Тень имени его

Утром Цзинъи сказал: — Мы не можем просто прийти к главе Цзян и сказать: «Здравствуйте, нам нужно на южный рынок Юньмэна, потому что призрачная лампа показала детскую страшилку об Илинском Старейшине». Цзинь Лин посмотрел на него поверх чашки. — Удивительно здравое начало. — Не перебивай, я редко начинаю здраво. Они снова сидели в комнате Сычжуя и Цзинъи. Дождь за ночь не закончился, только стал мягче. За окном бамбук темнел от воды, листья гнулись под каплями, крыши Облачных Глубин блестели, будто кто-то долго и тщательно мыл мир, но так и не смог отмыть из него тревогу. На низком столе стояли две чашки воды, чайник, тетрадь Цзычжэня, цянькунь-мешочек с лампой и отдельный лист с новой строкой правил, которую Сычжуй записал прошлой ночью. **Если не можешь отойти сам — назвать тебя по имени.** Цзинъи прочитал её утром, помолчал, а потом сказал: — Хорошее правило. Ненавижу, что оно понадобится. Цзычжэнь сидел ближе к окну и пил горячую воду маленькими глотками. После первой свечи он выглядел уже лучше: лицо не такое бледное, руки не дрожали, тень лежала на полу ровно, без чужих рукавов и веера. Но иногда взгляд его всё ещё уходил куда-то за стену, будто он видел перед собой не белую поверхность комнаты, а ту ширму, где тени двигались без кукловода. Цзинъи замечал это каждый раз. И каждый раз начинал говорить громче. — Значит, — продолжил он, — нужна нормальная причина. Человеческая. Без лампы, свечей, театра теней, Призрачного города, Хуа Чэна и всего, после чего Вэй-цяньбэй нас действительно убьёт после чая. — Не только Вэй Усянь, — сказал Цзинь Лин. — Мой дядя тоже. — Твой дядя не будет ждать чая. — Именно. Сычжуй положил ладони на колени. — Мы не можем врать совсем. Все трое посмотрели на него. Цзинъи первым поднял палец. — Вот сейчас, Сычжуй, я прошу тебя временно вспомнить, что «не вся правда» — это не всегда ложь, а иногда способ дожить до обеда. — Я помню. — Ты сказал это так, будто не одобряешь. — Я не одобряю. — Но сделаешь? Сычжуй молчал. Цзинь Лин вздохнул. — Мы скажем, что хотим поехать в Юньмэн. Это правда. — На южный рынок, — добавил Цзычжэнь. — Это тоже правда. — Купить кое-что, — сказал Цзинъи. Сычжуй поднял взгляд. — Что именно? Цзинъи открыл рот. Закрыл. Повернулся к Цзинь Лину. — Что обычно покупают на рынке в Юньмэне? Цзинь Лин посмотрел на него с искренним презрением. — Ты хочешь соврать о рынке, на котором ни разу не был? — Поэтому я и спрашиваю человека, у которого есть юньмэнский дядя! — Лотосовые семена, ткань, приправы, амулеты у местных торговцев, чай, сладости, травы, всякие мелочи. Цзинъи оживился. — Отлично. Скажем, что хотим купить приправы. — В Гусу? — Цзинь Лин прищурился. — Ты хочешь сказать в Облачных Глубинах, что едешь в Юньмэн покупать острое? Цзинъи задумался. — Это звучит слишком правдоподобно для Вэй-цяньбэя и слишком подозрительно для Ханьгуан-цзюня. — И для любого, кто знает тебя, — добавил Цзычжэнь. — Тогда ткань. — Зачем тебе ткань? — Для… одежды. Цзинь Лин закрыл глаза. — Блестящий план. Никто не заподозрит, что Лань Цзинъи внезапно заинтересовался тканью. — Я могу заинтересоваться тканью! — Назови три вида. — Белая. — Это цвет. — Мокрая. — Это состояние. — Дорогая. — Это твоя смерть на рынке, если тебя услышит торговец. Сычжуй невольно улыбнулся. Цзинъи тут же ткнул в него пальцем. — Не улыбайся, помогай. Ты у нас выглядишь как человек, которому поверят, даже если он скажет, что едет покупать дождь. — Я не буду говорить, что еду покупать дождь. — Очень жаль. После этой недели звучит полезно. Цзычжэнь осторожно поставил чашку. — Можно сказать, что я хочу найти старые местные сборники песен и детских присказок на южном рынке. Это правда. В комнате стало тише. Потому что это действительно было правдой. Не вся правда, но самая близкая к ней. Сычжуй медленно кивнул. — А мы сопровождаем тебя. — После дороги и Призрачного города? — спросил Цзинъи. — То есть после дороги и Цинхэ. Мы сопровождаем друга, который ищет книги и народные записи. Это прилично. Почти скучно. — Для тебя — подозрительно скучно, — сказал Цзинь Лин. — Поэтому добавим, что я хочу купить острое. — Нет. — Немного острого. — Нет. — Вэй-цяньбэй одобрит. — Вот именно поэтому нет. Сычжуй посмотрел на цянькунь-мешочек. Он лежал тихо. Маленький. Почти безобидный. Внутри — лампа, которая прошлой ночью показала им, как страшилка становится детской игрой. «Южный рынок» на копоти стекла. Ребёнок на ширме, повторяющий жест рассказчика. Вэй Ин как чужая тень, которую мир передавал из рук в руки, пока даже дети не начали смеяться и пугать друг друга его именем. Взрослые остановили бы их. Вэй Ин — из страха за них. Лань Ванцзи — молча, но так, что сопротивляться стало бы почти невозможно. Цзян Чэн — громко, быстро и, возможно, с намерением лично сжечь южный рынок, если тот посмеет быть связанным с болью Цзинь Лина, Вэй Усяня или вообще кого-либо из присутствующих. Лань Сичэнь — мягко, но слишком внимательно. И, возможно, они были бы правы. Вот что было хуже всего. Сычжуй не боялся, что взрослые не поймут. Он боялся, что поймут слишком хорошо — и именно поэтому не позволят продолжать. — Мы скажем, что едем за записями местного фольклора, — сказал он. — Для сравнения с архивными сведениями о ночной охоте. Цзинъи посмотрел на него. — Это звучит так скучно, что почти гениально. — Это правда. — Вот поэтому ты у нас отвечаешь за ложь. — Я не… — За неполную правду, — быстро поправился Цзинъи. — Прости. За очень ланьскую неполную правду, которая так вежлива, что сама себя осуждает. Цзинь Лин поднялся. — Тогда сначала завтрак. Потом говорим. Потом вылетаем. — Сегодня? — спросил Цзычжэнь. — Чем дольше ждём, тем больше времени у взрослых заметить, что мы не просто устали после Цинхэ. Цзинъи взял цянькунь-мешочек со свечами и сунул себе за пояс. — Лампа у Сычжуя? — Нет, — сказал Цзинь Лин. Сычжуй поднял взгляд. — Почему? — Потому что все будут смотреть на тебя. Цзинъи кивнул. — У тебя лицо «я несу моральную тяжесть сюжета». — А у тебя? — спросил Сычжуй. — У меня лицо «я опять что-то сделал». Это привычно и не вызывает новых подозрений. Цзинь Лин протянул руку. — Дайте мне. Цзинъи нахмурился. — Тебе? — Я глава ордена Цзинь. У меня может быть цянькунь-мешочек с чем угодно. Если кто-то спросит, скажу, что это личные вещи. — А если твой дядя спросит? Цзинь Лин помолчал. — Тогда умру достойно. Цзычжэнь тихо сказал: — Может, пусть лампа будет у меня? Все поверят, что у меня книги. Цзинъи повернулся к нему с таким ужасом, будто Цзычжэнь предложил завернуть лампу в собственную тень. — После вчерашнего? Нет. — Я уже в порядке. — Вот теперь точно нет. Сычжуй снял цянькунь-мешочек с лампой и положил на стол между ними. Маленький тёмный предмет казался почти смешным поводом для спора. — Мы не будем решать это из страха, — сказал он. — Лампа не должна становиться чьей-то личной ответственностью. Цзинъи хотел возразить, но закрыл рот. Цзинь Лин тоже промолчал. Цзычжэнь посмотрел на Сычжуя внимательнее. — Тогда как? Сычжуй взял мешочек, завязал его и положил в небольшую дорожную коробку с печатями, которую они обычно использовали для отчётов. Потом поверх положил тетрадь Цзычжэня, несколько пустых листов, чернильный камень и свиток с архивной выпиской. — Она будет среди материалов расследования. Не у меня. Не у кого-то одного. У всех. Цзинъи медленно выдохнул. — Ладно. Это звучит… правильно. — И скучно, — добавил Цзинь Лин. — И поэтому правдоподобно, — сказал Цзычжэнь. На завтрак они пришли слишком организованными. Это было первой ошибкой. Вэй Ин заметил сразу. Он сидел за столом рядом с Лань Ванцзи и держал чашку обеими руками, как человек, который очень хотел казаться сонным, беззаботным и не готовым задавать вопросы. Но глаза у него были слишком ясные, а улыбка появилась на полвдоха позже обычного. — О, — сказал он. — Молодые господа выглядят как люди, которые уже что-то решили. Цзинъи замер. Цзинь Лин медленно сел. Цзычжэнь опустил взгляд. Сычжуй сложил ладони. — Вэй-цяньбэй. — Вот это «Вэй-цяньбэй» сейчас прозвучало особенно невинно. Лань Чжань, ты слышал? — Мм. — Он слышал. Лань Ванцзи смотрел на них спокойно. Слишком спокойно. Сычжуй сел напротив и почувствовал, как внутри снова поднялась та самая теснота: желание сказать и невозможность сказать сейчас. — Мы хотим съездить в Юньмэн, — сказал он. Вэй Ин моргнул. Цзян Чэн, сидевший в стороне с видом человека, который уже успел поругаться с утром и признал его неудовлетворительным, резко повернул голову. — Куда? Цзинь Лин мгновенно сказал: — На южный рынок. — Я услышал. — Тогда зачем спрашиваете? — Чтобы понять, почему вы сообщаете это так, будто южный рынок — тайная секта. Цзинъи тихо пробормотал: — Иногда рынки ведут себя подозрительно. Цзян Чэн посмотрел на него. — Что? — Ничего, глава Цзян. — Опять ничего? Вэй Ин отставил чашку. — Подождите. Южный рынок Юньмэна? Там всё ещё продают те острые маринованные корешки? Лань Ванцзи повернул к нему голову. — Вэй Ин. — Что? Я просто уточняю. Цзинъи оживился: — Вот! Мы могли бы… — Нет, — сказали Цзинь Лин и Сычжуй одновременно. Вэй Ин прищурился. — Интересно. Сычжуй очень спокойно сказал: — Цзычжэнь хочет найти местные сборники песен и детских присказок. После последней ночной охоты мы заметили, что фольклорные версии иногда помогают понять, как распространяются слухи о нечисти. В архивах Гусу мало материалов именно с южного рынка Юньмэна. Это было правдой. Каждое слово. И от этого говорить было почти труднее. Цзычжэнь кивнул, слишком быстро, но честно. — Я хотел сравнить устные версии с записями. Там часто бывают старые торговцы, рассказчики, лавки с песенными листами… — И приправы, — тихо добавил Цзинъи. Цзинь Лин пнул его под столом. Цзинъи вздрогнул. Цзян Чэн посмотрел сначала на Цзычжэня, потом на Сычжуя, потом на Цзинь Лина. — И ты зачем? Цзинь Лин поднял подбородок. — Я знаю Юньмэн лучше них. Цзян Чэн прищурился. — Ты? — Я бывал там. — С охраной и под моим присмотром. — Это всё ещё больше, чем они. Вэй Ин прикрыл рот рукой. Цзян Чэн резко посмотрел на него. — Не смей. — Я ничего не сказал. — Ты выглядишь так, будто сказал. — Это моё лицо. — Оно всегда всё портит. Лань Ванцзи тихо сказал: — Завтрак. Цзян Чэн вдохнул. И сел ровнее. Это было почти чудом. Вэй Ин, пользуясь тем, что гром не ударил, снова повернулся к Сычжую. — А почему так срочно? Сычжуй знал, что этот вопрос будет. Всё равно сердце ударило сильнее. — Потому что дождь задержал нас в дороге. Если мы хотим успеть вернуться до следующей ночной охоты, лучше вылететь сегодня. Цзинъи кивнул с видом человека, который впервые слышал этот аргумент, но полностью его поддерживает. — Да. Расписание. Вэй Ин медленно посмотрел на него. — Ты сейчас сослался на расписание. — Я ученик Гусу Лань. — Да, но обычно творческий. — Взрослею. Цзян Чэн фыркнул. — Не похоже. Цзинъи оскорбился, но разумно не ответил. Лань Ванцзи смотрел на Сычжуя. И вот с этим было сложнее. Вэй Ин задавал вопросы словами. Цзян Чэн — резкостью. Лань Ванцзи молчанием ставил перед человеком зеркало, в котором было трудно не увидеть собственное уклонение. Сычжуй выдержал взгляд. Не потому, что ему было легко. Потому что если он опустит глаза, Ханьгуан-цзюнь поймёт всё. Или уже понял. Лань Ванцзи сказал: — Не одни. Цзинъи закашлялся. — Что? — Если едете, возьмите сопровождающего старшего. — Не нужно, — слишком быстро сказал Цзинь Лин. Вэй Ин тут же посмотрел на него. Цзинь Лин понял ошибку, но было поздно. Цзян Чэн медленно поставил чашку. — Почему не нужно? — Потому что я глава ордена Цзинь. — И? — И могу сопровождать. — Ты сам тот, кого надо сопровождать. — Дядя! — Что? Я не сказал «ребёнок». — Вы подумали. — Потому что это правда. Цзинъи прошептал Цзычжэню: — Сейчас будет рынок до вылета. Цзычжэнь шёпотом: — В каком смысле? — В смысле все будут торговаться. Сычжуй понял, что если сейчас взрослые действительно выделят старшего, план закончится до начала. Не потому, что они не смогут скрыть лампу физически. А потому, что с ними будет человек, который имеет право остановить их на первом же странном вопросе. — Ханьгуан-цзюнь, — сказал Сычжуй. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Это обычный сбор материалов. Мы не будем охотиться, вступать в конфликт или задерживаться после темноты. Мы вернёмся сразу, как найдём нужные записи. Каждое слово снова было почти правдой. «Обычный сбор материалов» — если не учитывать лампу. «Не будем охотиться» — если рынок не решит охотиться на них первым. «Не будем задерживаться после темноты» — если найдут след быстро. «Вернёмся сразу» — если смогут. Лань Ванцзи молчал. Вэй Ин вдруг перестал улыбаться. — Сычжуй, — сказал он. Слишком мягко. Сычжуй посмотрел на него. — Да? — Ты ведь не пытаешься нас обмануть? В комнате стало так тихо, что дождь за окном показался громче. Цзинъи напрягся. Цзинь Лин замер. Цзычжэнь опустил взгляд. Сычжуй почувствовал, как эта фраза ударила не в план, а в место гораздо глубже. Вэй Ин не сказал «ты врёшь». Не сказал «что вы скрываете». Не сказал «я запрещаю». Он спросил так, будто действительно давал шанс ответить. И Сычжуй почти сломался. Почти. — Нет, — сказал он тихо. — Не обмануть. Вэй Ин смотрел на него. Сычжуй продолжил, осторожно выбирая слова, чтобы не предать ни его, ни их решение. — Мы ищем то, что может оказаться важным. Но пока не знаем, важно ли это на самом деле. Я не хочу тревожить вас раньше, чем пойму. Вэй Ин не отвёл глаз. — Меня? Сычжуй молчал полвдоха дольше, чем нужно. — Всех. Вэй Ин услышал. Конечно, услышал. Но не стал давить. Это было хуже, чем если бы стал. Цзян Чэн, к удивлению Сычжуя, тоже не вмешался сразу. Он смотрел на Цзинь Лина — не на Сычжуя, не на Вэй Ина, а именно на племянника. И, кажется, видел на его лице то же самое: слишком много решимости для поездки за песнями, слишком много тревоги для рынка, слишком много «я сам» в том месте, где взрослые уже один раз не успели. — До темноты вернуться не успеете, — сказал Цзян Чэн. Цзинь Лин вздрогнул. — Что? — Если вылетите после завтрака, до Юньмэна доберётесь к вечеру. Нормально искать сможете только на следующий день. Вэй Ин медленно повернул голову. — Цзян Чэн. — Что? — Ты сейчас помогаешь им планировать? — Я говорю, что они опять плохо считают дорогу! — Это помощь. — Это критика. — У тебя они часто совпадают. Цзян Чэн раздражённо отвернулся. — Если уж собрались, не ночуйте в случайных местах. Остановитесь в Пристани Лотоса. Цзинь Лин застыл. — Дядя… — Что «дядя»? Или ты предпочитаешь постоялый двор, где половина Юньмэна через час будет знать, что глава Цзинь и ученики Лань ищут детские песенки? Цзинъи тихо сказал: — Он прав. Цзинь Лин посмотрел на него с отчаянием. — Не говори это вслух. Цзинъи прошептал: — Больно, но правда. Сычжуй не знал, стало ли проще или сложнее. Пристань Лотоса означала безопасность. И Цзян Чэна. Обычную еду, крышу, людей, которым можно доверять. И взрослых слишком близко к тайне. Лань Ванцзи посмотрел на Вэй Ина. Вэй Ин всё ещё смотрел на Сычжуя. Потом неожиданно легко вздохнул. — Ладно. Южный рынок так южный рынок. Купите мне корешки. — Вэй Ин, — сказал Лань Ванцзи. — Что? Это важная часть исследования фольклора. — Нет. — Очень даже да. Еда — часть народной культуры. Цзинъи мгновенно поднял палец. — Я говорил! — Ты не помогаешь, — сказал Цзинь Лин. Цзян Чэн прищурился: — Никаких глупостей. Сразу четверо ответили: — Да. Слишком хором. Слишком быстро. Цзян Чэн посмотрел на них с мрачным подозрением. — Это звучит как будущая глупость. — Они молодые, — сказал Вэй Ин. — У них всё звучит как будущая глупость. — Ты вообще молчи. — Я ем. — Вот и ешь. Лань Ванцзи наконец сказал: — Вернуться с отчётом. Сычжуй поклонился. — Да, Ханьгуан-цзюнь. Вэй Ин не стал больше спрашивать. И именно поэтому, когда они вышли после завтрака собираться, Сычжую было тяжелее, чем если бы им просто запретили. Цзинъи догнал его в коридоре. — Ты жив? Сычжуй остановился. — Да. — Я спросил не формально. — Я тоже ответил не формально. Цзинъи нахмурился. Потом кивнул. — Ладно. Но если Вэй-цяньбэй спросит ещё раз таким голосом, я всё ему расскажу. — Цзинъи. — Я серьёзно. Я выдержал Призрачный город, лягушек-фонарей, демона в супе, Хуа Чэна, лампу и тень Цзычжэня в ужасном веере. Но если Вэй-цяньбэй будет смотреть так, будто уже всё понял и всё равно ждёт, пока ты сам скажешь, — я не ручаюсь за себя. Сычжуй опустил глаза. — Я знаю. Цзинъи выдохнул. — Вот поэтому нам надо быстро найти что-нибудь действительно важное. Чтобы вся эта ложь… неполная правда… не оказалась просто нашей самоуверенностью. — Да. — И купим корешки. Сычжуй поднял взгляд. Цзинъи был совершенно серьёзен. — Что? — Если мы не купим, Вэй-цяньбэй точно поймёт, что рынок был предлогом. Сычжуй смотрел на него несколько мгновений. Потом впервые за утро тихо рассмеялся. — Хорошо. Купим корешки. — И, может, ткань. — Зачем? — Чтобы моя легенда всё-таки не пропала зря. Собрались они быстро. После почти недели дороги вещей было немного — по крайней мере, снаружи. Всё необходимое помещалось в цянькунь-мешочки: сменная одежда, еда, бумаги, тетради, деньги, лекарства, сухие ленты, лампа и свечи, спрятанные среди материалов исследования. Снаружи каждый выглядел почти обычно. Именно «почти» стало их проклятием. Цзинь Лин выглядел слишком раздражённым, чтобы быть спокойным. Цзинъи — слишком бодрым, чтобы быть невиновным. Цзычжэнь — слишком бережно держал тетрадь, будто в ней уже было больше, чем записи. Сычжуй — слишком старался выглядеть ровно. Вэй Ин проводил их до выхода. Лань Ванцзи шёл рядом. Цзян Чэн, конечно, тоже оказался там, хотя ещё за завтраком заявил, что у него «есть дела поважнее, чем смотреть, как дети летят на рынок». Цзинь Лин посмотрел на него. — У вас же дела. — Я иду к воротам. — Зачем? — Чтобы убедиться, что ты действительно летишь в сторону Юньмэна, а не опять пишешь «жив» из непонятного места. Цзиньи тихо сказал: — Забота. Цзян Чэн резко повернул голову. — Я слышу. — Уже понял, глава Цзян. Вэй Ин подошёл к Сычжую, протянул ему маленький свёрток. — Возьми. — Что это? — Еда. Нормальная. Не ланьская. Лань Ванцзи молча посмотрел на него. — Почти нормальная, — поправился Вэй Ин. — Безопасная. Лань Чжань проверил. Сычжуй взял свёрток обеими руками. Тёплый. — Спасибо. — И не спорьте с торговцами, которые выглядят подозрительно. Цзинъи открыл рот. Вэй Ин сразу сказал: — Это к тебе. Цзинъи закрыл рот. — И не покупайте ничего, что само просится в руки. Цзинь Лин посмотрел на Сычжуя. Цзычжэнь посмотрел в сторону. Сычжуй не изменился в лице только усилием воли. Вэй Ин прищурился. — Что? — Ничего, — сказал Цзинъи слишком быстро. Вэй Ин медленно улыбнулся. — Ай-я. Какое знакомое слово. Лань Ванцзи сказал: — Осторожно. Всего одно слово. Но Сычжуй услышал в нём больше, чем в любом подробном приказе. Вернитесь. Не несите всё одни. Не исчезайте. Если будет опасно — зовите. Сычжуй поклонился. — Да. Они поднялись на мечах после полудня. Дождь к тому времени стал совсем лёгким. В небе оставались серые облака, но между ними иногда проступали светлые полосы. Облачные Глубины быстро остались позади: белые стены, мокрые крыши, бамбук, маленькие фигуры у ворот. Сычжуй не оборачивался слишком долго. Цзинъи летел рядом. — Он всё понял, — сказал он после долгой паузы. — Кто? — Выбирай любого. Цзинь Лин, летевший впереди, бросил через плечо: — Взрослые часто понимают достаточно, чтобы потом быть невыносимыми. — Это ты о дяде? — И о Вэй Усяне. И о Ханьгуан-цзюне. И вообще. Цзычжэнь тихо сказал: — Тогда почему они отпустили? Никто не ответил сразу. Ветер тянул мокрые рукава назад. Земля внизу становилась зеленее, мягче, шире. По мере того как они приближались к Юньмэну, вода появлялась всё чаще: реки, каналы, озёра, залитые дождём поля. Воздух менялся. Гусу оставался за спиной со своей белой строгостью, а впереди начинался край, где вода была не правилом и не преградой, а дыханием. — Потому что мы не дети, — сказал Цзинь Лин наконец. Цзинъи хмыкнул. — Скажи это своему дяде. — Он не обязан соглашаться. — Тогда почему отпустил? Цзинь Лин долго молчал. Потом сказал: — Потому что если бы запретил, мы всё равно нашли бы способ. А так он хотя бы знает, куда лететь, если мы опять напишем «жив» слишком коротко. Сычжуй подумал о Вэй Ине у ворот. О мягком свёртке еды в цянькунь-мешочке. О фразе «ты ведь не пытаешься нас обмануть?» Не обмануть. Не совсем. Не так, чтобы навсегда. — Мы должны вернуться с чем-то, — сказал он тихо. Цзинъи повернул голову. — С корешками. Сычжуй посмотрел на него. Цзинъи выдержал взгляд несколько мгновений, потом добавил уже серьёзнее: — И с ответом. Хоть каким-то. Чтобы не зря. Цзычжэнь сжал тетрадь у пояса. — Южный рынок мог измениться. Старые торговцы могли умереть. Песенные листы могли не сохраниться. Страшилка могла прийти откуда угодно. — Спасибо, — сказал Цзинъи. — Очень вдохновляюще. — Я просто… — Я знаю. Цзинь Лин снизился чуть ниже, обходя полосу густого облака. — Тогда будем искать не только песни. Старые лавки. Места, где собирались рассказчики. Людей, которые помнят, что продавалось детям. Если кто-то специально распространял страшилки, должен был быть носитель. Листок, песня, кукла, дешёвая картинка, что угодно. Сычжуй кивнул. — Лампа показала ребёнка у лавки. — И дощечку, — сказал Цзычжэнь. — «Южный рынок». — Значит, начнём с лавок старых песенных листов, — сказал Цзинь Лин. — Потом игрушки. Потом рассказчики. Цзинъи посмотрел на него с уважением. — Ты хорошо планируешь, когда не кричишь. — Я и когда кричу хорошо планирую. — Спорно. — Хочешь проверить в воздухе? — Нет, спасибо, я сегодня выбираю жизнь. Они летели почти до заката. Дождь то прекращался, то начинался снова. Несколько раз пришлось спускаться ниже из-за ветра; один раз они переждали сильный порыв под скалой у старой дороги, где вода стекала по камню так густо, будто сама гора плакала. Там они съели часть свёртка Вэй Ина. Еда была острой. Не смертельно. Но достаточно, чтобы Цзинъи после первого укуса сказал: — О. Домашний вкус угрозы. Цзинь Лин взял кусочек, попробовал и неожиданно смягчился лицом. — Юньмэн. Сычжуй услышал это не как название места. Как воспоминание. Цзычжэнь тоже, кажется, услышал, потому что ничего не сказал. К вечеру вода стала шире. Под ними потянулись каналы, лодки, лотосовые пруды, мокрые крыши деревень. Воздух пах тиной, дождём, рыбой, дымом и чем-то сладким, растительным. Даже с высоты Сычжуй почувствовал, что этот край отличается от Гусу не только цветом, но и ритмом. Здесь не было ланьской ровности. Вода ложилась куда хотела, дороги изгибались, дома стояли ближе к берегам, люди на лодках кричали друг другу через дождь, и в этих криках было больше жизни, чем в целом дне тишины. Цзинь Лин стал тише. Цзинъи это заметил, но, к собственной чести, ничего не сказал. Пристань Лотоса появилась сквозь вечерний дождь сначала как линия крыш над водой, потом как тёмные силуэты павильонов, мостов и лотосовых прудов. Фонари уже зажглись — обычные, человеческие, тёплые. Их отражения дрожали в воде, и Сычжуй поймал себя на том, что считает их. Один. Два. Три. Он заставил себя остановиться. Цзинъи, летевший рядом, тихо сказал: — Не ищи четвёртый. Сычжуй посмотрел на него. — Я не… — Лицом. Сычжуй выдохнул. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Это моя новая обязанность: следить за твоим лицом. — А кто будет следить за твоим? — Мир не готов. Они опустились у внешнего двора Пристани Лотоса. Ученики Цзян встретили их быстро — слишком быстро, значит, Цзян Чэн действительно предупредил. Или просто поставил людей смотреть в небо, что в его случае тоже было возможно. Цзинь Лин соскочил с меча первым. — Мы остановимся на ночь, — сказал он ученику Цзян таким тоном, будто это была не просьба, а сообщение о погоде. Тот поклонился. — Глава Цзян распорядился подготовить комнаты. Цзинъи тихо прошептал: — Забота. Цзинь Лин не поворачиваясь сказал: — Ещё слово — и ты спишь в лодке. — Это тоже звучит почти по-семейному. Сычжуй стоял под дождём и смотрел на воду вокруг Пристани Лотоса. Здесь всё отражалось. Крыши. Фонари. Перила. Люди. Лотосовые листья, тяжёлые от дождя. Небо, разорванное мокрыми облаками. После лампы любое отражение казалось вопросом. После дороги любое человеческое место казалось ответом. Они приехали на южный рынок за детской страшилкой. Сочинили почти правду, чтобы взрослые их не остановили. Везли в маленькой дорожной коробке лампу, которая умела переодевать тени. А Пристань Лотоса встретила их тёплым светом на воде, запахом ужина и чужой заботой, которая заранее приготовила комнаты. Цзычжэнь подошёл ближе. — Сычжуй? — Всё хорошо. Цзинъи сзади сразу сказал: — Запрещённая фраза. Сычжуй посмотрел на него. — Тогда… я здесь. Цзинъи кивнул. — Лучше. Цзинь Лин уже шёл вперёд по мокрым деревянным настилам. Его плечи были напряжены, но шаг стал увереннее. Здесь он был не совсем дома, но рядом с домом. Слишком близко к боли, слишком близко к детству, слишком близко к человеку, который ругался вместо того, чтобы говорить «я волновался». Сычжуй поправил ремень дорожной коробки. — Идём. Южный рынок ждал завтра. Сегодня были дождь, Пристань Лотоса, комнаты, в которых, возможно, никто не будет спрашивать слишком сразу, и необходимость купить Вэй Ину острые корешки, чтобы ложь не оказалась совсем бесполезной. Цзинъи, как будто прочитав его мысли, сказал: — Корешки не забыть. Цзинь Лин обернулся. — Если вы ещё раз скажете «корешки» таким тоном, я сам скажу Вэй Усяню, что это была твоя идея. — А была не моя? — Вот именно. Цзычжэнь тихо рассмеялся. Сычжуй тоже. И под вечерним дождём, среди воды и фонарей, они пошли внутрь — всё ещё с тайной, всё ещё с лампой, всё ещё слишком молодые для того, что взяли на себя. Но уже не одни.