Медведи

Нико Хюлькенберг, тридцати восьми лет от роду, сидел в своем стерильно чистом кабинете с видом на залив и думал о том, что деньги, заработанные честным инженерным трудом и парой удачных вложений в логистический бизнес, внезапно обрели совершенно неприличную, почти оскорбительную форму. Форму гигантского плюшевого медведя, который в данный момент, по данным трек-службы, пересекал границу бразильского штата Сан-Паулу. Это был не первый его такой порыв. Это был уже шестой. Или седьмой. Хюлькенберг сбился со счета, потому что ведение реестра собственных безрассудств казалось ему занятием унизительным. Человек, способный в уме рассчитать коэффициент нагрузки на несущую балку моста, не должен был заниматься подсчетом плюшевых игрушек, отправленных практически на экватор. Всё началось, как это обычно и бывает в двадцать первом веке, с унылого вечера вторника и приложения для знакомств. Хюлькенберг, разведенный и потому относящийся к самому институту романтических отношений с брезгливым недоверием бывшего завсегдатая казино, ставшего проповедником, листал профили с механической методичностью. Его палец, привыкший к точным движениям над кульманом, скользил влево, влево, влево, отправляя в небытие бесконечные аватары с коктейлями и собаками, пока не споткнулся о фотографию. На него смотрел мальчишка. Не юноша, не молодой человек с амбициями, а именно мальчишка, в котором детство еще боролось со взрослостью с переменным успехом. Габриэль. В профиле значилось имя, почти такое же длинное и неудобное для немецкого уха, как и его собственное. Бортолето. Звучало как название десерта. Первое сообщение от Габриэля было как удар по голове. «ты очень большой». Ни приветствия, ни дежурного кокетства. Просто констатация факта. Хюлькенберг, чей рост действительно составлял сто восемьдесят четыре сантиметра, что по бразильским меркам, вероятно, было эквивалентно Останкинской башне, сначала хотел обидеться. Но потом рассмеялся. Смех получился сухим, похожим на звук застревающей в принтере бумаги, потому что смеялся он редко. «Ты тоже не маленький», — ответил он, изучив профиль собеседника. Двадцать один год. Студент чего-то там гуманитарного. В глазах сияла бесшабашная, совершенно непуганая искра, которая у самого Нико давно потухла под грузом ипотек и производственных графиков. Переписка завязалась не сразу. Сначала они присматривались друг к другу, как два боксера на ринге. Хюлькенберг заметил за собой странную вещь: он начал проверять телефон во время совещаний. Не просто бросал взгляд на экран, а украдкой, словно школьник, прячущий под партой журнал с комиксами, открывал чат, чтобы увидеть, не пришло ли новое сообщение. А потом случился обмен. Это было ночью. Нико маялся бессонницей, обычным делом для человека, чья голова была забита цифрами. Габриэль, на другом конце света, только вернулся с какой-то дурацкой вечеринки, о чем незамедлительно и доложил, приправив рассказ таким количеством португальских ругательств, что Хюлькенберг почувствовал себя лингвистически обогащенным. Атмосфера стала вязкой, пряной, как воздух перед грозой. Слова стали короче, паузы между сообщениями — длиннее. «я хочу тебя увидеть», — написал Габриэль. Хюлькенберг, человек, привыкший к изнанке промышленного дизайна, где жесткость конструкции первична, а эстетика вторична, струсил. Он смотрел на собственное отражение в темном экране монитора, высокий, слегка сутулый тип с вечно усталым лицом и морщинами, похожими на такелажные канаты. Что он мог показать? Но Габриэль был настойчив, как торнадо в сантиметре от побережья. Его настойчивость не была вульгарной, она была игривой, щенячьей. И Нико сдался. Он послал фото. Не развратное, боже упаси, а просто… домашнее. Он стоял на кухне в старой футболке с логотипом какой-то забытой инженерной конференции. В ответ пришла фотография, от которой у Хюлькенберга, человека далеко не ханжеских взглядов, перехватило дыхание. Это было не пошло, нет. В этом было что-то гораздо более опасное, мелькала искренность. Габриэль смотрел в камеру так, словно пытался разглядеть душу Нико через линзы, провода, километры оптоволокна и Атлантический океан. Снимок был откровенным ровно настолько, чтобы старший мужчина почувствовал себя варваром, получившим доступ к произведению искусства. Тело мальчишки было не просто молодым, оно было каким-то невозможно живым, словно состояло из сжатых пружин и солнечного света. «Теперь у тебя есть я. Ну, фотка моя», — было написано следом. И вот тогда финансовая дисциплина Нико Хюлькенберга дала трещину, в которую мог бы просочиться танкер. Первая посылка была скромной. Почти невинной. Книга. Хюлькенберг случайно упомянул, что любит Германа Гессе, а Габриэль ответил, что понятия не имеет, кто это, но очень хотел бы узнать. И Нико, вместо того, чтобы скинуть ссылку на электронную версию, как поступил бы любой здравомыслящий человек в двадцать первом веке, вдруг полез на сайт антикварного магазина. Он выбрал издание «Степного волка» шестьдесят пятого года, на немецком, в идеальном состоянии. Эту книгу он отправил вместе с шоколадом ручной работы, потому что ему показалось диким посылать книгу без шоколада. Реакция была ошеломляющей. Габриэль прислал видео. На экране прыгал, визжал и размахивал книгой вихрь эмоций, одетый, кажется, только в худи на три размера больше. Португальская речь лилась рекой, из которой Хюлькенберг понимал только междометия и слова «обригадо» — спасибо и «локо» — сумасшедший. Габриэль вертел книгу в руках, словно это был священный Грааль, а не просто потрепанный томик за сорок евро. Он нюхал страницы, прижимал книгу к груди, а потом внезапно замер и тихо, почти шепотом, сказал на чудовищном, но от этого еще более очаровательном английском: «Ты трахнул мое сердце, Нико». Вот так метко подобранный глагол решил всё. Маховик был запущен. Хюлькенберг понял, что эти визги на португальском и эти влажно блестящие от восторга глаза — его личный вид героина, который он может получать легально, потратив немного денег. Денег, которых у него было, откровенно говоря, до хрена. Вторым был плед. Даже не плед, а произведение искусства из шерсти альпаки, сотворенное руками шотландских девственниц или кем-то в этом роде. Нико купил его только потому, что Габриэль в одном из сообщений, между своими рассказами о сдаче курсовой и говне, которое подали в студенческой столовой, мимоходом упомянул, что по ночам в его квартире холодно. Обогреватель? Нет, зачем банальный обогреватель, когда можно отправить гребаный плед стоимостью в месячную зарплату младшего инженера. Логика отсутствовала. Абсолютно. Провалилась в какую-то кроличью нору, выстланную купюрами. «Ты просто больной на голову», — написал Габриэль, получив плед. Но в следующем сообщении уже были фотографии, где он закутан в эту шерсть, как бразильский император в ожидании жертвоприношения. И снова эти глаза. В них читалось обещание. Расплата за всё это, понял Хюлькенберг, будет несоразмерно приятной. Их общение вошло в колею повседневной нежности. Утром первым, из-за разницы во времени, просыпался Нико. Он посылал фотографию своего кофе. Банально? Господи, да. Но для Габриэля вид этой немецкой кухонной утвари был экзотикой. «Какого ты пьешь из такой крошечной чашки?» — спрашивал он. «Это эспрессо. Концентрат жизни», — отвечал Нико. — «А ты пьешь свое пойло из ведра». — «Это мате, варвар. Я через трубочку тяну жизнь, а ты ее залпом глушишь. Мы не совместимы», — хохотал в ответ Габриэль, и следом присылал селфи с этой самой трубочкой в зубах. Днем, когда у Нико был обед, у Бразилии было раннее утро. Хюлькенберг стал ловить себя на том, что специально выкраивает время, чтобы описать свой обед. Вечерами они переходили на видеозвонки. Это были самые странные и самые интимные часы в жизни Хюлькенберга. Они почти не разговаривали. Габриэль садился за свою учебу, заваленный распечатками и конспектами, грыз карандаш и ругался сквозь зубы на преподавателя по макроэкономике. Нико, в свою очередь, открывал чертежи и работал, изредка комментируя процесс. Они просто были друг у друга в наушниках, разделенные океаном, и это совместное одиночество значило больше, чем любое свидание в ресторане. И в этом тихом, уютном безумии Нико продолжал тратить деньги. Компетентно тратить. Профессионально. Третьей посылкой стала кофемашина. Не обычная, а капельная, потому что Габриэль как-то обмолвился, что никогда не пробовал «нормальный кофе». Хюлькенберг лично выбирал модель, читал обзоры на португальском с помощью переводчика так, словно от этого зависела судьба сделки на несколько миллионов. Потом были наушники с шумоподавлением, несколько пар нелепых носков с авокадо и кактусами, и, наконец, тот самый медведь. — Ты видел моего нового друга? — написал Габриэль вечером, прикрепив фотографию. Медведь, размером с хорошего пони, занимала половину кровати. Сам Габриэль, смешной, взлохмаченный, лежал на его животе и показывал в камеру средний палец. — Как я теперь буду приводить домой девушек? Или парней? Они увидят это чудище и решат, что я ебанутый! — Как будто это неправда. И никто к тебе домой не придет, кроме меня, — спокойно ответил Нико, и сам испугался своих слов. Они прозвучали слишком весомо. Слишком по-хозяйски. В трубке повисла пауза. Габриэль перестал улыбаться. Он смотрел в камеру своим фирменным взглядом, который всегда заставлял Нико чувствовать себя немного голым, несмотря на то, что он сидел в домашней фланелевой рубашке и пижамных штанах. — Так приезжай, Нико, — сказал он. — Хватит слать мне барахло. Ты думаешь, я сплю с этим медведем? Я хочу спать с тобой. А ты сидишь там, в своем хрустальном дворце, и откупаешься от меня подарками. Это, конечно, охуенно, я рад и восхищен, но хватит, Нико. Нико откинулся в кресле и потер переносицу. Габриэль был чертовски прав. Все эти пледы, книги, дурацкие кофемашины были просто сублимацией. Умным словом, прикрывающим простую, как мычание, истину: мужик струсил. Он облажался по полной программе. Он, человек, который мог спроектировать мост через пропасть, не мог решиться пересечь чертов океан, чтобы увидеть человека, ради которого он уже полгода жил на два часовых пояса. — Ты прав, — сказал он хрипло. — Абсолютно прав. — Я знаю, — ухмыльнулся Габриэль и зарылся носом в бок своей гигантской игрушки. — Поэтому купи билет. И это будет лучшая трата денег, которую ты совершил, Нико. И самая компетентная. Нико молча открыл вкладку авиабилетов, чувствуя, как его идеально упорядоченный мир трещит по швам. За окном шумело море, в динамиках ноутбука мурлыкал по-португальски этот невозможный мальчишка, а с экрана на него смотрел за плюшевую мегафауну. Это было самое лучшее, самое идиотское и самое живое банкротство в его жизни. *** Самолет приземлился в Гуарульосе с той особой, металлической неотвратимостью, с какой обычно приходят счета за коммунальные услуги. Нико, прошедший паспортный контроль с лицом человека, который везет в Бразилию не только скучающую печень, но и полный чемодан экзистенциального ужаса, взял такси. Водитель, жизнерадостный мужик с золотым зубом и полным отсутствием инстинкта самосохранения, вез его через город. Перед встречей с Габриэлем его ждали пару рабочих моментов. Отель Нико выбрал с той же дотошностью, с какой когда-то выбирал материалы для моста через узкую, но коварную реку где-то в Шварцвальде. Никаких квартир. Квартира Габриэля, какой бы она ни была, стала бы территорией чужого быта, музеем чужих привычек, где он, гость, был бы обречен спотыкаться о разбросанные кроссовки и чувствовать себя слоном в посудной лавке, причем слоном немолодым, с больной поясницей и привычкой к стерильной чистоте. Отель же был нейтральной полосой. Пятизвездочной, с кондиционером, который не рычит, а мурлычет, и с администратором, чья улыбка была отрепетирована до той степени совершенства, за которой уже не видно человека. Габриэль заселился на три часа раньше. Нико знал это, потому что телефон разразился серией уведомлений, каждое из которых было отдельным видом паники и восторга. Сначала пришло фото коридора с ковровой дорожкой цвета запекшейся крови и подписью: «я иду по этой херне и чувствую себя президентом». Потом — дверь номера с золотой табличкой. «люкс, бля. никоооооо». А потом наступила тишина. Минут на десять. Хюлькенберг, сидевший в тот момент перед серьезным работодателем, начал нервничать. Тишина от Габриэля всегда была предвестником чего-то грандиозного. И оно пришло. Фотография загружалась медленно, полоска прогресса ползла с издевательской неторопливостью. А потом экран расцвел. На кровати, размерами напоминавшей небольшую вертолетную площадку, среди вороха белоснежных простыней, сидел Габриэль. Он был босой, в каких-то нелепых шортах и растянутой футболке, которую, кажется, последний раз стирали еще при прошлом президенте. Но дело было не в нем. Вернее, в нем, но не только. Рядом, занимая добрую половину кровати, возвышался медведь. Намного больше предыдущего. Плюшевый монстр размером с холодильник, сшитый из материала, напоминавшего искусственный мех класса «люкс», смотрел в объектив стеклянными, полными тупого умиротворения глазами. На его широченной груди красовалась наклейка, которую Нико заказывал отдельно на сайте производителя, трижды перепроверив макет и шрифт. «Hello, my name is Nico». Габриэль обнимал этого медведя обеими руками, Нико видел, что уши мальчишки горели. Не розовели, не краснели слегка, а горели тем особым, томатным цветом, который бывает только у бразильцев, способных смущаться всем организмом. Рядом, на прикроватной тумбочке, были видны остатки сладкого стола: гора конфет в позолоченных обертках, похожая на сокровища разграбленного пиратами галеона, распотрошенная коробка трюфелей и, конечно, букет. Не букет даже, а целая флористическая катастрофа — охапка роз, лизиантусов и чего-то еще, белого и пушистого, перевязанная лентой, которая стоила, как половина медведя, отправленной месяц назад. «Нико», — гласила подпись к фото. — «я не знаю, плакать мне или ржать. ты ебанутый. у этого медведя твое имя. у меня истерика. и еще тут конфеты. ты что, думаешь, я сладкоежка? я чувствую себя героиней мексиканского сериала. я ТЕБЯ ЖДУ, БЫСТРЕЕ». Нико смотрел на это сообщение, сидя в такси, и чувствовал, как что-то внутри него, какая-то старая, заскорузлая деталь, вроде болта, который не откручивали лет десять, вдруг сдвинулась с места. Он потратил на этот номер состояние. Абсолютно идиотскую сумму. Конфеты из Бельгии, доставленные самолетом за день до этого, букет, собранный флористом, который, судя по чеку, имел докторскую степень по составлению композиций, и этот гребаный медведь, которого в номер затаскивали два коридорных и администратор. И все ради того, чтобы мальчишка, с которым они даже ни разу не стояли в одной комнате, сидел сейчас и ревел вперемешку со смехом, обнимая плюшевого аватара своего будущего любовника. Такси остановилось у входа в отель. Швейцар, вышколенный до состояния робота, открыл дверь. Хюлькенберг вышел, поправил рубашку, которая немедленно прилипла к спине — бразильская влажность обняла его, как родного, — и направился в лобби. Лобби было огромным, с хрустальными люстрами и полом, натертым до зеркального блеска. Нико видел свое отражение и не узнавал себя. Высокий, слишком бледный для этой страны, с лицом человека, который только что пересек океан и теперь понятия не имеет, что делать. Администраторша протянула ключ-карту. — Ваш гость уже ожидает, сеньор Хюлькенберг. Надеюсь, вам понравится номер. Мы исполнили все ваши пожелания. Мистер Бортолето был очень… впечатлен. Слово «впечатлен» было произнесено с такой тонкой, едва уловимой иронией, что Нико почувствовал, как уголки его губ поползли вверх. Да, можно представить, что именно впечатлило Габриэля. Лифт. Коридор с ковровой дорожкой. Номер «люкс» в самом конце, с двойными дверями из темного шпона. Нико вставил карту в прорезь, и замок пиликнул с тем подобострастным звуком, который издает дорогая техника, признавая хозяина. Дверь открылась. И мир схлопнулся до размеров одной комнаты. Они увидели друг друга одновременно. Габриэль стоял у окна, в той же растянутой футболке, но теперь было видно его лицо полностью. Реальное. Не пиксельное, не застывшее в квадратике видеозвонка, а живое, трехмерное, существующее в том же физическом пространстве, что и сам Нико. Волосы торчали в разные стороны, видимо, он только что оторвался от объятий плюшевого медведя, который, кстати, восседал на кровати, как безмолвный свидетель всего этого безобразия. Глаза у Габриэля были красноватые, но сухие. Он смотрел на Нико так, словно пытался сопоставить изображение с экрана с реальным объектом. Словно проводил калибровку. Нико, в свою очередь, стоял у двери с чемоданом в руке. Высокий, нелепый, в мятой рубашке, с трехдневной щетиной, и в глазах его плескалась смесь животного страха и абсолютного, обезоруживающего счастья. Пауза длилась не больше двух секунд. Время замедлилось, как это обычно бывает в момент перед аварией или перед поцелуем. — Мы почти одного роста, — выдохнул Габриэль. А потом он побежал. Не пошел, не шагнул навстречу, а побежал. Босые ноги зашлепали по мраморному полу холла номера так звонко, словно по клавишам расстроенного пианино. В два шага он пересек разделявшее их расстояние и буквально влетел в Нико. Чемодан с грохотом упал куда-то в сторону. Руки мальчишки обвились вокруг шеи Хюлькенберга с той отчаянной, голодной хваткой, с какой утопающий хватается за спасательный круг. Их губы встретились. Это не был робкий, пробный поцелуй. Этот поцелуй был жарким, влажным, с легким привкусом шоколада, который Габриэль, судя по всему, ел прямо из коробки до самого прихода Нико. Зубы, язык, дыхание — все смешалось в одно целое. Хюлькенберг, человек, который обычно предпочитал четкие алгоритмы, сдался без боя. Одна его ладонь легла на затылок Габриэля, зарываясь в непослушные волосы, вторая скользнула по пояснице, прижимая ближе. Ближе, еще ближе, словно они пытались нарушить законы физики и слиться в единый организм. — Черт, — шептал Габриэль между поцелуями, отрываясь ровно настолько, чтобы глотнуть воздух. — Черт, черт, черт. Ты настоящий. Я думал, ты мне снишься. Я думал, я проснусь в обнимку с этим медведем. — Я настоящий, — ответил Нико голосом, который предательски дрогнул. — И медведь настоящий. — Заткнись, — рассмеялся Габриэль и снова поцеловал его, на этот раз медленнее, глубже, словно пробуя на вкус каждую секунду их странной, невозможной истории. Они двигались по направлению к кровати, не разрывая объятий. Точнее, двигал их Габриэль, толкая, тяня, увлекая за собой с грацией пьяного матроса и настойчивостью локомотива. Нико споткнулся о край ковра. Габриэль заржал прямо ему в губы и дернул на себя сильнее. Они рухнули на кровать, на прохладные, хрустящие простыни, прямо рядом с гигантским медведем, который смотрел на все это стеклянными глазами, исполненными вечного, игрушечного недоумения. Футболка Габриэля куда-то исчезла. Нико не помнил, как он ее снял. Кажется, они стянули ее вместе, неловко, смеясь и ругаясь, потому что она зацепилась за ухо. Ремень Нико поддался не сразу, и Габриэль в сердцах выругался на португальском, длинно, витиевато, явно используя выражения, которым не учат на курсах. Когда кожа коснулась кожи, оба замерли на секунду. Габриэль был горячим. Не просто теплым, а обжигающе горячим, словно у него под кожей вместо крови тек какой-то тропический ликер. Его смуглость так контрастировала с бледностью Нико, что это казалось почти неприличным, почти искусственным, как на картинах старых мастеров, где свет всегда встречается с тенью. — Ты дрожишь, — прошептал Габриэль, глядя снизу вверх. Его глаза в полумраке номера казались бездонными, черными, полными какого-то древнего, дикого знания. — Кондиционер, — буркнул Нико. — Кондиционер выключен, дебил, — улыбнулся Габриэль и притянул его к себе. Улыбка у него была такая, какой улыбаются люди, только что выигравшие в лотерею, но еще не решившие, говорить ли об этом родственникам. Наглая, счастливая и чуть-чуть испуганная. Нико почувствовал, как пальцы мальчишки скользнули по его плечам, сминая ткань рубашки, и в этот момент инженерное образование, логистический бизнес и все его немецкое воспитание, вместе взятые, отправились к такой-то матери. Всё, чему его учили, планирование, расчёты, оценка рисков, рассыпалось в пыль под натиском двух горячих ладоней и языка, который Габриэль запустил ему в рот с энтузиазмом человека, дорвавшегося до шведского стола после голодовки. — Сними это нахуй, — пробормотал Габриэль, дергая пуговицы на рубашке Нико с той особой, яростной неуклюжестью, которая свойственна людям, чьи пальцы дрожат от нетерпения. — Почему у тебя столько пуговиц? Ты что, в офис собрался? Ты на свидание пришел, а не на совет директоров. — Я думал, это романтично, — ответил Нико, пытаясь помочь и одновременно не желая отрывать губы от шеи Габриэля, от места, где пульс бился так часто, что казалось, будто под кожей заперта целая стая колибри. Пуговица номер три сдалась с тихим треском, отлетела куда-то в темноту, где уже валялся плюшевый тезка Нико, и Габриэль удовлетворенно хмыкнул. Их тела встретились, и контраст температур оказался почти шокирующим. Габриэль был раскаленным, не просто теплым, а обжигающим, словно песок на пляже Копакабана в три часа дня. Нико, вечно мерзнущий в своих немецких офисах с их стерильным климат-контролем, почувствовал себя так, будто его окунули в горячую ванну. Кожа к коже. Грудь Нико встретилась с гладкой, смуглой поверхностью торса Габриэля, и мальчишка издал тихий, удивленный, почти кошачий звук. И он сполз вниз. Нико не сразу понял, что происходит. Сначала исчезли губы, потом горячие ладони с его груди, потом Габриэль весь как-то перетек, перелился, как ртуть, ниже, ниже, и вот уже его волосы щекотали живот Нико, а дыхание, горячее, прерывистое, касалось того места, где ремень брюк все еще сопротивлялся, зараза, сопротивлялся, потому что Нико просто забыл о его существовании. — У тебя тут целая система безопасности, — пробормотал Габриэль, сражаясь с пряжкой. Его пальцы, все еще дрожащие, скользили по коже ремня. — Как в банковском хранилище. Два замка и еще эта херня. О, боже. — Я могу помочь, — голос Нико прозвучал хрипло, словно он не говорил последние лет десять. — Нет. Я сам. Ты лежи и наслаждайся. Ты достаточно сделал. Ты завалил меня подарками, ты перелетел через океан, ты сидел в этом долбаном самолете десять часов. Теперь моя очередь. — Пряжка наконец поддалась с металлическим лязгом, и Габриэль издал победный вопль. — Бинго! Слышишь? Это звук твоего поражения. Он стянул брюки Нико с той же бесцеремонной эффективностью, с какой раньше разделывался с футболкой. Ткань зашуршала, путаясь в ногах, и Нико приподнял бедра, помогая, чувствуя себя одновременно нелепо и восхитительно уязвимо. Боксеры последовали за брюками, и вот уже он лежал голый, высокий, бледный, как древнегерманский бог, по ошибке попавший в тропики, а над ним нависал этот мальчишка, взлохмаченный, красногубый, с глазами, в которых читалось выражение, близкое к религиозному экстазу. Его губы коснулись головки, сначала едва, почти символически. Дразня. Он смотрел на Нико снизу вверх, и в этом взгляде было столько всего сразу: озорство, нежность, вызов и какая-то щенячья гордость, словно он вот-вот совершит что-то грандиозное и хотел убедиться, что зритель оценит. Нико не мог отвести глаз. Его ладонь сама собой легла на затылок Габриэля, пальцы запутались в кудрях, мягких, влажных от пота. А потом мальчишка взял его в рот. Не торопясь. Медленно, чертовски медленно, с той осознанной, почти медитативной чувственностью, на которую Нико даже не рассчитывал. Он ожидал — чего? Голодной, торопливой страсти? Юношеской неуклюжести? Суеты? Ничего подобного. Габриэль действовал так, словно у него в запасе была целая вечность, и он намеревался потратить каждую ее секунду на то, чтобы свести Нико с ума. Его язык творил вещи, которые невозможно было описать с помощью инженерной терминологии. Это была не техника. Это было искусство. Искусство мокрое, горячее, с легкой вибрацией горла, когда он брал глубже, и с тихими, влажными звуками, которые наполняли номер и смешивались с тяжелым дыханием Нико. — Боже, — выдохнул Нико. Его пальцы сжали волосы Габриэля, не грубо, но настойчиво, и тот ответил стоном, низким, горловым, полным такого удовольствия, словно это он был сейчас на приемной стороне. — Тебе нравится? — спросил Габриэль, оторвавшись на секунду. Губы блестели, а глаза слезились. — Я чувствую, как ты дрожишь. И он вернулся к своему занятию, на этот раз быстрее, глубже, позволяя себе больше звуков, влажных, откровенных, с легким, почти извиняющимся «глох», когда он брал слишком глубоко и горло рефлекторно сжималось. Нико стонал. Не мог не стонать. Звуки вырывались из его груди сами, хриплые, сбивчивые, на немецком и английском вперемешку, абсолютно неприличные, и Габриэль, судя по всему, наслаждался каждым из них. — Вот так, — шептал он между делом, отрываясь, чтобы перевести дыхание и провести языком по всей длине. — Вот так, да. Ты так хорошо звучишь. Ты знаешь, как долго я ждал это услышать? Каждый раз, когда мы созванивались, и ты говорил своим скучным голосом про свои скучные дела, я думал: боже, я хочу, чтобы он стонал. Чтобы этот голос сорвался. Чтобы он забыл все свои слова. — Я… забыл, — выдавил Нико. — Я вообще нихера не помню. — Отлично, — Габриэль поцеловал внутреннюю сторону его бедра, оставляя влажный след. — Значит, я все делаю правильно. Он снова взял его в рот, и на этот раз Нико почувствовал, как мир начинает терять очертания. Краски поплыли. Простыни под спиной скомкались. Плюшевый медведь на полу, кажется, подмигнул. Или это были галлюцинации. Возможно, он умирал. Возможно, это был лучший способ умереть. — Подожди, — прохрипел он, чувствуя, что балансирует на грани. — Подожди, я сейчас… — Нет, — Габриэль остановился ровно за секунду до, и это было почти жестоко. — Не сейчас. Я еще не закончил с тобой. Он поднялся выше, оседлав бедра Нико, и теперь они снова смотрели друг на друга в упор. Лицо Габриэля раскраснелось, губы припухли, и в полумраке номера он выглядел как андалузский мальчишка с картины какого-то безумного импрессиониста, красивый до рези в глазах, живой до невозможности. — Ты готов? — Да, — ответил Нико, и его руки сами легли на бедра Габриэля, сжимая. — Готов. — Погоди, — Габриэль потянулся к тумбочке, где среди конфет и забытых трюфелей лежала маленькая, непримечательная бутылочка смазки, которую Нико предусмотрительно положил в сумку еще в Германии. — Я не хочу, чтобы это было больно. У нас все должно быть идеально. Он выдавил смазку на пальцы, сразу много, слишком много, жидкость капнула на простыни, и Габриэль нервно хохотнул. Он действовал быстро, но не спеша, и когда он наклонился, чтобы подготовить себя, Нико видел, как его лицо меняется: сосредоточенность, легкий дискомфорт, а потом расслабление, удовольствие, то выражение, когда тело говорит «да» и больше не задает вопросов. — Готов, — выдохнул Габриэль через минуту. — Теперь точно готов. Ты не представляешь, как долго я этого хотел. Ты, твои дурацкие подарки, твои дурацкие руки, твой дурацкий голос… Боже, Нико. Давай. И он опустился. Медленно. Сантиметр за сантиметром, с той же осознанной, почти мучительной постепенностью, которая была лейтмотивом всего этого вечера. Нико чувствовал, как жар обхватывает его, тесный, влажный, невероятный, и мир снова поплыл. Габриэль замер на нем, тяжело дыша, привыкая, и его пальцы вцепились в плечи Нико с такой силой, что на бледной коже остались белые следы. — Охуеть, — прошептал он на выдохе, и это короткое, простое слово вместило в себя всю гамму чувств. — Охуеть, охуеть, охуеть. — Дыши, — сказал Нико, хотя сам едва мог дышать. — Просто дыши. — Я дышу, — огрызнулся Габриэль без злости. — Ты просто… большой. Очень. Повсюду. Я говорил это с самого начала, да? Ты большой. Я был прав. — Ты всегда прав. Габриэль начал двигаться. Сначала робко, экспериментируя с ритмом и углом, а потом увереннее, находя тот самый темп, который заставлял обоих стонать в унисон. Их тела нашли общий язык быстрее, чем их владельцы когда-то нашли общий язык в чате. Вверх-вниз, вперед-назад, с легким вращением бедер, которое Габриэль, кажется, подсмотрел где-то во сне или в порно, но исполнял с таким самозабвенным энтузиазмом, что это было не важно. Кровать скрипела под ними, дорогой, пятизвездочный номер, а кровать скрипела, как старая лодка в шторм. — Глубже, — командовал Габриэль сбивчиво, почти сердито. — Еще. Да, вот так, да, блядь, да! И Нико подчинялся, потому что не подчиняться было невозможно. Он встречал каждое движение Габриэля своим, вколачиваясь с той рассчитанной, но страстной силой, на которую способен только человек, годами подавлявший в себе всё, что не касалось работы. Сейчас работы не было. Был только этот мальчишка, потный, красный, прекрасный в своей беззащитной открытости, который скакал на нем, как наездник, потерявший управление, но абсолютно счастливый. — Смотри на меня, — выдохнул Габриэль, и Нико понял, что на самом деле не отводил взгляда ни на секунду. — Я хочу видеть твое лицо, когда ты… когда мы… Он не закончил. Слова стали не нужны. Их сменили стоны, высокие, срывающиеся у Габриэля и низкие, хриплые у Нико. Ритм ускорился до предела, до той точки невозврата, где уже не важно, чье дыхание громче и чьи пальцы сжимают простыни. Габриэль кончил первым, с громким, удивленным вскриком, словно он сам не ожидал, что это произойдет так скоро, так мощно, содрогаясь всем телом и оставляя влажные следы на животе Нико. И это зрелище, этот звук, это выражение абсолютного, почти болезненного экстаза на его лице толкнуло Нико за грань следом. Он излился внутрь, с рычанием, которое вырвалось из самой глубины груди, и на секунду мир перестал существовать. Они рухнули. Сплелись конечностями так, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Пот на коже, смешивающийся и остывающий под легким бризом из открытого окна. Тишина. Долгая, глубокая, звенящая тишина, которую нарушал только шум далекого города за окном и собственное сердцебиение в ушах. Нико пришел в себя первым. Он повернул голову и увидел Габриэля: раскинувшегося поперек кровати, с закрытыми глазами и блаженной, абсолютно идиотской улыбкой на губах. Казалось, он вот-вот замурлычет. — Ты в порядке? — спросил Нико. Габриэль приоткрыл один глаз. — В порядке? — переспросил он хриплым, севшим голосом. — Я в раю. Если рай существует, он выглядит именно так. Нико усмехнулся и, перевернувшись на бок, притянул Габриэля к себе. Тот не сопротивлялся, просто свернулся калачиком, уткнувшись носом в грудь Нико, туда, где все еще колотилось сердце. С пола на них смотрел плюшевый медведь с наклейкой «Hello, my name is Nico», и его стеклянные глаза, казалось, выражали молчаливое, тотальное одобрение.