последнее желание

      Квартира, которую Оскар снимал последние полгода, располагалась на двадцатом этаже жилого комплекса в восточной части Ромуса — достаточно высоко, чтобы город внизу превращался в море огней, но недостаточно, чтобы звезды терялись в свете стоящих рядом немногочисленных высоток. Оскару нравился этот баланс: внизу — шумный город, сверху — холодная, невозмутимая вечность. Что-то в этом сочетании казалось ему поэтичным, хотя поэтом он никогда не был и вслух ни за что бы в этом не признался. Гедеон и без того слишком часто дразнил его за излишнюю сентиментальность.              Сегодня квартира выглядела иначе, чем обычно. Оскар постарался: лично вычистил каждую поверхность, не доверяя клинингу, сменил постельное белье, расставил по комнатам свечи в стеклянных подсвечниках — тех самых, что они купили вместе с Гедеоном на маленькой барахолке в Париже, куда отправились после Рождества на пару дней. Гедеон тогда фыркнул, сказал что-то про «бесполезное барахло», но подсвечники в итоге выбрал сам, долго и придирчиво осматривая каждый на предмет сколов. Теперь они стояли на подоконнике, на низком журнальном столике, на прикроватной тумбе, и Оскар знал, что Гедеон это обязательно заметит.              Он заметил.              — Серьезно? — Гедеон замер в дверях спальни с бутылкой вина в одной руке и небольшим, завернутым в золотую подарочную бумагу, свертком в другой. Взгляд его скользнул по комнате. — Ты превратил квартиру в любовное гнездо из подросткового романа. Или в номер из лав-отеля.              — Рад тебя видеть, Гедеон, — Оскар улыбнулся и шагнул к нему, забирая бутылку, а после с ноткой ехидства добавил: — С днем рождения меня, кстати.              Гедеон хмыкнул, позволил снять с себя пиджак, но сверток из рук не выпустил — держал его бережно, прижимая к груди.              — Это тебе, — сказал он, протягивая наконец подарок Оскару. — Посмотри сразу.              Оскар послушно разорвал бумагу. В его руках оказался продолговатый футляр. На черном бархате покоилась тонкая цепочка из белого золота с двумя подвесками — миниатюрной монограммой из их имен и тонким аккуратным кольцом.              — Гедеон, — выдохнул Оскар.              — Заказал у одного мастера из Запретных земель, — Гедеон выпалил это быстро, словно оправдываясь. — Он делает украшения по индивидуальным эскизам. Было бы странно подарить тебе просто кольцо, вот и…              — Помоги надеть, — попросил Оскар тихо.              Гедеон кивнул, шагнул ближе, становясь к нему вплотную. Оскар почувствовал, как от легкого, почти невесомого прикосновения к задней стороне шеи у него перехватило дыхание. Холодный металл опустился на кожу, Гедеон отступил на шаг, и Оскар накрыл кольцо ладонью, прижимая к коже, словно надеясь впечатать его в свое сердце навсегда.              — Спасибо, — сказал он. — Это… я даже не знаю, что сказать.              — Тогда не говори, — Гедеон отступил еще на шаг, и Оскар заметил, как дрогнули уголки его губ в улыбке. — Давай лучше откроем вино. Его мне тоже пришлось как следует поискать, чтобы удивить такого искушенного дегустатора.              Они расположились на балконе. Оскар вынес два бокала, вино в них было темным, почти черным в полумраке. Гедеон сидел напротив расслабленно, положив ноги на соседний стул, и смотрел на город. Ромус внизу жил своей обычной ночной жизнью: огни фар прорезали улицы, ветер доносил обрывки играющей вдалеке музыки. Май стоял теплый, почти летний, и небо над городом было удивительно чистым — звезды просматривались особенно отчетливо в эти дни.              — Знаешь, — заговорил Оскар, делая глоток и жмурясь от наслаждения — вино Гедеон и правда принес отменное, — год назад я сидел на кухне в доме отца и думал, что мой день рождения — самое паршивое событие в году. А потом вы втроем ворвались ко мне, и все перевернулось.              Гедеон повернул голову, посмотрел на него внимательно.              — Ты был похож тогда на побитого щенка, — сказал он со смешком. — Я еще подумал: «Господи, Оскар Вотермил, соберись».              — В итоге, — Оскар улыбнулся, — ты меня и собрал.              — Собрал, — эхом отозвался Гедеон.              Повисла пауза, наполненная теплом. Оскар смотрел на Гедеона, на то, как ветер трогает его волосы, как отсветы городских огней отражаются в его глазах, и чувствовал, как внутри все затапливает нежность.              — Иди ко мне, — сказал он негромко.              Гедеон моргнул, поставил бокал на столик и поднялся. Сделал два шага, оказавшись рядом с Оскаром, и тот потянулся к нему, обхватив ладонями его бедра, притягивая ближе.              — Ты сегодня какой-то особенно… — Гедеон замер, подбирая слово.              — Какой?              — Жадный. До меня. И слегка наглый. Руки распускаешь вот.              — Я всегда до тебя жадный, — Оскар улыбнулся. — Просто сегодня имею право это не скрывать. Имею же?              Гедеон тихо рассмеялся, и у Оскара по спине пробежали мурашки. Гедеон позволил притянуть себя еще ближе, позволил усадить себя на колени к Оскару.              Оскар поцеловал его медленно, никуда не торопясь. Гедеон сидел смирно, только пальцы его сжались на плечах Оскара, выдавая напряжение.              — Ты дрожишь, — заметил Оскар.              — Я не дрожу.              — Дрожишь. Я чувствую.              Гедеон выдохнул сквозь зубы, и Оскар знал этот выдох — смесь раздражения и смущения, которую Гедеон всегда демонстрировал, когда его ловили на проявлении чувств.              — Я просто… — Гедеон осекся, потом мотнул головой, словно отгоняя лишние мысли. — Хочу, чтобы ты знал: мне это чуждо. Быть… таким.              — Таким — это каким?              — Я не привык, чтобы меня…              Он не договорил, но Оскар понял.              Чтобы его любили так открыто. Чтобы его держали вот так, на коленях, под звездами, и целовали, как величайшую драгоценность.              — Ты научишься, — сказал Оскар мягко. — У тебя есть я. И у нас есть все время мира.              Гедеон поднял на него взгляд, и в этом взгляде было что-то такое беззащитное, что у Оскара защемило сердце. Он знал: мало кто видел Гедеона Хитклифа таким, почти никто, и от осознания, что именно ему, Оскару, позволено быть свидетелем этой уязвимости, хотелось сделать все возможное и невозможное, чтобы ее защитить.              — Пойдем в спальню, — предложил Гедеон. — Там свечи горят, все-таки. Не зря же ты их расставлял. А то прогорят до конца, и нет никакой романтики.              Оскар усмехнулся, поднимаясь и помогая Гедеону устоять на ногах. Тот покачнулся слегка — то ли от вина, то ли от переполнявших его эмоций — и Оскар придержал его за локоть, не давая потерять равновесие.              — Ты же понимаешь, что я тебя никуда не отпущу, — сказал Оскар, и это был не вопрос. — Даже если догорят все свечи.              — Понимаю, — кивнул Гедеон. — Я на это и рассчитываю.              В спальне было полутемно. Свечи, расставленные Оскаром, горели мягким, трепещущим светом, отбрасывая на стены длинные тени. Балконная дверь была распахнута настежь, и легкий ночной ветер колыхал занавески. Свет огней Ромуса смешался со светом свечей, создавая в комнате особую атмосферу.              Оскар остановился посреди комнаты, все еще держа Гедеона за руку, и вдруг почувствовал, как сильно колотится его сердце. Не от страха — от предвкушения, от осознания важности этого момента, от того, насколько хрупким и одновременно прочным было то, что между ними сейчас происходило.              — Ты волнуешься, — сказал Гедеон утвердительно.              — Немного, — признался Оскар. — Хочу, чтобы все было правильно.              — Правильно — это как?              Оскар задумался на секунду, а потом честно ответил:              — Так, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Чтобы тебе было хорошо.              Гедеон посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, а потом вдруг шагнул ближе, кладя ладони на грудь Оскара.              — Сегодня главное, чтобы хорошо было тебе. А мне всегда хорошо с тобой, — сказал он тихо. — Даже когда ты бесишь меня своей правильностью и этим твоим…              — Чем?              — Тем, как ты смотришь на меня. Как будто я — единственное, что имеет значение.              — Но ведь так и есть, — сказал Оскар просто.              Гедеон зажмурился на мгновение, словно от яркого света, а потом потянулся к Оскару, и на этот раз поцелуй был совсем другим — глубоким, полным нетерпения, которое оба сдерживали весь вечер. Оскар ответил с готовностью, запуская пальцы в волосы Гедеона, притягивая его ближе, насколько это было возможно, не разрывая поцелуя.              Гедеон отстранился первым, тяжело дыша.              — Кровать, — отрывисто произнес он. — Уверен, ты хочешь вторую часть подарка.              — Какой ужас, Геде, — Оскар рассмеялся и провел по его щеке ладонью, чувствуя, как горит его собственное лицо и как пылает лицо Гедеон. — Пожалуйста, давай не будем это так называть.              — Как вам угодно, мистер Вотермил, — Гедеон закатил глаза, пряча неловкость.              — Мне угодно зацеловать вас прямо сейчас, мистер Хитклиф, — в тон ему ответил Оскар, и оба рассмеялись, не выдержав формальных речей              Они опустились на прохладные простыни, и Гедеон сразу же потянул Оскара на себя, путаясь пальцами в пуговицах его рубашки. Оскар помог ему, расстегивая одну за другой, чувствуя дрожь в руках Гедеона, когда он провел ладонями по его обнажающейся груди.              — Мне кажется, или ты стал еще больше? — протянул Гедеон, и в его голосе прозвучала странная смесь восхищения и нетерпения.              — Новый комплекс упражнений, — пояснил Оскар, весьма довольный тем, что Гедеон заметил, и наклонился, целуя его в шею.              Гедеон судорожно выдохнул, когда губы Оскара коснулись особенно чувствительного места за ухом, и выгнулся ему навстречу. Оскар почувствовал этот отклик всем телом, и внутри у него что-то сладко сжалось — не просто плотское желание, но что-то гораздо более глубокое, благоговейное.              — Оскар… — Гедеон осекся, а после закончил: — Хочу, чтобы ты был сверху.              Оскар замер на мгновение, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом.              — Ты уверен?              — Уверен ли я в целом или уверен, что хочу дать именно тебе меня трахнуть? — Гедеон фыркнул. — Да и да, Вотермил. Пожалуйста, избавь меня от необходимости и дальше называть вещи своими неблагозвучными именами.              Оскар поцеловал его в лоб, потом в точеную скулу, потом в губы.              — Я буду осторожен. И если ты захочешь остановиться…              — Оскар.              — Что?              — Заткнись и продолжай.              Оскар тихо рассмеялся и потянулся к пуговицам на рубашке Гедеона.              Он раздевал его неспеша, целуя каждый обнажившийся участок кожи, и Гедеон под его губами становился все более податливым, все более открытым. Он больше не огрызался, не отпускал колкостей — только дышал часто и тихо вздыхал.              Оскар знал, что он крупнее Гедеона — шире в плечах, тяжелее, сильнее физически — и именно поэтому двигался с осторожностью, позволяя Гедеону привыкнуть к его весу, присутствию, к самому факту того, что кто-то может быть так близко.              — Ты в порядке? — спросил он, когда Гедеон наконец оказался под ним полностью обнаженным, прижатый к матрасу и окруженный жаром тела Оскара.              — В полном, — выдохнул Гедеон, и Оскар почувствовал, как пальцы впиваются в его плечи. — Просто… дай мне секунду.              — У тебя есть столько секунд, сколько нужно.              Гедеон прикрыл глаза, и Оскар отметил, как тот дышит — размеренно, глубоко, словно успокаивая себя. От этого зрелища — Гедеон, всегда такой колючий, такой закрытый, сейчас лежащий под ним и сознательно позволяющий себе быть уязвимым, — чертовски вело.              — Я люблю тебя, — сказал Оскар тихо, привлекая его внимание. — Ты знаешь это?              — Знаю, — Гедеон открыл глаза, и в них отразился свет догорающих свечей. — Ты говоришь мне это каждый день. Иногда по несколько раз.              — И буду говорить, потому что это правда.              — Оскар.              — Да?              — Я тоже тебя люблю, — Гедеон выдохнул это очень тихо, почти шепотом, и отвел взгляд. — И хочу, чтобы ты продолжил.              Оскар молча кивнул, не доверяя своему голосу, и потянулся к прикроватной тумбе.              Он готовил Гедеона долго и тщательно, используя больше смазки, чем, вероятно, было необходимо, постоянно отслеживая его реакцию — каждый вздох, каждое непроизвольное напряжение мышц. Его пальцы были большими — как и все в нем, — и Оскар знал, что подготовка тоже потребует аккуратности и терпения. Он двигался не спеша, растягивая Гедеона постепенно, давая ему привыкнуть к ощущениям, и все это время шептал что-то успокаивающее, то и дело прерываясь, чтобы его поцеловать.              — Ты такой… — Гедеон задохнулся на полуслове, когда Оскар добавил третий палец, — такой осторожный. Я же не фарфоровый. И если я кончу раньше, чем твой член окажется во мне…              — Потерпи, — Оскар поцеловал его в висок, покрытый испариной. — Можешь называть меня душным, но я не хочу, чтобы тебе после было больно.              Гедеон что-то пробурчал в ответ — явно какое-то ворчливое возражение, но оно утонуло в новом поцелуе, и Оскар почувствовал, как тело Гедеона наконец расслабляется, принимая вторжение.              — Я готов, — сказал Гедеон через несколько минут. Голос его звучал хрипло, но уверенно. — Боже, пожалуйста, или я…              Оскар кивнул, убирая пальцы и торопливо цепляя с тумбочки блестящий квадратик. Гедеон следил за его движениями из-под полуопущенных век, и в его взгляде читалось что-то среднее между нетерпением и абсолютным доверием. Оскар не успел определиться, какое из этих чувств трогало его больше — сейчас ему уже было не до трогательности момента. Гедеон лежал под ним, совершенно раскрытый, горячий, восхитительно тесный внутри и ждущий именно его. Это сводило с ума.              Когда Оскар наконец начал входить, Гедеон издал долгий, протяжный стон. Оскар замер, давая ему секунду, и Гедеон благодарно сжал его плечо.              — Нормально, — выдохнул он. — Продолжай.              Оскар толкнулся глубже, и Гедеон подался навстречу, обхватывая Оскара ногами, притягивая его ближе и скрещивая лодыжки у него на пояснице. Оскар зашипел, чувствуя головокружительный жар, и потянулся рукой к члену Гедеона, истекающему предъэякулятом на живот, совершенно заброшенному в миг, когда Гедеон при проникновении вцепился в оскаровы плечи.              — Оскар, — выдохнул Гедеон. — Пожалуйста…              — Что? — Оскар замедлился, почти остановился. — Что такое?              — Не останавливайся. И… быстрее. Можно.              Оскар кивнул, меняя ритм. Теперь он двигался увереннее, чувствуя, как Гедеон раскрывается под ним все больше, как его тело принимает его все охотнее, а стоны становятся громче и свободнее. Свободная рука Оскара нашла ладонь Гедеона, переплела их пальцы, прижала к подушке рядом с его головой, и Гедеон сжал ее в ответ — сильно, почти до боли, но Оскару это нравилось. Ему нравилось все, что только мог сделать Гедеон в этот миг.              Он чувствовал себя огромным, всепоглощающим, но одновременно удивительно бережным. Гедеон под ним выгнулся особенно сильно, когда Оскар наконец нашел нужный угол проникновения и начал толкаться с особым усердием. Гедеон вознаградил его протяжным стоном, а после — тихо заскулил, сжимаясь на его члене и уже не контролируя себя нисколько.              — Ты в порядке? — спросил Оскар снова, наклоняясь к его уху.              — Более чем, — Гедеон мотнул головой, глядя на него совершенно стеклянными от удовольствия глазами. — Не останавливайся. Двигайся. Давай же. Так хорошо…              И Оскар с удовольствием покорился его желанию, воруя особенно громкие стоны прямо с его губ.              Их близость длилась и длилась — горячая, сладкая, наполненная тем самым чувством искрящегося счастья, которое Оскар с самого детства испытывал только вблизи Гедеона, только теперь это счастье было взрослым, осознанным, умноженным на все, что они пережили.              Когда финал настиг их обоих почти одновременно — Оскара на несколько мгновений раньше, а Гедеона сразу следом, — Оскар рухнул на него, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и замер, пытаясь отдышаться. Гедеон гладил его бездумно по спине, по плечам, по волосам, и в этих прикосновениях было что-то приятно-собственническое. Подвеска с инициалами и кольцом вплавилась между ними, словно отмечая обоих клеймом принадлежности друг другу.              — Ты тяжелый, — пожаловался Гедеон через минуту, но руки не убрал.              — Извини, — Оскар попытался приподняться, но Гедеон удержал его.              — Я не сказал «слезь». Я просто констатировал факт. Лежи.              Оскар тихо рассмеялся, позволяя себе еще несколько мгновений блаженной неподвижности. Потом все-таки скатился на бок, избавляясь от защиты в предусмотрительно оставленную у кровати урну, и утягивая Гедеона за собой, и тот последовал за ним охотно, устраиваясь под боком, кладя голову на плечо.              Балкон по-прежнему был распахнут. Свечи догорели, комната погрузилась в полумрак. Ветер холодил разгоряченную кожу, и Оскар потянулся за одеялом, укрывая их обоих.              — С днем рождения, — сказал Гедеон тихо.              — Лучший в моей жизни, — отозвался Оскар.              — Я знаю.              Они лежали молча несколько минут. Оскар перебирал волосы Гедеона, медленно, успокаивающе, и чувствовал, как тот постепенно расслабляется, как окончательно уходит напряжение из его плеч и спины.              — Слушай, — заговорил Гедеон вдруг. — Я хотел обсудить кое-что.              — Да?              — Лето. Ты говорил, что хочешь в Италию.              Оскар чуть повернул голову, чтобы видеть его лицо.              — Да, я думал об этом. Недели на две, может, чуть больше. У отца есть небольшая вилла в Тоскане, он все равно ею не пользуется. Можно было бы…              — Я не могу на две недели, — перебил Гедеон. — Не сейчас.              Оскар нахмурился, но ничего не сказал, ожидая продолжения.              — Готье, — сказал Гедеон коротко. — Ты знаешь. У него сейчас сложный период. Он… в общем, я не хочу оставлять его надолго.              Вот оно что. Оскар знал: Готье, младший брат Гедеона, был его вечной заботой и приоритетом номер один. Сложный подросток, ранимый, колючий — в чем-то очень похожий на самого Гедеона в его возрасте, несмотря на то, какими они были в целом разными.              — Мы можем взять его с собой, — предложил Оскар осторожно.              Гедеон фыркнул.              — Чтобы он испортил нам весь отдых своим подростковым нигилизмом? Спасибо, не надо. Или, еще хуже, он потащит за собой своего полукровку… Или за ним увяжется Люмьер! Хочешь весь отдых слушать Рембо или…              — Понял, не продолжай, — от таких перспектив у Оскара мгновенно заболела голова. — Тогда давай сделаем иначе. Поедем на неделю. Или на пять дней. Чтобы ты успел и отдохнуть, и вернуться к Готье.              Гедеон нахмурился. Оскар узнал эту морщинку — она появлялась у него между бровями каждый раз, когда он думал о брате, и каждый раз Оскару хотелось ее поцеловать. Сейчас он так и сделал — наклонился и коснулся ее губами.              — Эй, — Гедеон дернулся, но не отстранился.              — Все будет хорошо, — сказал Оскар тихо. — И с Готье все будет хорошо. Ты делаешь для него больше, чем кто-либо другой на твоем месте. Он справится со своим подростковым бунтом. И ты справишься с его подростковым бунтом тоже.              — Ты не знаешь…              — Я знаю, — перебил Оскар. — Я знаю тебя. И знаю, что ты не успокоишься, пока не убедишься, что он в порядке. Поэтому мы поедем на столько дней, на сколько тебе будет комфортно. Хоть на три. Главное — дай себе хоть немного отдохнуть.              Гедеон вздохнул тяжело, но потом кивнул.              — Ладно. Я подумаю… Неделя — звучит неплохо.              — Вот и хорошо, — Оскар поцеловал его в макушку. — А теперь спи.              — Еще рано.              — Не важно. Ты устал. Я чувствую.              — Душ.              — Хорошо, пойдем в душ, — Оскар сел в постели. — Одного я тебя не отпущу, иначе ты уснешь прямо там.              Гедеон что-то проворчал, но спорить не стал.              После он устроился у Оскара на плече — зацелованный, все еще слегка взъерошенный и влажный после душа, но непривычно умиротворенный.              За окном занимался рассвет. Первые лучи солнца окрашивали небо над Ромусом в нежно-розовый, и город внизу постепенно просыпался. Оскар лежал, обнимая Гедеона, — самого дорогого ему человека в мире, — и думал о том, насколько удивительна жизнь. Год назад он чувствовал себя самым несчастным человеком в Октавии, а сегодня он здесь, с человеком, которого любил столько, сколько себя помнил.              Засыпая, он загадал желание. Без свечей и прочих глупых традиций — просто проговорил мысленно, закрывая глаза: «Пусть это будет навсегда. Пусть он всегда будет рядом. Пусть у нас будет так много дней рождения и просто дней рядом, сколько возможно».              Гедеон пошевелился во сне, прижимаясь ближе, и Оскар улыбнулся, поправляя одеяло на его плече. Он знал: и это желание сбудется, ведь однажды он уже получил все, о чем когда-либо мечтал.