Преследовать преследователя

Вечер накрыл территорию Школы мгновенно, без предупреждения, как будто кто-то набросил чёрную ткань на птичью клетку. Ни тебе заката, ни сумерек. Только что было светло, а моргнул – и над головой уже висели звёзды, которых нет ни в одном учебнике астрономии. Воздух после захода солнца пропитался сыростью и запахом хвои, тянувшимся из тёмного леса, что обступал территорию со всех сторон. На тренировочной площадке ещё горели два магических фонаря, вокруг их дрожащего света роились насекомые. Бранка сидела на земле, вытянув ноги в пыльных чёрных штанах, и разминала правое плечо. Мышцы гудели. Это была не та тренировка, что у профессора Антонио, где он хотя бы делал вид, что не даст студентам поубивать друг друга. Нет. Это была тренировка с Пирсом и Харви, где эти двое выжимали друг из друга всё, что можно, а заодно выжимали и Бранку. Харви растянулся на траве рядом с ней. Он тяжело дышал, глаза были закрыты, а волосы, ещё недавно аккуратно уложенные, теперь торчали в разные стороны грязно-каштановым кудрявым ворохом. Меч валялся в стороне, брошенный без всякого уважения. От одежды Харви, казалось, исходил лёгкий жар – остаточный след огненной магии, которую он использовал во время боя. Бранка чувствовала этот жар кожей, и он был приятным в вечерней прохладе. Чуть поодаль, привалившись спиной к дереву, стоял Пирс. Свою малиновую кофту он закинул на плечо, и теперь было видно шрамы, пересекавшие его худой, жилистый торс. Крылья были небрежно сложены за спиной, но всё ещё подрагивали от напряжения. Пирс раздражённо поправил прядь, выбившуюся из причёски, и вид у него был ещё более мрачный, чем обычно. Ругательства, которыми он награждал их с Харви, словно плохие манекены, до сих пор звенели у Бранки в ушах. Она перевела дух и слабо улыбнулась, глядя в небо. — Такое чувство, будто меня через мельницу пропустили, — сказала она негромко. — Я больше никогда не скажу вам, что у меня новый меч. Харви издал смешок, который почти сразу перешёл в стон. — Глупости. Мы должны были его испытать, — он сделал паузу, переводя дыхание. — А меч и правда отличный. Я бы всё отдал, будь в Секте Феникса такие кузнецы, как твой отец. Бранка посмотрела на него с благодарностью и ничего не ответила, только рука сама потянулась к рукояти меча. Приятно было слышать, что её отец именно такой великий кузнец, каким она его считала. Теперь она будет носить этот меч с ещё большей гордостью. — А твой батя не может и мне меч сковать? — Фыркнул Пирс, и в его голосе проскользнуло что-то отдалённо похожее на шутку. — Не обещаю, что заплачу, но буду премного благодарен. Разговор оборвался сам собой. Лёгкое, почти неслышное дуновение ветра заставило пламя фонарей колыхнуться, и в следующее мгновение с дерева бесшумно спустился Сорока. Никто уже не удивлялся его манере возникать из ниоткуда. Привыкли. — Если тебе нужен меч, возьми мой. Голос у Сороки был спокойный, как шелест листьев при лёгком ветерке. Его чёрные глаза блестели в полумраке, а перья на крыльях казались частью самой ночи. Он подошёл и сел напротив них, скрестив ноги, каждое движение плавное, лишённое какой-либо спешки. Пирс смотрел на это с плохо скрываемым негодованием. — Ты шутишь, что ли? Вместо ответа Сорока уже снимал ножны с портупеи. Ремень зашуршал, пряжка стукнула. Он протянул Пирсу свой одноручный меч – тот самый, который никто и никогда не видел в действии. — Держи. Мне он не нужен. Пирс замер. Бранка тоже замерла, не зная, куда смотреть. Харви перестал дышать. Всё это напоминало кормление дикого зверя с руки. Они уже видели, как Пирс беспомощно застывает в присутствии Сороки. Много раз видели. Но каждый следующий раз был таким же завораживающим, как первый. Пирс подошёл и с необычной для него осторожностью взял меч. На его лице появилось выражение почти детского восхищения. Жёлтые глаза блестели, когда он переводил взгляд с клинка на Сороку и обратно. Бранка заметила, что Пирс не дышит. Заметила, как неуверенно приоткрылись его губы. — Спасибо... — Наконец выдавил он, и все услышали, как дрогнул его голос. Никто не стал это комментировать. Сорока тем временем запустил руку в карман и извлёк небольшой матерчатый мешочек. Развязал тесёмки и высыпал себе на ладонь три неровных белых кусочка. Сахар. В тусклом свете фонарей кусочки колотого рафинада сверкали, как драгоценные камни. Харви неприлично громко вздохнул и придвинулся ближе. Пирс так и остался стоять, растерянно прижимая меч к груди. Бранка смотрела на ладонь Сороки широко раскрытыми глазами. — Где ты это достал?.. — Прошептала она, боясь, что кто-то посторонний может услышать. — На кухне, — голос Сороки звучал тихо, почти потусторонне. — Сегодня была инвентаризация. Пропажу заметят не скоро. — На кухне всё это время был сахар? — Харви присвистнул. — Выходит, кухарки чаями балуются? Сорока перевёл на него спокойный взгляд и слегка склонил голову набок – единственный жест, которым он выражал веселье. — Это для профессоров. Но я подумал, что вам он нужнее. Бранка не сдержала улыбки. Она потянулась и взяла кусочек сахара, который был холодным, чуть шершавым на ощупь. Ей подумалось: "Вот бы завтра выпить с ним чай". Она полезла в сумку и почти сразу нашла чистый шёлковый платок с незаконченной вышивкой, за которую всё не могла снова взяться. Завернула сахар в платок и убрала обратно. Сахар был редкостью. Его привозили контрабандой из городов людей или добывали через знакомых в Сектах, а на территории Школы он и вовсе приравнивался к чему-то невозможному. — Спасибо. — Тихо сказала Бранка. — Спасибо! — Эхом отозвался Харви, уже успевший закинуть в рот свой кусок. Пирс только хмыкнул, вгрызаясь в сахар с видом зверька, дорвавшегося до кормушки. Кусочки громко хрустели у него на зубах. Напряжение, скопившееся за вечер, начало понемногу отступать. Вся компания расслабилась. Такие моменты – тихие, почти домашние, давали редкое чувство безопасности. Слишком редкое, чтобы не ценить его. И в этот момент Бранка почувствовала знакомый холодок между лопаток. Из-за усталости она не сразу заметила, что за ними наблюдают. Бранка искоса взглянула на Сороку. Тот уже смотрел прямо в сторону густых кустов на краю площадки. Лицо его оставалось непроницаемым, но он чуть заметно кивнул головой, подтверждая, что заметил. Но при этом Сорока не спешил ничего предпринимать. Бранка знала. Виссарион. Она кожей чувствовала его пристальный взгляд. Конечно, он пришёл не ради них. Ребекка проходила здесь пару часов назад, спеша на вечернюю репетицию. Она уже давно ушла в общежитие, но кот, как видно, так и остался на своём "дежурном посту" и теперь оказался невольным свидетелем их маленькой трапезы. Бранка решила не подавать виду, хотя сердце сжалось привычно и болезненно. Она опустила взгляд к сумке, поправляя платок, который и без того был сложен аккуратно. На нём как раз было вышито его имя – неоконченное, брошенное на середине. Она собиралась подарить этот платок в конце года. Сейчас эльфийка позволила себе лишь один глубокий, беззвучный вдох, а когда подняла голову, на лице её уже сияла прежняя мягкая улыбка. — Как там Джокем? — Спросила она, поворачиваясь к Харви. — Я слышала, он снова сбежал из лазарета? Харви издал мученический вздох и сел прямо, хрустнув шеей. Его глаза закатились к небу с той вселенской усталостью, какая бывает только у старших братьев. — Этот мальчишка хуже целой сотни демонов. Решил, что на нём всё как на собаке заживёт. А что в итоге? Чуть не истёк кровью прямо на уроке профессора Марфио! Говорят, старик до смерти перепугался и поседел ещё сильнее. Бранка прыснула, прикрывая рот ладонью. Пирс, всё ещё прижимавший меч к груди, фыркнул с откровенным злорадством: — Вот болван! Чуть двое похорон в один день не устроил. — Он просто ещё слишком мал, — пробормотал Харви, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на стыд. — Ты сам на первом курсе был тем ещё отбитым пеликаном. — Ах ты куриный выродок! Сорока рассмеялся так тихо, что его услышали не сразу. Бранка первая перевела на него взгляд, разглядывая, как веселье исказило его обычно бесстрастное лицо. Затем Харви и Пирс затихли, тоже уставившись на Сороку с любопытством и откровенным недоверием. Когда смех стих, Сорока повернул голову в сторону кустов. Его чёрные глаза блеснули в свете фонарей, и он заговорил, чуть громче, чем требовалось для их тесного круга: — Тот, кто прячется в кустах, может подойти. У нас ещё осталось немного сладкого. Или ты предпочитаешь ловить мотыльков? В кустах на пару секунд воцарилась напряжённая тишина. Затем ветки раздвинулись, и на песок тренировочной площадки бесшумно ступил Виссарион. Хвост его нервно дёргался. Бранка сразу поняла, что он взбешён тем, что его обнаружили. Светлые уши были прижаты к голове, а зелёные глаза прищурены. — Я не прятался, — сказал он вместо приветствия. Голос звучал словно рычание, с вызовом. — Я проверял периметр. Это моя работа. Пирс поднялся одним слитным, враждебным движением. Крылья за спиной распахнулись, заслоняя свет фонарей, и на землю упала резкая тень. Меч, который он только что прижимал к груди с почти детским благоговением, теперь был перехвачен за рукоять. Из ножен Пирс его не вытащил, но побелевшие костяшки пальцев говорили сами за себя. — Проверял периметр, — процедил он, растягивая слова, как ядовитую патоку. — А эта сирена – она тоже в твой "периметр" входит? Сколько снимков ты сегодня сделал? Двадцать? Тридцать? Ты вообще понимаешь, насколько ты жалок, а? Виссарион напрягся. Его хвост хлестнул по воздуху. — Не твоё дело. — Отрезал он. — Моё, когда ты таскаешься за моей одноклубницей, — Пирс сделал шаг вперёд. — Она боится тебя. Ты это понимаешь, а? Она ускоряет шаг, когда видит твою физиономию в коридоре. Даже я, при всей моей нелюбви к этой дуре, так её не пугаю. Бранка увидела, как Виссарион вздрогнул. Слова Пирса попали в цель. И не потому, что были жестоки, а потому, что были правдивы. Она и сама это знала. Знала лучше, чем кто-либо. Видела, как Ребекка оглядывается через плечо, выходя из театрального корпуса. Слышала, как она просит Исаака проводить её до общежития, потому что "этот парень снова где-то поблизости". И сейчас, глядя на Виссариона, Бранка испытывала не только ту тупую боль, что привычно терзала сердце при виде него. Она испытывала стыд. Пирс будто выпустил две стрелы разом: одна пронзила Виссариона, а вторая её саму. Она действительно влюбилась в парня, который доводит безобидную девушку до паранойи. Бранка давно знала это, просто предпочитала не думать. А теперь ей казалось, будто на неё вылили ведро ледяной воды в наказание, при всех. Она перевела взгляд чуть выше плеча Виссариона, на тёмные силуэты деревьев. Харви тоже поднялся. Он не стал приближаться, просто встал, скрестив руки на груди, и посмотрел на Виссариона с холодным выражением, которое совершенно не подходило его тёплым глазам. — Знаешь, что меня бесит больше всего? — проговорил он почти лениво. — Даже не то, что ты мерзейший тип, который преследует девушку и которому надо бы вырвать глаза и оторвать пальцы, чтобы ты больше не прикоснулся к своей камере. А то, что ты пользуешься моей подругой, которая слишком добра, чтобы сказать тебе "нет". — Я не... — Начал Виссарион и осёкся. Его взгляд метнулся к Бранке. Не обвиняющий, а растерянный. Она же сидела неподвижно, бледная как полотно, и было неясно от лунного ли света, или от напряжения, пронзившего её насквозь. — Ты не что, а? — Подхватил Пирс, кривя губы в усмешке. — Не пользуешься? Не замечаешь, что она... — Довольно. Одно только слово, но такое весомое, такое насыщенное невысказанной силой, что Пирс осёкся на полуслове. Крылья его дрогнули и медленно сложились за спиной. Он отступил на шаг, всё ещё сжимая меч, но уже не наступая. Сорока поднялся. Он был ниже Харви и чуть выше Пирса, но когда встал между ними и Виссарионом, никто не усомнился в том, кто здесь говорит с позиции старшего. Чёрные глаза остановились на так называемом дежурном, и тот невольно выпрямился. — Ты не прятался, — повторил Сорока его же слова, но в устах крылатого юноши они прозвучали ещё более жалким оправданием. — Хорошо. Тогда ты не будешь возражать, если завтра на Совете Исаак предложит пересмотреть твои обязанности. Патрулирование около женского общежития лучше передать кому-то, кто вызывает меньше... Беспокойства. Виссарион покраснел. Уши прижались к голове, когти сжались в кулаки. Отлучение от патрулей раз в неделю означало только одно: он потеряет последний легальный повод находиться рядом с Ребеккой. Последнюю ниточку. — Ты не можешь... — Могу, — перебил его Сорока всё тем же тихим, бесстрастным голосом. — И сделаю это, если ты не начнёшь думать головой раньше, чем... Объективом. Я не осуждаю тебя за чувства. Я осуждаю тебя за слепоту, с которой ты их проявляешь. Виссарион молчал. Челюсть его была сжата так сильно, что желваки ходили под кожей. Он смотрел на Сороку, и во взгляде смешивалось всё разом: ярость, унижение и что-то ещё, похожее на отчаяние. Потом перевёл взгляд на Бранку. Она выдержала. Её голубые глаза были такими же мягкими, как всегда, но в них больше не было тепла. Только усталость. Виссарион ничего не ответил. Постоял ещё мгновение, обводя взглядом лица. Затем резко развернулся и, не сказав ни слова, скрылся в темноте. Шаги у него были почти беззвучными, но в ушах Бранки они звенели громче любого крика. Повисла тишина. Пирс с шумом выдохнул и опустился обратно на землю, прижимая меч к груди. Лицо его было мрачным, но удовлетворённым, как у воина, который выиграл бой, но не получил награды. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал Харви, обращаясь к Сороке. — Этот шерстяной ублюдок теперь будет злее голодного демона. — Пусть злится, — отозвался Сорока, глядя в темноту. — Гнев легче направить, чем одержимость. — Звучит как цитата великого философа. — Хмыкнул Пирс. — Это цитата матери. Голос Сороки был всё таким же бесстрастным, но что-то в нём заставило всех замолчать. Бранка поднялась на ноги, которые слегка дрожали, но она не позволила себе опереться на кого-то. Поправила сумку на плече и заставила себя улыбнуться всё той же мягкой улыбкой. — Спасибо за сахар, — сказала она. — Это было... Неожиданно. Сорока повернулся к ней. В его чёрных глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Слишком глубокое для того, кто, по её мнению, слишком много отсутствовал и не знал половины происходящего. — Ты сильнее, чем думаешь, дитя, — сказал он. — Но даже сильным нужна стая. Слова эти всколыхнули внутри Бранки что-то заржавевшее и давно спрятанное. Она поспешно развернулась и пошла прочь, игнорируя голоса друзей. Впервые за два года ей стало по-настоящему страшно. Не из-за унижения Виссариона. Не из-за злости Пирса. А из-за того, что Сорока посмотрел на неё, и она не смогла прочитать его взгляд. Он знал. Она была почти уверена. Знал про дневник. Про одержимость. Про то, что каждое её слово было не добротой, а цепью, которой она привязывала окружающующих к себе. И всё равно назвал её сильной. Назвал стаей. Бранка сама не заметила, как перешла на бег. Внутри медленно, неотвратимо росла уверенность – эта ночь что-то изменила. Что-то, чего она пока не понимала, но что уже начало своё незримое движение, как камень, сорвавшийся со склона. Как первая трещина на льду. Один фонарь на тренировочной площадке погас. Тот, кто до этого момента оставался в тени, так из неё и не вышел.