Железное Сердце

Старк предполагал, что у него появится новый кошмар. Он кричит Пеппер, что поймает ее, она доверчиво тянет к нему руку с диким испугом в глазах, а в итоге срывается с балки и летит вниз. Ее тело поглощает огонь, а его мир рушится на миллионы осколков, словно он дом в Малибу, по которому выпустили тридцать ракет, и он потерял опору навсегда. Но все закончилось. Закончилось, когда Пеппер с помощью его репульсора окончательно взорвала Олдриджа Киллиана. Он сидел на искореженной палубе, и пытался понять, какие части тела у него еще не болят. Вокруг догорал терминал. Пахло горелым металлом, соляркой и почему-то жженым сахаром — Тони не знал, почему, и не хотел выяснять. Сейчас это было неважно, все внимание Старка было приковано к Пеппер: во-первых, потому, что она была жива. Во-вторых, потому, что она только что в одиночку прикончила напыщенного Т-1000 в новой оболочке. В-третьих, потому, что не совсем понимал, чего от нее ожидать. — Дорогая, — Тони слабо окликнул ее. Пеппер рывком обернулась, и ее глаза горели смесью непонимания и испуга. Она тяжело дышала, переводя взгляд с него на место, где пару секунд назад стоял Киллиан. — О боже… — она схватилась за голову. — Откуда во мне жестокость? «Полгода. Полгода я строил стены, а в решающий момент она спасла себя сама». — Ты изрядно меня напугала, — выдохнул Тони, увидев свою прежнюю Пеппер. — Я думал, что ты… Он не смог произнести фразу до конца. — Умерла, потому что упала с тридцати метров? — Поттс медленно подходила ближе. Этот сарказм, за который она его часто ругала, был и ей самой нисколько не чужд. Тони лишь развел руками. — Как твоя депрессия? — вдруг спросила она. — Отпустило вроде, — признался Старк. И действительно, на душе стало гораздо легче. Тони словно прошел какой-то странный обряд, смысла которого не понимал, но результат ощущался. Немаловажной деталью душевного облегчения стала, конечно, Пеппер и ее умение цепляться за жизнь. — Спасибо за заботу, — он поднял с земли выпавший наушник, связывающий его с Джарвисом, и вставил обратно в ухо. — А почему ты дома так не одеваешься, м? Спортивный топ, все дела… — Я поняла, почему ты так любишь свои костюмы, — вместо ответа сказала Пеппер. — И за что мне теперь тебя пилить? Тони медленно поднялся с земли, все тело заныло. — Это меня-то? Есть за что. Он потянулся, чтобы обнять Поттс, но она отскочила, как ошпаренная: — Нет-нет, не трогай меня! Я тебя обожгу! — Не обожжешь, — заверил Старк, касаясь ее плеча. — Видишь? Не горячо. — Со мной все будет нормально? — с мольбой в голосе спросила Пеппер. — Нет, ты ведь живешь со мной. Какой там нормально… — они оба слабо улыбнулись. — Но с этим я как-нибудь разберусь. Я двадцать лет назад пьяный почти раскусил это. Что-то придумаем. Я что угодно починю. И он не кривил душой. За прошедшие дни он убедился, что все еще может это сделать. Картинки проплыли с молниеносной быстротой перед глазами. Он вспомнил, как всплыл у берега в разряженной броне, и Джарвис сообщил, что везет его по последнему сохраненному плану полета. План был проложен в Теннесси. Он вспомнил снег. Он вспомнил, что весь мир к этому моменту уже похоронил Тони Старка, и что это было почти приятно: мертвых не бомбят. Он вспомнил сарай, паяльник, чужие инструменты и мальчишку лет десяти, который смотрел на него без всякого благоговения и требовал платы за помощь. Он вспомнил Мандарина. Точнее — то, что от Мандарина осталось, когда Тони проник в его особняк, готовый убивать, и обнаружил там пьяного английского актера в халате, который перепутал его с обслугой номеров. Он вспомнил Майю. Как она стояла у него в гостиной и пыталась предупредить, а он ей не поверил, потому что был занят спором о плюшевом кролике. Он вспомнил, чем это для нее кончилось. Он вспомнил, как смотрел на то, что в Пеппер вкололи Экстремис. И поклялся во что бы то ни стало достать эту дрянь из нее. Больше никаких костюмов по ночам, паяльников, кошмаров, Щ.И.Т.ов, все это Тони решительно был готов оставить в прошлом. Полчаса назад он чуть было не потерял ее, то единственное, за что в жизни стоило бороться. Пора было сменить приоритеты. — А… эти твои игрушки? — спросила Пеппер. — Э-э… я решил сократить парк. Джарвис, э-эй? — Тони стукнул пару раз пальцем по наушнику. — Мы здесь закончили, сэр. Ваши указания? — Ты все знаешь. Они с Джарвисом, как всегда, давно разработали планы на все случаи жизни. — Протокол «Чистый лист», сэр? Старк смотрел в глаза Пеппер, и на секунду закралась мысль передумать и не делать того, что он собирался сделать. Но потом перед ним мелькнула картина ее падения в огонь, и он понял, что никогда не сможет вымолить у нее прощения за то, что подвел ее. Не только за это, а еще за то, как он обращался с ней последние полгода, за то, что Хэппи был прав насчет него, за то, что позволил Олдриджу похитить ее и провести свой ужасный эксперимент только ради того, чтобы досадить ему. — Гулять так гулять, да. Он обнял Поттс, думая о том, как ему с ней повезло. Даже сейчас Пеппер не злилась, не кричала, не обвиняла его, а просто прижималась к нему все так же доверчиво и по-родному. Пару секунд — весь Легион поднялся в воздух, а потом стал один за одним взрываться, превращая черное небо над промзоной в праздничный салют. Он помнил каждый из костюмов. Марк VIII — первая попытка после Нью-Йорка, сделанная руками, которые тряслись так, что Джарвису пришлось трижды переспрашивать координаты сварочного шва. Марк XVII, «Небесный змей», для высотных перехватов. Марк XXII, «Гончая», который он собрал за одну ночь и назвал в честь собаки, которой у него никогда не было. Марк XXXVIII, «Игорь», уродливый и мощный, поднимающий турбину. Марк XXXIX, с кислородным баллоном — для тех случаев, когда воздуха снова не будет. Он строил их вместо сна. Он строил их вместо ужина с Пеппер. Он строил их вместо разговора, который откладывал шесть месяцев и который в итоге состоялся в мастерской, поздно ночью, потому что она собралась уходить, а он испугался, что она уйдет насовсем. Он вживил себе под кожу сорок восемь микрочипов, чтобы они прилетали к нему быстрее. Он сделал себя частью системы. «Ни одна из этих железок не остановила ракету, влетевшую в мой дом». «Ни одна не помешала Киллиану забрать Пеппер». «Одна из них едва не убила ее в собственной постели, потому что мне приснился космос». Тони смотрел на свой исчезающий Легион и впервые за полгода видел его целиком, как он есть. Это была не броня. Это была история его болезни, написанная золотом и титаном, в сорока двух томах. Он поцеловал Пеппер в щеку, пытаясь вложить в этот нежный жест всю любовь к ней. — Как салют, нравится? — Да, ничего так, — и Тони услышал ее смех, отчего на глаза почему-то подступили слезы. Пеппер крепко сжала его в своих объятиях. Он закрыл глаза, и наступила тишина. Тони слушал ее. Он ждал, что она будет той самой. Он был готов: он полгода не выносил тишины, он держал в мастерской рок на полной громкости и разговаривал с Джарвисом ночами напролет, потому что в тишине к нему приходил космос. Гудки в шлеме. Читаури. Взрыв. Он ждал этого. Он приготовился. Но космоса не было. Был лишь тихий плеск воды о сваи, потрескивание догорающего металла, и далекие голоса военных, разбирающих завалы.

***

Хэппи лежал, обложенный подушками, бледный, злой, покарябанный, но живой. — Ты, — сказал он вместо приветствия. — Ты объявил свой домашний адрес по телевизору. — Хэппи… — По телевизору. Свой домашний адрес. — Ты был в коме. — Я был в коме и все равно узнал, потому что об этом мне рассказали все, — Хэппи попытался приподняться и тут же скривился. — Медсестра. Санитар. Мужик из соседней палаты, у которого нет половины легкого, и то нашел силы это обсудить. — Приятно видеть, что ты не изменился. — Ты идиот, Тони. — Знаю. — Полный. — Знаю. Хэппи откинулся на подушки, тяжело дыша, и посмотрел на него. — Мисс Поттс сказала, ты все взорвал. — Все. — Все костюмы? — Все сорок два. Хоган молчал секунд десять. — Хорошо, — сказал он наконец. И закрыл глаза. Тони просидел у его кровати еще час, пока тот не заснул, и все это время думал о том, что за двадцать лет ни разу не сказал этому человеку спасибо. Он и в этот раз не сказал. Но он подписал бумаги на оплату палаты, реабилитации и всего, что понадобится Хэппи Хогану до конца его жизни, и еще передал в дар больнице новое кардиологическое отделение, потому что не умел выражать чувства иначе. Джарвис на это только заметил: — Полагаю, слово «спасибо» обошлось бы дешевле, сэр. — Заткнись, Джей. — Слушаюсь, сэр.

***

Жить им больше было негде. По крайней мере, в Малибу. Временно они решили вернуться в Башню, на первое время. Пеппер боялась, что его кошмары вернутся, но Тони было некогда думать об этом: перед ним стояла важнейшая задача. Достать Экстремис из Пеппер. — Что ты собираешься делать? — спросила Поттс. Она сидела на медицинском столе во временной лаборатории, обмотанная датчиками, в его футболке. Температура тела — тридцать девять и два. Уже третий день. — Понятия не имею, — честно сказал Тони. — Прекрасно. Правда была такая: Майя нашла в человеческом геноме то, что двадцать лет считали мусором. Пустые участки. Незанятые слоты. Место, зарезервированное эволюцией под функции, которых у человека нет и, по мнению самой эволюции, быть не должно: отращивание конечности, перестройка тканей, работа при температурах, при которых белок обязан сворачиваться, как яичница. Она написала туда код. Организм этот код принимал и начинал исполнять. Клетки перестраивались, ткани отрастали заново, кости срастались за часы. Проблема была одна: код был написан с ошибкой. Тепловая реакция — побочный продукт перестройки. Перепрограммированная клетка выделяет энергию, много энергии, и организму некуда ее деть. У большинства носителей терморегуляция шла вразнос за трое суток, и человек попросту детонировал. Тони не спал две ночи. Потом спал четыре часа, потому что Пеппер сказала, что если он свалится, лечить ее будет некому, и это был единственный аргумент, который на него подействовал. К утру четвертого дня он все же понял, где ошибка. Код запускал перестройку, а команды остановиться в нем не было. Просто не было. Майя не успела ее дописать, а Киллиан не стал: ему нужен был не стабильный человек, он не чинил формулу — научился жить со сломанной. Через несколько дней Старк собрал ингибитор на основе отбракованной версии самой Майи — той, которую она пометила как провал, потому что «объекты утрачивали способность к регенерации». Она посчитала это провалом, а Тони увидел в этом лекарство. Три инъекции с интервалом в сутки. Первая — перепрошивка, чтобы в клетках Пеппер появилось то, как можно было достать до Экстремиса. Вторая — команда: гаси. Третья — запечатать контроль, чтобы наверняка. Между второй и третьей у нее упала температура до тридцати пяти, и Тони просидел рядом восемнадцать часов, не выпуская ее руку и отвечая Джарвису односложно, потому что говорить нормально не мог. К концу третьего дня оранжевые линии под кожей погасли. Тридцать шесть и шесть.

***

Подкожные чипы вынимали в Нью-Йорке. Тони находил в этом определенную симметрию, о которой предпочитал не говорить вслух: город, который сломал ему голову, теперь чинил ему тело. Башня стояла — достроенная на две трети, с лесами по фасаду и одинокой буквой «А» на фронтоне. Внизу все еще пахло стройкой. Наверху уже жил Беннер и работали лаборатории, а на сорок пятом этаже был медблок, который Пеппер в свое время внесла в проект вопреки его возражениям. «Зачем нам медблок, Пеп? У нас есть больницы», говорил он ей тогда. А она, как всегда, оказалась права. Операция шла семь часов. Сорок восемь точек: предплечья, плечи, вдоль позвоночника, основание черепа. Часть чипов приросла — за полгода ткань обжила их, оплела рубцами, и хирургам пришлось резать с запасом. Тони этого не видел. Тони спал впервые за неделю нормально, и спал он, как ни глупо звучит, только благодаря наркозу. Ему ничего не снилось. Ни портала, ни звезд, ни тишины. Вообще ничего — черная, ровная, теплая пустота без единой мысли, и когда он выплыл из нее, первым его ощущением было тупое недоумение: «И что, это все? Так можно было?».

***

Вторая операция была через два дня. Осколки. «А почему не пойти дальше?». Пеппер спасена, возможно, пришло время спасти себя? Их было семнадцать штук — крошечных, злых, дрейфующих в его грудной клетке четырнадцать лет. Они приехали с ним из Афганистана, вместе с песком, кровью и Инсеном, и с тех пор жили в нем. Ради них он носил реактор. Ради реактора он однажды чуть не умер от отравления палладием. Ради реактора он построил Железного человека. Наркоз входил медленно, тепло, и Тони, отсчитывая назад от десяти, успел подумать, что вот сейчас, вероятно, будет космос — потому что космос был везде, где темно. Космоса не было. Ему снилась кухня. Большая, светлая, с окном во всю стену, за которым было утро и не было океана — а был лес, и это было странно, потому что Тони не любил лес и никогда в нем не жил. Пахло кофе и чем-то жженым. — Ты опять сжег тост, — сказала Пеппер откуда-то из-за спины. — Я? Сжег? — Ты его сжег. — Пеп, тостер — примитивный прибор, я двадцать лет назад собрал реактор в пещере, я в состоянии… — Ты сжег тост. Тони обернулся. Пеппер стояла в дверях, босая, в растянутой футболке, растрепанная, с чашкой в руках, и она была старше. Не сильно. Лет на пять, может, на семь. У глаз появились мелкие едва различимые морщинки, а волосы она собрала как-то иначе, и Тони, глядя на нее во сне, поймал себя на мысли о том, что ей так очень идет. За окном что-то грохнуло. — Это не я! — крикнули со двора. Тони повернулся к окну в недоумении. Во дворе, под деревом, стояла девочка лет пяти. Рыжая, чумазая, в резиновых сапогах не по размеру. Рядом с ней, виновато опустив клешню, стоял Дубина. — Что вы разбили? — крикнул Тони в окно. — Ничего! — Что вы разбили? — Мы это починим! — Ага. Значит, разбили. Девочка посмотрела на Дубину. Дубина посмотрел на девочку — насколько робот с одним оптическим сенсором вообще способен на такой маневр — и медленно, предательски, отъехал от нее на полметра. — Ты сдал! — возмутилась она. — Ты меня сдал! Тони расхохотался. Он смеялся, стоя посреди чужой светлой кухни с горелым тостом в руке, и это был странный смех — свободный, дурацкий. Пеппер обняла его сзади, положила подбородок ему на плечо, и в груди стало очень-очень тепло.

***

Тони очнулся в темноте и запаниковал. Четырнадцать лет — четырнадцать лет — стоило ему проснуться ночью, и первое, что он видел, было ровное холодное голубое свечение, пробивающееся сквозь футболку. Он ненавидел этот свет. Он в последние полгода не мог на него смотреть, потому что тот напоминал ему Тессеракт. И вот его не было, и грудь была темной, и мозг Тони Старка немедленно выдал единственный логичный вывод. «Я умер». — Тони. Он резко повернул голову. Пеппер сидела рядом, в кресле, подтянув под себя ноги, в его старой толстовке. За окном светало. «Я жив». Он поднял руку и прижал ладонь к тому месту, где четырнадцать лет был круглый холодный корпус. Ощущение было такое, будто он лишился зуба. Или органа. Или костыля, на котором стоял так долго, что забыл, как ходить. — Ну как? — тихо спросила Пеппер. Тони прислушался к себе. — Пусто, — честно сказал он. Девушка спустила ноги на пол и присела к нему на кровать, взяла его лицо в ладони и нежно поцеловала в лоб. — Я горжусь тобой, — тихо сказала она, улыбаясь. «Я свободен».

***

Спустя неделю, выйдя из больницы обновленным человеком, Старк захотел вернуться на место разрушенного дома в Малибу. Самолет, машина, много часов дороги — и вот он здесь. С собой он захватил лишь одну вещь. Свой реактор. Не тот, который достали из него недавно, а тот, самый первый. Тот, который Пеппер вытащила у него из грудной клетки голыми руками, чуть не убив его при этом, и который потом отдала ему обратно в рамочке, с гравировкой. «Доказательство того, что у Тони Старка есть сердце». Тони стоял и смотрел на воду у края обрыва, где недавно была гостиная. Он ждал, что будет страшно. Океан ведь забрал у него все: дом, мастерскую, костюмы, Дубину, гигантского плюшевого кролика и, чуть не забрал его самого. Была вода. Просто вода, серая и холодная, в которой отражалось серое калифорнийское небо, и в ней не было ничего страшного. Он вдохнул свежий воздух, и впервые за долгие четырнадцать лет никакая железка в груди не мешала ему сделать это. Тони еще раз посмотрел на реактор. «Нет, Пеппер, доказательство того, что у меня есть сердце — это ты». Старк замахнулся и швырнул реактор как можно дальше в океан. «В общем, если делать какие-то выводы из всего этого… я бы сказал, что мой костюм никогда не был фасадом или хобби. Это так. Возможно, это был кокон. А может, и новое начало. И отныне я — другой человек». В обломках он нашел свою любимую маленькую отвертку, с улыбкой поцеловал ее. Погрузив то, что осталось от Дубины, на прицеп, Тони сел в машину и, не оглядываясь, поехал дальше от руин былой жизни. «Можно забрать у меня дом, все мои примочки и игрушки. Но одного отнять нельзя… я — Железный Человек».