Преследовать преследователя

Бранка сидела на скамейке во внутреннем дворе общежитий. На коленях у неё лежала стопка газетных черновиков, и голубые глаза были прикованы к верхней странице. Для любого, кто проходил мимо, она была просто девочкой, проверяющей статьи. Обычное зрелище в середине дня. Никто не смотрел на Бранку дольше пары секунд. Это было её первым даром. Вторым был слух. Склонив голову и слегка приоткрыв губы, будто беззвучно проговаривая текст, она каталогизировала каждый звук, доносившийся со двора. Пирс был в общежитии, жаловался соседям по комнате на новую постановку Театрального Клуба – ему снова дали третьестепенную роль. В его голосе сквозило раздражение, но Бранка знала, что на самом деле он расстроен сильнее, чем показывает. Харви упражнялся на скрипке в саду. Одна из нот прозвучала фальшиво, он был рассеян. Вероятно, отвлёкся на группу студентов, проходивших мимо. Исаак очаровывал второкурсниц у фонтана, его бархатный голос разносился по двору, сплетая ложь, которой они были рады верить. А Виссарион... Бранка на секунду подняла голову от бумаг и посмотрела в сторону окон первого этажа мужского общежития. Он был там. Выглядывал из-за угла, прижавшись спиной к кирпичной стене. Его уши были навострены, хвост неподвижен. Он был сосредоточен. Он всегда был сосредоточен, когда она находилась рядом. Только не Бранка. Ребекка. Бранка отвела взгляд. Перевернула страницу черновика. Её лицо оставалось мягким, безмятежным, а улыбка, которую она носила как особо важный аксессуар, ни разу не дрогнула. Но внутри её груди медленно сжался холодный, тугой комок. Он был знакомым. Он жил там уже больше двух лет. Ребекка стояла в центре двора в окружении трёх подружек. Чешуя этой глупой сирены ловила послеполуденный свет, сверкая влажными розовыми бликами, и когда она смеялась... Этот звук разносился по всему внутреннему двору. Чистый, мелодичный, настолько прекрасный, что Бранке хотелось зажать уши ладонями. Она понимала, почему Виссарион влюбился в неё. Ребекка была всем, чем сама Бранка не являлась. Яркая, тёплая, не скрывающая своих эмоций. Она – словно солнечный луч, случайно залетевший в тёмное помещение. А Виссарион охотился за этим лучом, не понимая, что поймать его невозможно. Бранка видела краем глаза, как его камера слегка приподнялась. Затвор щёлкнул раз, другой. Он опустил камеру, помедлил, поднял снова. Ещё несколько снимков. Бранка задержала дыхание. Медленно сосчитала до пяти. Боль в груди стала тупой, почти привычной, но ей всё равно пришлось подавить желание сжать пальцами край бумаги так, чтобы он необратимо смялся, или уткнуться лицом в колени. Ей было тошно от самой себя. И одновременно тошно от него. Она точно помнила, когда Виссарион влюбился в Ребекку, потому что он сам рассказал ей об этом два года назад. В начале первого года, когда они только привыкали к своим школьным обязанностям и иногда оставались в комнате совета допоздна, разбирая бумаги. Он описал то первое театральное представление, второстепенную роль Ребекки. Его голос звучал так благоговейно, с таким трепетом в тот момент, что у Бранки всё оборвалось внутри. Она улыбнулась тогда. Сказала, что очень рада за него. К тому моменту она была влюблена в Виссариона уже несколько недель: горстка общих обязанностей, несколько тихих разговоров в комнате совета, и первый раз, когда он задремал у неё на коленях, пока она читала очередной сборник стихов. Несколько недель и она пропала окончательно. Он этого не заметил.

***

День тянулся медленно, как тянутся все школьные дни, когда погода слишком хороша для занятий. Студенты сновали туда-сюда по двору, и Бранка следила за ними краем глаза, не поднимая головы. Ребекка в какой-то момент извинилась перед подругами, поправила тиару в волосах и направилась к женскому общежитию. Её походка была плавной, неспешной, у сирен вообще все движения были такими, будто они плыли. Виссарион выждал ровно семь секунд. Бранка сосчитала, прежде чем он двинулся следом. Она тоже встала. Собрала бумаги и пошла за ними тихо, незаметно, держась чуть поодаль. Это удавалось ей куда лучше, чем самому Виссариону, хоть он и был зверолюдом. Он умел растворяться в тенях, обращаясь в свою кошачью форму, когда никто не смотрел, но он был предсказуем. Всегда выбирал одни и те же маршруты. Всегда останавливался в одних и тех же точках, откуда лучше всего просматривались окна или тропинки. Всегда задерживал дыхание, если Ребекка оборачивалась. У Бранки таких привычек не было. Она шла целенаправленно, с кипой бумаг в руках, и никто не обращал на неё внимания. Если бы кто-то и увидел её в неположенном месте, он предположил бы, что она идёт по делам. У неё всегда были бумаги. Ей всегда нужно было куда-то идти. Идеальное прикрытие. Она остановилась у входа в женское общежитие и прислонилась к дверной раме, будто переводя дух. Изнутри доносилось тихое пение Ребекки, пока она поднималась по лестнице. Бранка слышала, как она здоровается с другими девушками на втором этаже, как открывается и закрывается дверь в её комнату. А ещё она слышала Виссариона. Тихий скрежет когтей по дереву. Дерево рядом с окном Ребекки. Бранка хорошо знала это место. Однажды она стояла там поздно ночью, спрятавшись за кустами, и слушала дыхание Виссариона, пока он смотрел на спящую Ребекку через щель в занавесках. Бранка помнила, как кружилась тогда голова от холода и напряжения. Она плакала потом у себя в комнате уткнувшись в подушку, чтобы никто не услышал. А утром Виссарион увидел её красные глаза и спросил, всё ли в порядке. Она улыбнулась и сказала, что у неё аллергия. Он поверил. Он всегда верил всему, что она ему говорила. Это-то и делало всё таким простым.

***

В комнату совета она вернулась вечером. Внутри было пусто, воздух пах старой бумагой и сушёными травами, которые директриса зачем-то расставила по углам. Бранка положила стопку черновиков на стол и размяла плечи. Мышцы ныли от долгого сидения в одной позе, но она не позволяла себе расслабляться полностью даже здесь. Привычка. Она заперла дверь. Потом, помедлив, сунула руку в потёртую кожаную сумку, которую привезла из дома, и вытащила небольшой свёрток. Внутри лежала записная книжка. Не та, которую она использовала для нарушений и газетных заметок, – эту она берегла. Обложка была чистая, неповреждённая. Страницы не помяты, заполнены идеальным, убористым почерком без единой каракули на полях. Она открыла её на последней записи. День 637. «Он снова ходил за ней к театральному корпусу. Остался на всю репетицию, хотя ненавидит мюзиклы. Сегодня почти не снимал, просто смотрел на неё. То, как он на неё смотрит – это...» Бранка взяла ручку со стола. Посмотрела на написанное. Потом добавила: «...это то, как я смотрю на него.» Она вела эту записную книжку уже больше двух лет. В ней было всё: распорядок дня Виссариона, его настроение, его маленькие привычки, о которых он сам не подозревал. Она знала, что он не может заснуть, не помяв предварительно одеяло – инстинкт, оставшийся с детства. Знала, что он до ужаса боится легенды о Боге Странствий, хоть никогда в этом не признается. Знала историю о том, как жители деревни пытались убить его, когда он был маленьким. Он рассказал ей об этом поздно ночью, когда они сидели во дворе, читали черновики газеты и грели замёрзшие пальцы, касаясь ими друг друга. На небе была полная луна, и его голос дрожал. Бранка тогда положила его голову к себе на плечо и сказала, что всё будет хорошо. А потом записала каждое слово. Она не считала это жестокостью. Ей просто нужно было сохранить всё, что он ей отдавал – даже то, что он отдавал, не сознавая этого. Студенты приходили к ней со своими тайнами, потому что она была добра, потому что называла их «дорогуша» и «милый», слушала, не перебивая. Никто не знал, что она архивировала каждую исповедь, классифицируя их слабости, как библиотекарь редкие книги. Пирс одним из первых открылся ей, рассказав о своей семье. О том, как они бедны, как его отправка в Школу стала позором для всей деревни, потому что он – безродный урод. Бранка пообещала хранить это в секрете. И сдержала слово. Но она также записала это, потому что информация была силой. Исаак признался в проблемах с отцом. Харви, краснея и запинаясь, рассказал, что до смерти боится оказаться плохим мужем. Даже Сорока, по своему обыкновению тихий, однажды обронил ей, что его настоящее имя слишком могущественно, чтобы произносить его вслух, и тут же осёкся, испуганно глядя на неё. Бранка запомнила. Запомнила его взгляд. Запомнила дрожь в пальцах. Она знала об учениках этой Школы больше, чем директриса, больше, чем кто-либо. Бранка была пауком в центре огромной паутины, и ни одна нить не дёргалась без её ведома. Но никто об этом не догадывался. Потому что Бранка была славной. Бранка была услужливой. Она разнимала драки, приносила поэзию в газету и позволяла Виссариону спать у неё на коленях посреди дня. И она была невидимкой. А Виссарион, который был так всепоглощён Ребеккой, что не видел ничего дальше её сияющей фигуры, оставался самым слепым из всех.

***

Ночью Бранка стояла напротив двери мужского общежития. Ей нельзя было здесь находиться. Школа устанавливала чёткие правила, которым нужно было следовать. Но правила были для тех, кто ведёт себя хорошо, а она лишь делала вид. Сейчас её никто не видел. Так почему бы не сделать то, что хочется? Она проскользнула внутрь. Её шаги были беззвучны на холодном каменном полу. Она наизусть знала расписание патрулей, потому что сама помогала Виссариону его составлять. Ещё пятнадцать минут в этом коридоре никого не будет. Времени достаточно. Комната Виссариона была дальше по коридору, на первом этаже. Он делил её с Джокемом, но сегодня мальчишка ночевал в лазарете после несчастного случая на тренировке. Третьего соседа у них никогда не было. Виссарион сейчас один. Бранка не стала заходить внутрь. Она встала в тени напротив его двери и посмотрела на узкую полоску жёлтого света под ней. Он не спал. До неё доносилось мягкое шуршание, его звериные лапы ступали по половицам почти бесшумно. Тихий щелчок стеклянного стакана о деревянный стол. Долгий, тяжёлый вздох. Бранка закрыла глаза и погрузилась в эти звуки, как в тёплую воду. Она могла представить его себе с идеальной ясностью. Светлые волосы, всегда мягкие, всегда аккуратно уложенные, хоть он и не придавал им значения. Уставшие зелёные глаза, в которых редко появлялась радость. Шрам поперёк носа. То, как двигались его уши, когда он прислушивался к чему-то. Жилистые руки. Линия плеч, когда он снимал свой форменный джемпер... Она никогда не касалась его по-настоящему. Не так, как ей хотелось. Она чувствовала вес его головы на своих коленях, позволяла пальцам скользить по его волосам, пока он спал. И всё. Она была слишком осторожна, чтобы позволить себе большее. Когда-нибудь, — говорила она себе. — Когда-нибудь он оглянется по сторонам и увидит меня. Он перестанет гнаться за Ребеккой, которая никогда не полюбит его в ответ, и поймёт, что всё это время я была рядом – терпеливая, преданная, та, кто понимает его без слов. Нужно просто подождать. Бранка умела ждать.

***

Утро она встретила, как встречала почти каждое утро – с чашкой горячего чая в руках, направляясь в комнату совета. Он оказался там. Спал, уронив голову на сложенные руки, прямо поверх разбросанных по столу бумаг. Хвост безжизненно свисал со стула, уши были прижаты к голове. Вид у него был измождённый. А может он был таким всегда, но Бранка предпочитала этого не замечать. — Котёночек, — негромко позвала Бранка. Она поставила чашку рядом с его локтем и осторожно коснулась его плеча. — Ты вообще спал сегодня? Виссарион вздрогнул и поднял голову. Несколько мгновений он просто смотрел на неё, будто пытался понять, где находится. Его зелёные глаза были покрасневшими от усталости, а взгляд пустым. — Нет, — сказал он наконец. Голос был хриплым, севшим. — Я почти не... Я был занят. Следил. Он осёкся. Но продолжения и не требовалось. Бранка и так знала за кем. — Это ведь снова Ребекка, да? — спросила она спокойно. Виссарион вздрогнул, как от пощёчины. Он всегда вздрагивал, когда кто-то произносил её имя, будто оно было для него и священным словом, и проклятием. — Я просто хотел убедиться, что она в безопасности, — пробормотал он. — Ночью Школа опасна. Ты сама знаешь. Ты и есть опасность, — подумала Бранка, но вслух ничего не сказала. Вместо этого она пододвинула стул и села рядом, близко, плечом к плечу, обхватив ладонями свою чашку. — Тебе нужно заботиться о себе, милый, — сказала она тихо. — Ты никого не сможешь защитить, доводя себя до такого состояния. Посмотри, на кого ты похож? Он посмотрел на неё долгим, пристальным взглядом, каким смотрят на кого-то, кому доверяют без остатка. — Ты всегда так добра ко мне, — сказал он. — Я не знаю, что бы без тебя делал. Она улыбнулась. Тепло, мягко, той самой улыбкой, которой невозможно было не верить. — Для этого я и здесь. Он не заметил, как её пальцы сжались на горячей чашке. Не заметил, каким тусклым стал её взгляд на долю секунды, прежде чем снова наполниться заботой. Он ничего не видел. Никогда не видел. Это было нормально. Бранка умела ждать. Но ждать вечно было нельзя.

***

Днём Бранка сидела в саду, держа на коленях записную книжку. Репетиция Театрального Клуба шла полным ходом. Ребекка стояла в центре группы, сияющая и грациозная, разыгрывая свой монолог, а Виссарион прятался в тени старых деревьев с камерой наготове. Бранка наблюдала за ними обоими по очереди. Её ручка коснулась бумаги. День 638. «Он не спал прошлой ночью. Он изнашивает себя до предела. Но долго это не продлится. Рано или поздно он сломается. И когда это случится, я буду рядом. Я всегда рядом. Ждать осталось недолго.» Она закрыла записную книжку, спрятала её в сумку и поднялась на ноги. Одёрнула длинную юбку, поправила манжеты блузки и лёгким шагом направилась к театралам. Когда Ребекка закончила монолог и вышла из центра круга, Бранка уже ждала её с милой, тёплой улыбкой на губах. — Ты была великолепна, дорогая, — сказала она. — У меня мурашки от твоего голоса. Каждый раз. Ребекка просияла. Не сдерживая эмоций она схватила Бранку за руки, её ладони были прохладными и чуть влажными, а глаза сверкали вблизи. Бранке захотелось отодвинуться, не касаться этих отвратительно мягких рук, но она осталась на месте. — Спасибо! Это так много для меня значит, особенно от тебя, — Ребекка наклонилась ближе, и Бранка ощутила слабый запах морской соли и жасмина. — Ты ведь понимаешь толк в искусстве, как никто другой здесь, я знаю... Она продолжала говорить. Бранка слушала и кивала. Краем глаза она заметила, как камера в руках Виссариона опустилась. Он смотрел в их сторону. Выражение его лица было странным, словно он пытался разглядеть что-то, чего не понимал. Увидь меня! — Мысленно приказала Бранка, не меняя выражения лица. — Пожалуйста. Хоть раз. Увидь меня... Он опустил взгляд. Снова поднял камеру. Направил объектив на Ребекку. Бранка продолжала улыбаться. Она очень, очень хорошо умела это делать.