. Ты заводишься моментально, а твое тело всегда говорит мне правду. Язык у тебя дерзкий, но вот тут, — он обвел большим пальцем влажную от смазки головку, — тут все предельно ясно. Феликс застонал, уже не пытаясь сдерживаться. Его бедра дернулись навстречу движению, и стон получился громким, развратным, чужим собственному голосу. — Это… ах… это опасно… — Ни капли, — Хёнджин позволил себе легкую улыбку. — Я знаю эту дорогу наизусть. Ездил по ней еще когда здесь была грунтовая колея для гужевых повозок. Не дрейфь. Большой палец снова прошелся по головке — медленно, с нажимом, размазывая смазку, — и Феликс выгнулся в кресле, затылком вдавливаясь в подголовник. Напряжение скручивалось внизу живота с немыслимой скоростью. — Тише, — промурлыкал Хёнджин. — Не отвлекай водителя. Ты ведь не хочешь, чтобы мы попали в аварию? — Тогда… тогда прекрати… — Я прекращу, когда ты кончишь. Огни ночного города проносились за окнами смазанными полосами. Приборная панель тихо светилась. Двигатель урчал. И пальцы Хёнджина двигались — неумолимо, размеренно, с выверенной силой нажатия, — а сам он даже не повернул головы, только на губах играла та самая ленивая, довольная полуулыбка. Феликс чувствовал, что уже на грани. Близость была такой, что перед глазами всё поплыло. — Хён… пожалуйста… быстрее… Хёнджин хмыкнул — и рука замедлилась. — Нет! — почти взвыл Феликс, вцепляясь в ремень безопасности. — Ну пожалуйста, умоляю, давай быстрее! Он сам слышал, как жалобно прозвучал его голос, но ему было уже плевать. Хёнджин снова дразнил его: движения стали еще медленней, тягучими, почти мучительными. — Что «пожалуйста»? — раздался в темноте салона его низкий голос. — Хён, я сейчас умру, я серьезно… — Я тебе не запрещал, — выдохнул Хёнджин, и его голос вдруг стал хрипловатым, глубоким, обволакивающим, как горячий бархат у самого уха. У Феликса от этого звука всё внутри сладко сжалось, а по позвоночнику растеклось жидкое тепло. — Кончай, солнышко. Отпусти себя для меня… Хочу услышать каждый твой сладкий, срывающийся стон, пока я веду. Дай мне этот звук, малыш. Позволь себе. И Феликс сорвался — мгновенно, жадно, будто этих слов только и ждало его измученное тело. Хёнджин слишком хорошо знал, как на младшего действуют все эти грязные словечки, этот потемневший, властный тон. Они пробивали насквозь, отключали мозг, бросали через край быстрее самых умелых прикосновений. Оргазм накрыл его резко и жарко, как удар тока. Он кончил с громким, сдавленным стоном, закусывая губу и чувствуя, как горячая сперма выплескивается в ладонь Хёнджина, как его тело содрогается раз, другой, третий, а потом безвольно обмякает в кресле. Перед глазами плыли пятна. Сердце колотилось где-то в горле, и он просто сидел, тяжело дыша, глядя в потолок машины невидящими глазами. Хёнджин убрал руку. Из подстаканника появилась салфетка, и он неторопливо вытер пальцы, один за другим. — Вот так, — произнес он довольно. — Теперь ты наконец-то расслаблен. Феликс повернул голову и посмотрел на него. Хёнджин сидел, глядя на дорогу, и на его лице играла та самая самодовольная, невыносимая улыбка. Даже в профиль было видно, насколько он доволен собой. — Кстати, — добавил он, — мы почти приехали. — Куда? — просипел Феликс. — Ко мне, разумеется, — Хёнджин наконец повернулся к нему, и в его темных глазах полыхнул опасный, многообещающий огонь. — Ты ведь не подумал, что я ограничусь дрочкой на магистрали? О, солнышко. Это была только прелюдия. Феликс смотрел на этого невозможного, самодовольного, бесячего мужчину, и чувствовал, как сердце заходится в сумасшедшем ритме. От любви. От абсолютно безнадёжной, глупой, всепоглощающей любви. — Я тебя ненавижу, — прошептал он, но его губы помимо воли растянулись в пьяной, счастливой улыбке. — Конечно, — Хёнджин свернул к своему дому и бросил на него короткий, жаркий взгляд. — Очень убедительно. Феликс закрыл глаза и рассмеялся — тихо, почти счастливо. Каникулы обещали быть интересными.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Сегодня Феликс планировал остаться дома, разобрать хлам в своей маленькой квартирке, постирать вещи, но обстоятельства решили совершенно иначе. Поэтому Феликс стоял у квартиры Хёнджина печальнее обычного. Тот открыл дверь, оглядел его с ног до головы — ссутулившиеся плечи, потухшие глаза, закушенная нижняя губа, — и отступил в сторону, пропуская внутрь. — Что случилось? — спросил он, закрывая дверь. — Кто-то оскорбил твою готовку? — Мою еду никто не оскорблял, — пробормотал Феликс, плюхаясь на диван. — Кроме тебя. — Это было давно, — отмахнулся Хёнджин. — Так что случилось? Феликс вздохнул — длинно, страдальчески, всем телом, — и уставился в потолок. — Мои друзья, — произнес он с таким трагизмом, словно речь шла о смертельном диагнозе. — Они хотят с тобой познакомиться. В комнате повисла пауза. Затем Хёнджин опустился в кресло напротив и изогнул бровь. — У тебя есть друзья? — Очень смешно. — Я серьезно. Ты никогда о них не рассказывал. — Потому что ты никогда не спрашивал, — буркнул Феликс. — И потому что большую часть времени я провожу с тобой. Но да, у меня есть друзья. Сынмин и Минхо. Мы учимся вместе, с Сынмином еще и работаем, ты должен был его видеть. И они… они слышали слухи. Про меня и таинственного богатого мужика на спортивной машине. И теперь они не отстанут, пока не познакомятся с тобой лично. — Никакой я не мужик! — надулся Хёнджин игнорируя основную суть рассказа, — Максимум «молодой человек». — Они думают, что ты мой парень! — добавил Феликс и покраснел. — А разве это не так? Феликс уставился на него. Хёнджин смотрел в ответ — спокойно, без тени насмешки. — Ты сам сказал, что мы не встречаемся. Что это просто секс. — Я сказал «не жди от меня любви», — поправил Хёнджин. — Но «парень» — это социальный ярлык. Он не обязательно подразумевает любовь. Парень может быть просто удобным обозначением. — То есть ты согласен? — у Феликса загорелись глаза. — Согласен на что? — Познакомиться с ними! Притвориться моим настоящим парнем! На один вечер! Пожалуйста, хён, они не отстанут, будут доставать меня все каникулы, они… — Ладно, — перебил его Хёнджин. — Я согласен. Феликс замер с открытым ртом. — Правда? — Правда. — Хёнджин откинулся в кресле и закинул ногу на ногу. — Это может быть забавно. Я давно не изображал «хорошего парня». Последний раз был, кажется, в восьмидесятых. Или в девяностых? Не помню. Но опыт есть. Не волнуйся, я буду безупречен. Феликс смотрел на него, и внутри него боролись два чувства: безмерная благодарность и тихий, нарастающий ужас. Потому что Хёнджин и «безупречен» в контексте «хорошего парня» — это было как доверить лисе курятник и надеяться, что она ограничится осмотром. — Только, пожалуйста, — сказал он жалобно, — не флиртуй с ними. Это мои друзья. Они хорошие. И вообще… — Я буду само очарование, — пообещал Хёнджин с улыбкой, от которой у Феликса по спине побежали мурашки. — И выбери обычную машину пожалуйста. — Чем тебя моя крошка не устраивает? Навевает слишком горячие мысли? — Я просто хочу чтобы ты выглядел самым обычным парнем, чтобы они отстали от меня, а не завалили вопросами еще сильнее. Так что пожалуйста, выбери самую обычную машину. — Как скажешь солнышко, — мурлыкнул Хёнджин, но почему то от этого покорного согласия на душе стало только более тревожно.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Феликс врал себе с самого утра. «Я не волнуюсь», — думал он, меряя шагами гостиную уже в сотый раз. «Подумаешь, познакомить друзей с бессмертным, чертовски горячим парнем, который из всех способов общения признаёт только флирт. Что может пойти не так?» Всё. Всё могло пойти не так. Удержать Хёнджина в узде было задачей со звёздочкой. Тот, конечно, пообещал притвориться хорошим мальчиком, и Феликс верил ему процентов на сорок пять. Ну, может, на шестьдесят. Хёнджин никогда открыто не требовал секса от посторонних людей и в целом мог контролировать себя, когда хотел. Но вот хотел ли он сегодня — большой вопрос. А друзья… О, друзья — это отдельная головная боль. Минхо клялся, что нашёл любовь до гроба, что весь его интерес теперь строго моногамен, и вообще он теперь святой человек. Феликс даже почти верил. Почти. Но Сынмин. Чёртов Сынмин с его либидо размером с грузовик и садо-мазохистскими наклонностями, которые не давали спокойно жить ни одному симпатичному человеку в радиусе двадцати километров. Выглядел он как истинный Чеболь — дорогой костюм, манеры аристократа, улыбка ангела, — но под этим фасадом скрывался хаос. Он перетрахал почти весь универ, а до Феликса не добрался только по одной причине: в тот семестр, когда Сынмин положил на него глаз, у Минхо была особенно блядская фаза после расставания, и он героически принял весь огонь на себя. Спасибо, Минхо. Тяжёлое было время. Клуб выбрали Сынмин и Минхо. Феликс узнал об этом из чата и тут же пожалел. — Клуб? — простонал он, глядя в телефон. — Почему клуб? Почему не кафе? Не ресторан? Не парк, где утки? — Утки, это романтично, — согласился Хёнджин из глубин гардеробной. — Но в клубе темно, громко и никто не услышит мои ответы на неудобные вопросы. Феликс прищурился. — То есть ты просто не хочешь отвечать на вопросы. — Именно, — отозвался Хёнджин, появляясь в дверях. — Сынмин, судя по твоим рассказам, дотошен, а Минхо проницателен. Идеальное штормовое сочетание. А клуб — идеальный громоотвод. Феликс застонал и рухнул лицом в диванную подушку. Потом поднял голову, и его накрыла вторая волна паники. — Хён, у меня нет одежды для клуба. Я не тусовщик. Я ношу свитера. И джинсы. И старые кроссовки. И всё это выглядит так, будто меня выгнали из библиотеки. — Я знаю, — кивнул Хёнджин. — Я видел твой гардероб. Поэтому я всё уже приготовил. Он кивнул на кровать. Феликс повернулся и замер. На покрывале лежали чёрные узкие брюки, шелковая рубашка глубокого бордового оттенка, кожаные ботинки на небольшом каблуке и несколько серебряных цепочек. — Это… мне? — выдавил он. — Нет, папе римскому, — усмехнулся Хёнджин. — Конечно тебе. Размер я знаю. Да иди уже, примерь. Феликс подошёл к кровати на ватных ногах и потрогал рубашку. Шелк скользнул под пальцами — прохладный, почти невесомый, явно стоивший больше, чем его аренда. — Я не могу это носить. — Почему? — Потому что я буду выглядеть как… — он запнулся, заливаясь краской, — …как кто-то, кого хотят трахнуть. Хёнджин улыбнулся — той самой улыбкой, медленной и хищной, от которой у Феликса внутри всё переворачивалось. — Именно. Одевайся. Феликс попытался возразить, но Хёнджин уже сел в кресло, закинув ногу на ногу и всем видом показывая: никуда он не уйдёт. — Ты будешь смотреть?! — Да. — Но это смущает! — Мы занимались сексом с пол сотни раз, — Хёнджин склонил голову к плечу. — Я видел тебя при разном свете, с разных ракурсов, абсолютно без ничего. Но сейчас ты стесняешься переодеться? Это даже лестно. И абсолютно нелогично. Снимай, Феликс. Ворча себе под нос, Феликс стянул свитер, потом джинсы, футболку, и остался в одном белье, чувствуя, как взгляд Хёнджина скользит по его коже — неспешно, оценивающе, с откровенным голодом. — Бельё тоже, — сказал Хёнджин низким, чуть севшим голосом. — Те брюки рассчитаны на голое тело. — Ты издеваешься. — Ни капли. Феликс стянул боксеры и замер, переминаясь с ноги на ногу, — голый, красный, с бьющимся где-то в горле сердцем. Хёнджин смотрел на него так, словно прикидывал, не отменить ли их планы к чёрту, оставить его здесь, разложить на кровати и… — Ладно, — выдохнул Хёнджин с видимым усилием. — Одевайся. Клуб сам себя не посетит. Феликс оделся быстро — пока ему не предложили пойти голым. Брюки сели как влитые, обтягивая бедра и задницу, словно их шили прямо на нем; рубашка струилась по телу прохладным шелком, а ее насыщенный бордовый оттенок делал глаза глубже, а кожу — теплее, почти золотой. Ботинки добавили роста. Цепочки холодили ключицы и ловили свет. Он глянул в зеркало и не узнал себя: оттуда смотрел парень, которого хотелось раздеть. Парень, который точно знает, чего стоит. Сзади подошёл Хёнджин. Чёрный костюм на голое тело, распущенные волосы, подведённые глаза — в полумраке спальни он выглядел как божество. Он встал рядом, встретился с Феликсом взглядом в отражении и чуть улыбнулся. — Ну что, солнышко, — сказал он, беря его за руку. — Пойдем покажется твоим друзьям? Феликс сглотнул и кивнул. Сердце колотилось. Но где-то глубоко внутри ему это даже нравилось.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

В клубе было громко, темно и душно. Басы лупили по грудной клетке так, что сердце перестраивалось под ритм, цветные лазеры резали дымный воздух, а толпа на танцполе двигалась как единый, жаркий, текучий, слегка пьяный организм. Их столик был в VIP-зоне, на небольшом возвышении, отгороженном бархатным канатом, и оттуда открывался вид на весь зал. Сынмин и Минхо уже ждали. Перед ними стояла батарея шотов, наполовину опустошённая, и по тому, как блестели их глаза, было ясно: вечер они начали сильно заранее. — О! — Минхо первым заметил их и выпрямился на диване, чуть не смахнув локтем бокал. — Ого. Вот это. Ого. Его взгляд прошёлся по Хёнджину, и задержался где-то в районе подведенных глаз. Потом он перевёл взгляд на Феликса, оценил бордовый шёлк, узкие брюки, цепочки, и его брови уползли куда-то под чёлку. — Ликс, это ты? — он театрально протёр глаза. — Серьёзно? Ты? — Я, — буркнул Феликс, уже чувствуя, как теплеют щёки. — Ты выглядишь как… — начал Сынмин, прищуриваясь и вертя в пальцах рюмку. — Как кто-то, кого хотят? — любезно подсказал Хёнджин, отодвигая стул для Феликса. — Именно! — Минхо хлопнул ладонью по столу. — Прямо в точку! Я бы сам тебя захотел, если бы был свободен! — Я ему говорил, — Хёнджин сел рядом с Феликсом и небрежно положил руку на спинку его стула. — Но он стеснялся. Полчаса уговаривал. — Почему ты его вообще уговаривал? — удивился Минхо. — Это ты должен был умолять его надеть хоть что-то менее сексуальное, чтобы мы тут все не сгорели от желания. Сынмин тем временем пододвинул к Феликсу шот с чем-то прозрачным и долькой лайма на ободке. — Пей, — скомандовал он. — А то выглядишь как нервная монашка в бикини. — Спасибо за сравнение, — фыркнул Феликс, но шот взял. Водка обожгла горло приятным теплом, и напряжение немного отпустило. Он выдохнул, закусил лаймом и почти сразу потянулся за вторым, который ему уже услужливо пододвигал Минхо. — А это мне нравится, — сообщил Минхо Хёнджину. — Ты ему явно идешь на пользу. Раньше он после первого шота уже прятался под стол и звонил маме. Или мне. Что было ещё хуже, если подумать. — А мне он редко звонит, — заметил Сынмин. — Потому что ты бы тут же предложил ему секс, — отмахнулся Минхо. — Не предложил бы! — возмутился Сынмин, но тут же замолчал и задумался. — Ну, может, только один раз. Для здоровья полезно, тебе ли не знать. — Вот поэтому! — Минхо ткнул в него пальцем. — Из-за таких как ты, у нас клуб психологической поддержки только для тех, кто хочет переспать, а не для тех, кому нужна помощь! Феликс слушал эту перепалку и чувствовал, как с каждым глотком коктейля, который Хёнджин ему заказал — что-то сладкое, розовое и обманчиво безобидное, — его плечи опускаются, а дыхание становится легче. Он даже рассмеялся, когда Сынмин начал в красках описывать, как именно он проводил бы «терапию», а Минхо зажимал ему рот ладонью. — Кстати! — Сынмин вывернулся из захвата Минхо и повернулся к Хёнджину. — Чем ты вообще занимаешься? Кроме того, что выглядишь как ходячая секс-машина? — Инвестициями, — легко ответил Хёнджин, поднося к губам бокал с чем-то тёмным. — У меня большой опыт в долгосрочных вложениях. — В каком смысле? — прищурился Сынмин. — В прямом. Я покупаю активы и держу их. Очень долго. Феликс подавился коктейлем и закашлялся. Хёнджин немедленно похлопал его по спине — заботливо, но с явной искоркой веселья в глазах. — А возраст? — не унимался Минхо, подперев щёку ладонью. — Сколько тебе лет? — Двадцать пять, — ответил Хёнджин, не моргнув глазом. — Врёшь, — немедленно отозвался Минхо. — Я отличу фальшивый возраст. У меня на это нюх. Тебе минимум тридцать, и ты делаешь что-то с лицом. — Увлажняю, — улыбнулся Хёнджин. — И много думаю. Мысли старят. Поэтому я стараюсь думать только о приятном. Когда Минхо и Сынмин на минуту отвлеклись, заказывая ещё одну порцию шотов, Хёнджин наклонился к уху Феликса — так близко, что его дыхание прошлось по коже горячей волной. — Солнышко, давай пригласим твоих друзей к нам. Они такие приветливые. Ты не знаешь, они такие же в постели? Феликс подавился воздухом, закашлялся, схватился за бокал и, отдышавшись, резко повернулся к Хёнджину. Теперь они сидели нос к носу, и в глазах Феликса плескалось праведное возмущение пополам с паникой. — Нет, — прошипел он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Категорически нет. Я не буду спать со своими друзьями. И ты не будешь. И вообще, ты обещал изображать хорошего парня, а хорошие парни не предлагают своему бойфренду групповушку с его друзьями! — Я ещё не предлагал, — возразил Хёнджин с невозмутимым лицом. — Я просто спросил у тебя. Это совершенно разное. — Одинаково! — Ладно-ладно. — Хёнджин с лёгкой улыбкой отодвинулся, поднял руки в примирительном жесте и задумчиво постучал пальцами по столу. Потом снова наклонился ближе, и в его глазах загорелся опасный огонёк, от которого у Феликса всегда сбивалось дыхание. — Значит, насчёт тройничка ты, в принципе, не против. Просто человек должен быть со стороны. Верно? Феликс открыл рот, чтобы сказать «нет», — и закрыл. Потому что Хёнджин смотрел на него в упор: пристально, жадно, с тем невыносимым всезнающим выражением, от которого все аргументы рассыпались в пыль. И врать ему сейчас было совершенно бесполезно. Он знал, что Феликс хочет. Знал, казалось, ещё до того, как сам Феликс это осознал. И отказать ему было невозможно. Феликс никогда не умел. Каждый раз, когда Хёнджин предлагал что-то новое — что-то тёмное, что-то порочное, что-то, от чего у нормальных людей волосы вставали дыбом, — Феликс сначала говорил «нет», а потом всё равно говорил «да». Потому что хотел. Потому что доверял. Потому что с Хёнджином даже самые безумные вещи вдруг начинали казаться… правильными. Он смотрел в эти тёмные, полные огня глаза и чувствовал, как медленно, почти против воли, кивает — едва заметно, одними ресницами. Хёнджин улыбнулся — широко, хищно, довольно. — Хороший мальчик, — прошептал он, и прежде чем Феликс успел что-то возразить, поцеловал его. Это был не скромный поцелуй «хорошего парня». Это был глубокий, влажный, собственнический поцелуй — с языком, с лёгкими прикусываниями нижней губы, — от которого у Феликса пальцы на ногах поджались, а перед глазами поплыли цветные пятна. — Ого! — громким шёпотом прокомментировал Сынмин, который как раз обернулся к столу с новой порцией шотов в руках. — Вот это я понимаю. Ребята, вы там поаккуратнее, тут вообще-то люди! Минхо, стоящий рядом с ним, только присвистнул. Феликс резко отпрянул от Хёнджина, красный как рак, с припухшими губами и совершенно пьяными от поцелуя глазами. Он схватил с подноса первый попавшийся шот, выпил залпом и стукнул рюмкой о стол. — Я вас всех ненавижу, — заявил он без всякой злости, голосом, в котором ещё слышалась дрожь. — Конечно, солнышко, — ласково отозвался Хёнджин, откидываясь на спинку дивана и выглядя при этом до отвращения довольным собой. — Очень убедительно. Минхо заржал в голос и потянул Сынмина за рукав. — Танцпол! — объявил он. — Ликс, ты с нами? Или хотите продолжить? Феликс заколебался, бросил взгляд на Хёнджина. Тот чуть улыбнулся и кивнул в сторону танцпола. — Иду! — решился Феликс и встал из-за стола. Танцпол встретил их жаром и давлением сотни тел. Минхо двигался как бог — он вообще был лучшим танцором курса, и каждая его мышца знала, что делать с ритмом. Сынмин танцевал более расслабленно, со сдержанной ноткой, которая притягивала взгляды сама по себе. Феликс поначалу двигался скованно, но через пару минут музыка захватила и его: он закрыл глаза, позволил басам пройти сквозь тело и просто двигался, чувствуя, как стресс и неловкость растворяются в ритме. — Боже, он умеет! — крикнул Минхо сквозь музыку, хватая его за плечо. — Я думал, ты умеешь только страдать! — Я многогранен! — крикнул в ответ Феликс, смеясь. Когда они вернулись к столику — мокрые, запыхавшиеся, счастливые — Хёнджин сидел на том же месте и лениво помешивал лед в бокале. Он посмотрел на Феликса и его взгляд на секунду стал совершенно голодным. — Ну как, повеселился? — спросил он. — Да! — выдохнул Феликс, падая на стул. — Очень! — Я вижу, — Хёнджин протянул ему стакан с водой и салфетку. — Держи. Феликс послушно выпил и промокнул пот, а Минхо с Сынмином, которые наблюдали за этой сценой, обменялись многозначительными взглядами. — Он его поит, — шёпотом сообщил Минхо. — И вытирает, — добавил Сынмин тоже шёпотом. — И смотрит глазами-сердечками. — Я, кстати, не против, — громко заявил Сынмин, откидываясь на диване. — Если Хёнджин-щи решит нас всех пригласить куда-нибудь. Я свободен. Минхо — нет, но он может просто посмотреть. Или подержать напитки. Минхо отлично держит напитки. — Я тебя убью, — ласково пообещал Минхо. — Это будет прекрасная смерть. Хёнджин смотрел на эту перепалку с явным удовольствием, и Феликс вдруг понял, что он действительно наслаждается, как человек, которому искренне интересны люди вокруг. Это было неожиданно и приятно. — Я хочу ещё коктейль, — объявил Феликс. — Сладкий. И чтобы зонтик был. Малюсенький такой. — Ого, — сказал Минхо. — Феликс заказал коктейль с зонтиком. — Мне хорошо, — подтвердил Феликс. — Мне очень хорошо. Вы все бесите, но я вас люблю. Даже Сынмина. Нет, Сынмина не люблю. Сынмин, ты ужасный. — Я знаю, — скромно ответил Сынмин. Вечер катился дальше — лёгкий, пьяный, наполненный смехом и дурацкими шутками. Сынмин травил байки про универ, Минхо их опровергал, Феликс вставлял редкие комментарии, коктейли сменялись водой, вода — новыми коктейлями. Хёнджин в какой-то момент заказал еду — какие-то немыслимые закуски, от которых даже Сынмин, видавший все, поднял бровь, — и заставил Феликса съесть хотя бы половину. — Ты его кормишь, — констатировал Минхо. — Поишь. Одеваешь. Ты ему парень или папочка? — И то, и другое, — ответил Хёнджин, не моргнув глазом. — В зависимости от настроения. Феликс хотел возмутиться, но понял, что не может — потому что рот был набит какой-то невероятно вкусной брускеттой. И еще ему безумно нравилось ощущать Хёнджина своим парнем. А когда заиграл медленный трек, и Минхо утащил Сынмина танцевать («чтобы ты никого тут не развращал, не-тронь-Ликси-он-теперь-занят»), Хёнджин протянул Феликсу руку. — Потанцуем? — Ты танцуешь? — удивился Феликс. — Я бессмертный. Я умею всё. — Даже медленный танец в клубе? — Особенно медленный танец в клубе. Феликс вложил ладонь в его руку и поднялся. Они вышли на танцпол, и Хёнджин притянул его к себе — бережно, но крепко, одну руку положив на талию, вторую — на спину, чуть ниже лопаток. Феликс обнял его за шею и вдохнул знакомый запах сандала и расслабился. Они двигались медленно, совсем не в ритм музыке, но это было неважно. — Ты сегодня был хорошим, — прошептал Феликс ему в плечо. — Почти не флиртовал с Минхо. Только один раз. Может, два. — Три, — поправил Хёнджин. — И с Сынмином тоже три. — С Сынмином — четыре. Он в моем вкусе. — Обидно вообще-то. — ударил Феликс кулаком в чужую грудь. — Многие в моем вкусе, солнце. Парни, девушки, рыжие, блондины. А особенно такие милые и одновременно бесстыдно горячие парни, как ты. Феликс фыркнул и уткнулся лбом в его плечо. — Ты невозможный. — Я стараюсь. Они потанцевали ещё немного, а потом Хёнджин сказал, что им пора — Феликс устал, хоть и не признаётся, и вообще завтра будет тяжёлый день. Феликс слабо возразил, но зевнул прямо посреди спора, и Минхо, который вернулся к столику, немедленно заявил: — Домой! Немедленно! Он зевает — значит, через пять минут будет спать лицом в салате. Я знаю этого человека. — Мы проводим, — начал Сынмин, но Хёнджин покачал головой. — Я сам. Спасибо за вечер. Вы были прекрасны. Оба. Почти так же прекрасны, как Феликс. — Почти? — переспросил Минхо с притворной обидой. — Феликс — вне конкуренции. Но вы на пьедестале. — Ладно, — смилостивился Минхо. — Забирай своего парня. И корми его, укладывай спать. И… ну, ты понял. — Понял, — Хёнджин улыбнулся, обнимая Феликса за плечи. Они вышли из клуба в прохладную ночь. Снег тихо падал на тротуар, и огни фонарей дробились в нем, делая мир похожим на открытку. Феликс глубоко вдохнул морозный воздух и почувствовал, как алкогольное тепло сменяется приятной, чистой усталостью. Он прислонился к плечу Хёнджина и улыбнулся. — Хороший вечер, — сказал он. — Он еще не закончился, — отозвался Хёнджин, и в его голосе Феликсу почудилось что-то… многообещающее. Хёнджин открыл пассажирскую дверь машины. Феликс сел, пристегнулся и только собрался сказать что-то про Минхо и его парня, как заметил движение на заднем сиденье. Там кто-то сидел. Парень. Заметно старше Феликса. Со светлыми, почти серебристыми волосами, падающими на лоб мягкой челкой. С широкими скулами, пухлыми губами и лисьим разрезом глаз, в которых горел веселый, лукавый огонек. — Привет, — сказал парень звонким голосом с легким незнакомым акцентом. — А ты, наверное, Феликс? Хёнджин много о тебе рассказывал. Феликс замер. Перевел взгляд на Хёнджина, который уже опускался на водительское сиденье с совершенно невозмутимым лицом. — Хён, — произнес Феликс медленно, чувствуя, как ритм сердца ускоряется. — Кто это? Хёнджин завел мотор, повернулся к нему и улыбнулся. — Солнышко, знакомься. Это Ян Чонин. Он любезно согласился поучаствовать в том, о чем мы говорили. Ты кивнул в клубе — помнишь? Я спросил, ты ответил «да». И я всё подготовил. — Когда ты успел?! — Пока ты танцевал, — Хёнджин пожал плечами. — Чонин мой очень старый друг. Я написал ему, он приехал. Все просто. — Я всегда рад помочь, — вставил Чонин с заднего сиденья и весело помахал Феликсу. — Особенно когда Хёнджин говорит «будет весело». А ты правда очень симпатичный. Он не преувеличивал. Феликс открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты в порядке? — голос Хёнджина вдруг стал мягче. — Если ты передумал — только скажи. Я отвезу Чонина в отель и мы поедем домой. Никакого давления. Он смотрел на Феликса — внимательно, без насмешки, с той самой редкой нежностью, которая пробивалась сквозь всю его хищную браваду. Феликс оглянулся на Чонина. Тот улыбался — открыто, дружелюбно, совсем без угрозы. Перевёл взгляд на Хёнджина — на его терпеливое, спокойное ожидание. Вспомнил, как хорошо ему было весь вечер, как он чувствовал себя желанным, ценным, любимым. И выдохнул. — Поехали, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я хочу попробовать. — Хороший мальчик, — произнёс он и нажал на педаль газа.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Пентхаус встретил их тишиной и мягким светом — Хёнджин зажёг только торшер у дивана и пару свечей на журнальном столике, и комната наполнилась тёплым, золотистым сиянием. Чонин вошёл следом, скинул ботинки у двери, с наслаждением пошевелил пальцами в носках и огляделся с видом человека, который был здесь не впервые. — У тебя всегда было отличное чувство стиля, — заметил он, проводя ладонью по спинке кресла. — Помню твою квартиру в Париже. Та была… более декадентской. Бархат, позолота, голые нимфы на потолке. — Париж всегда навевает на меня запустение, — отозвался Хёнджин, развязывая шнурки на ботинках. — Сейчас мне больше нравится минимализм. Меньше вещей — меньше воспоминаний. — А по-моему, ты просто стал ленивым, — хмыкнул Чонин и начал расстегивать рубашку с той же непринужденной легкостью, с какой другие разворачивают конфету. Феликс, все еще стоящий у двери, переводил взгляд с одного на другого и чувствовал, как в животе порхает целая стая бабочек, от возбуждения, смешанного с остатками алкоголя. Коктейли все еще гудели в крови приятным, чуть звенящим теплом. — Так, — Хёнджин подошел к нему и взял за плечи, заглядывая в глаза. — Сначала вода. — Что? — Вода. Ты выпил в клубе. Если мы сейчас начнем без водного допинга, через десять минут у тебя будет кружиться голова, и не от удовольствия. Садись. Он усадил Феликса на диван, вручил ему большой стакан воды с лимоном и ушел на кухню. Чонин, уже успевший остаться в одних брюках, плюхнулся в кресло напротив и весело подмигнул. — Заботливый, да? — сказал он. — Раньше он таким не был. Честное слово, я помню времена, когда Хёнджин после секса даже полотенце не предлагал. Просто вставал и шел читать стихи. — Стихи? — переспросил Феликс, отпивая воду. — Бодлера. В оригинале. Абсолютно голый. И ты должен был сидеть и слушать, потому что уйти было неловко. — Чонин сделал трагическое лицо. — Ты не представляешь, через что я прошёл. — Я все слышу, — раздался голос Хёнджина из кухни. — Я на это и рассчитывал! — крикнул Чонин в ответ. Через минуту Хёнджин вернулся с огромным подносом. На нем обнаружились нарезанные фрукты, несколько видов сыра, крекеры, виноград и три бокала с чем-то искрящимся. — Перекусим, — сказал он тоном, не допускавшим возражений. — У нас впереди долгая ночь. Тебе нужны силы. — Нам, — поправил Феликс. — Тебе в первую очередь, — Хёнджин сунул ему в руку виноградину. — Ешь. Они устроились на диване — Чонин забрался с ногами, Хёнджин сел рядом с Феликсом, положив руку на спинку за его плечами, — и следующие полчаса ели фрукты, болтали и смеялись. Чонин травил байки из их общего с Хёнджином прошлого — про бал в Венеции, где они оба изображали братьев-аристократов и чуть не спалились из-за того, что Чонин не знал, какой вилкой есть рыбу; про ночь в Берлине, когда Хёнджин проиграл спор и неделю ходил в парике; про то, как однажды они пытались научить друг друга своим родным языкам и в итоге просто напились. Феликс слушал, жевал виноград и чувствовал, как напряжение уходит. Алкоголь из клуба плавно сменялся приятной расслабленностью, а смех Чонина, такой звонкий и заливистый — оказался заразительным. В какой-то момент он поймал себя на том, что сидит, привалившись к плечу Хёнджина, и лениво улыбается. — Ну вот, — сказал Хёнджин, убирая с его колена виноградную веточку. — Теперь ты расслаблен. Готов двигаться дальше? Феликс поднял голову и встретился с ним взглядом. В темных глазах горел огонь — горячий, голодный, но все еще нежный. — Готов, — ответил он. Они даже до кровати толком не дошли — Хёнджин щелкнул ночником у изголовья, и по комнате разлился теплый, медовый полумрак, в котором кожа сразу становится золотой, а взгляды — откровеннее. Чонин стянул брюки, сверкнул глазами и забрался на смятые простыни, устраиваясь среди подушек как в собственном королевстве. Феликс залип. Серьёзно, тупо залип — потому что это тело хотелось разглядывать: стройное, гибкое, с перекатами мышц под бледной, будто светящейся кожей. Чонин перехватил его взгляд, хмыкнул и потянулся, как довольный хищник, поигрывая бровями. — Нравится? — мурлыкнул он. — Так потрогай. Я не кусаюсь… ну, если не просить. Хёнджин, ты же не против? — Начинай уже, — голос Хёнджина прозвучал низко, с легкой хрипотцой, и Феликс почувствовал подталкивающую ладонь на своей пояснице. — Только не увлекайся. Я тоже хочу. Феликс и ответить не успел — Чонин подался вперед, схватил его за запястья и втащил на кровать одним плавным движением. Они оказались нос к носу, дыхание смешалось, и Феликс уловил запах сладкой вишни, теплой кожи, чего-то пьянящего, от чего кровь быстрее побежала по венам. Чонин смотрел на него снизу вверх, в раскосых глазах плясали бесенята, губы изогнулись в усмешке. — Привет, сладкий, — выдохнул он прямо в губы. — Давай знакомиться… поближе. И поцеловал. Совсем не так, как Хёнджин — тот целовал глубоко, с напором, а Чонин… Чонин играл. Легко, дразняще, пробуя губы Феликса на вкус, как любимое лакомство — прикусывал нижнюю губу, тут же зализывал, скользил языком, и от этой игривой, поддразнивающей манеры у Феликса сорвало крышу. Он застонал в этот наглый рот, чувствуя, как в паху тяжелеет, как по телу разливается горячая волна нетерпения. Он запустил пальцы в серебристые волосы и притянул Чонина ближе, углубляя поцелуй с голодным рычанием. Чонин отстранился на секунду, губы блестели, в глазах — чистый восторг. — Ого, а ты горячий, — он облизал губы. — Мне нравится. Сзади послышалось тихое «хороший мальчик», и сильные руки скользнули по бедрам Феликса, расстегивая пуговицу, стягивая брюки одним движением. Прохлада коснулась возбужденной плоти, и Феликс всхлипнул, когда его спиной прижали к горячей груди Хёнджина. — Ты уже мокрый, — выдохнул Хёнджин ему в ухо, и от его голоса по позвоночнику пробежали мурашки. Он провел пальцами по головке, собирая выступившую смазку, и показал Чонину. — Знаешь мои слабости Хван, — Чонин приподнялся на локте, разглядывая откровенно, с азартом. — Можно мне попробовать? — Спроси его. Чонин заглянул Феликсу в глаза — притворно-серьёзный, только в уголках губ дрожит усмешка: — Феликс, можно я отсосу тебе? Пожа-а-алуйста. От этого «пожалуйста», сказанного таким воркующим, интимным тоном, у Феликса перехватило горло. Язык не слушался — он просто кивнул, и Чонин, довольно сверкнув глазами, скользнул вниз и взял в рот. Это было… совсем по-другому. Хёнджин делал это мастерски, отработанно, а Чонин сосал жадно, немного хаотично, постанывая так, будто это он получал удовольствие, будто член Феликса был самой вкусной вещью на свете. Он то заглатывал до горла, то отстранялся, чтобы обвести головку языком, взглянуть снизу затуманенными глазами и снова насадиться ртом с влажным, непристойным звуком. Феликс застонал в голос, вцепляясь в серебристые пряди и подаваясь бедрами навстречу. — Блять… Чонин… — выругался он. — Не дай ему кончить, — предупредил Хёнджин, и его смазанные пальцы уже скользили между ягодиц Феликса, лаская. — Мы только начали. — Я в порядке, — Чонин оторвался на миг, с губ свисала ниточка слюны. — Просто он такой вкусный. Ты говорил, но я не думал, что настолько. Хёнджин хмыкнул, и первый палец вошел внутрь — медленно, по фалангу. Феликс задохнулся, закусывая губу до боли. Ощущения накрывали волнами: горячий рот Чонина, размеренное движение внутри, дыхание Хёнджина на шее. Второй палец скользнул легче, и Хёнджин нашел ту самую точку — Феликса выгнуло, из глаз посыпались искры. — Теперь ты, — скомандовал Хёнджин тоном, от которого хотелось подчиняться. — Чонин, переворачивайся. Солнышко, готов? Сейчас ты войдёшь в него, а я — в тебя. — Да-а-а… — выдохнул Феликс, уже почти не соображая. — Да, пожалуйста… да… Чонин с влажным звуком выпустил его изо рта и перевернулся на спину одним текучим движением, раздвигая ноги с такой естественной, гибкой грацией, что у Феликса пересохло во рту. Раскрасневшийся, губы припухшие, зрачки на пол-лица — он смотрел снизу и тянул руки. — Иди ко мне, — позвал низким, тягучим голосом. — Хочу чувствовать тебя внутри. Давай, Феликс. Хёнджин помог устроиться — и вот Феликс нависает над Чонином, видит бисеринки пота на груди, чувствует жар его тела, а сзади пальцы Хёнджина продолжают растягивать, на грани удовольствия и пытки. — Возьми, — Чонин вложил тюбик смазки в ладонь Феликса, пальцы чуть дрожали от нетерпения. — Подготовь меня сам. Хочу твои пальцы. Не бойся, сладкий. Закусив губу от усердия, Феликс выдавил прохладный гель на пальцы и потянулся вниз. Первый палец вошел в тугое, горячее нутро, и Чонин застонал — громко, искренне, не сдерживаясь ни капли. Его тело приняло с готовностью, и Феликс, осмелев от такой отзывчивости, сразу добавил второй. Чонин выгнулся дугой, вцепляясь в плечи. — Да-да-да, вот так, — простонал он. — Быстро учишься, хороший мальчик. — Не бойся, я рядом, — шепнул Хёнджин на ухо, только для Феликса. Его ладонь обхватила член Феликса, направляя. Головка мазнула по скользкой, жаждущей плоти Чонина, и Феликс, пьяный от возбуждения, вошёл. Мир сжался до ощущения — горячо, туго, невероятно. Чонин застонал ему в плечо, ногти царапнули спину, и от этой боли, смешанной с удовольствием, Феликс чуть не кончил сразу. Он замер, чувствуя, как пульсирует внутри этого тесного, идеального жара. — Двигайся, ну же, — Чонин толкнулся бедрами навстречу. — Я не стеклянный. И тогда Хёнджин вошёл в Феликса — одним глубоким, выверенным толчком. Феликса прошибло. Его тело оказалось зажато между двумя точками давления и он закричал, уткнувшись в изгиб шеи Чонина. Слишком. Слишком хорошо. Хёнджин толкался сзади — мощно, размеренно, загоняя Феликса глубже в Чонина. Чонин подстраивался — вскидывал бёдра, сжимался в такт, и из его рта лился непрерывный поток грязной, нежной, ободряющей похвалы. Его губы ловили губы Феликса, целовали без остановки. Феликс перестал различать, где чье дыхание, где чей стон. И от этой двойной наполненности плавился мозг. — Какой ты… — Чонин укусил его за мочку уха. — Охрененный. Идеальный. Хёнджин, ты был прав. Он создан для этого. — Я знаю, — ладонь Хёнджина обхватила яички Феликса, массируя в такт толчкам. — Он всегда такой. Весь дрожит, весь отдается, ничего не прячет. Феликс хотел что-то сказать, но горло издало только сорванный, умоляющий стон. Удовольствие накручивалось туже, оргазм подступал к горлу. И Хёнджин замедлился. — Нет. Ещё рано. — Хён, пожалуйста… — Рано, солнце. Мы поменяемся. Ты еще не был внутри меня. Эти слова — как разряд тока. Феликс замер, часто дыша. Чонин, все понимая, осторожно выпустил его, и Феликс застонал от потери, но Хёнджин уже разворачивал его, укладывал на живот, а сам опускался под Феликса. Длинные ноги обхватили его бедра, темные глаза смотрели снизу. И в них было абсолютное, стопроцентное доверие. — Возьми меня, — голос тихий, интимный. — А ты, Чонин, будь понежнее. — С превеликим, — мурлыкнул Чонин, устраиваясь сзади. Его руки обвили талию, губы коснулись лопаток, и Феликс вздрогнул, когда почувствовал горячую головку у своего входа. — Знаешь, какое это зрелище — видеть Хёнджина снизу? Он почти никому не позволяет. Ты, малыш, очень, очень особенный. — Я знаю, — выдохнул Феликс, глядя Хёнджину в глаза. Чонин толкнулся внутрь — и одновременно с этим Феликс, ведомый рукой Хёнджина, вошел в него. Это был новый уровень. Хёнджин лежал под ним, раскрытый, и тело, такое знакомое, вдруг ощущалось по-новому. Горячий, тугой, сжимающийся. Феликс видел все — расширенные зрачки, приоткрытые губы, румянец на острых скулах. Хёнджин запрокинул голову, и из его горла вырвался низкий стон. — Двигайся, сильнее, — голос Хёнджина срывался. — Возьми то, что твое. Феликс двинулся, и Чонин вошел в ритм. Чонин вбивался в Феликса размашисто, глубоко, проталкивая его в Хёнджина. Хёнджин сжимался в ответ, и это эхо отдавалось по всем трем телам. — Какой ты тесный, — простонал Чонин на ухо. — Хёнджин-а, почему ты так долго прятал его? — Потому что он… ах… — Хёнджин застонал, когда Феликс попал идеально, — мой. Только мой. Но сегодня… хочу, чтобы он почувствовал все. Сознание Феликса плавилось. Слова отозвались внутри жаркой, счастливой дрожью. Он наклонился и поцеловал Хёнджина, жадно, глубоко, передавая без слов все, что не мог сказать. — Я сейчас… я сейчас кончу… — простонал Феликс в губы Хёнджина. — Давай, — голос Хёнджина сорвался в отчаянный, голодный рык. — Кончи в меня, солнце. И это стало последней каплей. Феликс кончил первым — с криком, который сорвал горло, изливаясь глубоко в Хёнджина. Его тело сжалось, стискивая член Чонина, и от этого Чонин кончил следом — с низким, утробным стоном, вбиваясь до конца и заливая нутро Феликса горячей пульсацией. Хёнджин сорвался последним: его сперма выплеснулась на грудь и живот, смешиваясь с потом, и он застонал так громко и глубоко, словно отдал оргазму всего себя. Они рухнули — три сплетенных, мокрых, дрожащих тела. Чонин выполз из Феликса и повалился на подушки с сытой улыбкой. Феликс выскользнул из Хёнджина и упал между ними словно без костей. Хёнджин притянул его к себе, зарылся лицом в волосы. Он дышал часто, сбито — и это было лучшим признанием. — Ты как? — спросил он тихо, почти нежно. Феликс облизал губы. Мысли собирались с трудом. — Это… я просто… — «Охренеть»? — подсказал Чонин лениво, перекатываясь на бок. — Не благодари. Серединка — лучшее место. Я тебе завидую. Хёнджин редко такое разрешает. — Потому что редко кто заслуживает, — отозвался Хёнджин, и его рука на животе Феликса сжалась. Феликс повернул голову, встречая его взгляд. В тёмных глазах — ни следа насмешки. Только тепло. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Ты же знаешь? — Знаю, — Хёнджин поцеловал его в лоб. Чонин шумно вздохнул и натянул на себя край одеяла. — Ладно, голубки, не смущайте парня. Я, может, тоже хочу. — Что, ты тоже меня любишь? — Хёнджин повернул голову. — К счастью, эту глупость я давно перерос. Феликс улыбнулся — разбито, счастливо — и закрыл глаза. — Чонин, — позвал Хёнджин через минуту. — Ты можешь остаться на ночь, если хочешь. Или я вызову такси. — Останусь, — решил Чонин, натягивая на себя край одеяла. — Лень двигаться. И потом, — он понюхал воздух и ухмыльнулся, — у вас тут пахнет сексом. Мой любимый запах. — Спи, солнышко. — укутал Хёнджин Феликса одеялом и поцеловал в висок. — Ты был великолепен. И Феликс уснул — счастливый, опустошенный и полный одновременно, чувствуя, как его обнимает любимый человек, а с другой стороны мерно дышит кто-то, кто только что стал частью его самого невероятного опыта.