Тень имени его

Утро в Пристани Лотоса пахло водой. Не дождём уже — дождь за ночь наконец ушёл, оставив после себя мокрые крыши, тёмные деревянные настилы, тяжёлые лотосовые листья и воздух, в котором всё казалось промытым, но не тихим. В Гусу после дождя мир становился строже: капли висели на бамбуке, белые стены светлели, шаги звучали осторожнее, будто даже вода старалась не нарушить правила. В Юньмэне после дождя мир просыпался громче. Где-то на пристани уже кричали лодочники. С кухни тянуло паром, рисом и чем-то жареным. Ученики Цзян пробегали по мокрым доскам так уверенно, будто поскользнуться на них было личным оскорблением для всего ордена. Вдалеке кто-то громко спорил о вёслах, и Цзинъи, который только что вышел из гостевой комнаты и ещё не успел окончательно проснуться, замер на месте. — Он сейчас сказал то слово, которое я думаю? — спросил он. Цзинь Лин даже не обернулся. — Нет. — Ты уверен? — Нет. Но лучше тебе его не повторять. Цзинъи медленно вдохнул влажный юньмэнский воздух. — Удивительное место. — Это рынок ещё не начался, — сказал Цзинь Лин. — В Гусу за половину этих выражений уже переписали бы правила. — В Гусу за половину этих выражений сначала сделали бы вид, что их не услышали, — сказал Цзинь Лин. Сычжуй, завязывая ленту на рукаве, очень тихо добавил: — Некоторые слова я действительно не знал. Цзинъи повернулся к нему с видом человека, которого предали основы мироздания. — Сычжуй. — Что? — Не говори это таким спокойным голосом. Цзычжэнь прикрыл рот рукой, но плечи у него дрогнули. После ночи в главной резиденции Цзян они все выглядели лучше, чем накануне, хотя «лучше» было словом относительным. Сон в сухой комнате, нормальная еда и отсутствие необходимости лететь сквозь дождь сделали своё дело: Цзычжэнь уже не казался человеком, которого вот-вот снова потянет к белой ширме; Цзинъи перестал смотреть на каждый светильник как на личного врага; Цзинь Лин держался увереннее, потому что Пристань Лотоса всё-таки была территорией, где он знал, куда ведут мостики, кто на кухне готовит лучше и где его дядя мог внезапно появиться с вопросом, который звучал как обвинение, даже если был просто вопросом. Сычжуй проснулся ещё до рассвета. Не от кошмара. От воды. Поначалу ему показалось, что он снова стоит перед ширмой, где ребёнок у нижнего края повторяет жест рассказчика, а тени двигаются сами, без кукловода. Но потом он услышал плеск за окном, крик птицы, шаги ученика Цзян по мосткам — и понял, что это просто Пристань Лотоса. Просто живое место, где вода не была ни ловушкой, ни отражённой дорогой, ни чёрным полом внутри лампы. Просто вода. Он всё равно проверил тень. Потом цянькунь-мешочек с лампой, лежавший в дорожной коробке среди тетрадей, листов и чернильного камня. Потом свечи. Потом правила. Цзинъи, проснувшийся от этого шороха, приоткрыл один глаз и сказал: — Если ты проверишь ещё и мою тень, делай это тихо. Я ещё сплю. — Хорошо. — Сычжуй. — Да? — Я шутил. — Я понял. — Нет, ты подумал. — Немного. — Вот поэтому тебя нельзя оставлять без присмотра. Теперь, утром, они стояли на мокром деревянном настиле перед гостевыми комнатами, готовые идти на южный рынок. Снаружи всё выглядело почти безобидно: четверо молодых господ, тетради, деньги, дорожная коробка с «материалами исследования», аккуратно спрятанные цянькунь-мешочки, цель — старые песенные листки, детские присказки и, по официальной версии, несколько покупок для Вэй Ина. Неофициально — лампа в коробке, след «Южный рынок» на стекле и страшилка, которая когда-то стала детской. — Корешки не забыть, — сказал Цзинъи. Цзинь Лин посмотрел на него. — Если ты ещё раз скажешь это таким тоном, я решу, что это главная цель миссии. — Это важная часть прикрытия. — Ты слишком воодушевлён прикрытием. — Хорошее прикрытие должно быть убедительным. Цзычжэнь поправил тетрадь у пояса. — И нам правда нужно купить старые листки. — Вот, — сказал Цзинъи. — И корешки. — И никаких тканей, — сказал Цзинь Лин. Цзинъи возмутился: — Моя легенда с тканью была отличной. — Ты не смог назвать ни одного вида ткани. — Я назвал дорогую. — Это не вид. — На рынке — почти вид. Сычжуй хотел ответить, но в этот момент на дорожке показался Цзян Чэн. Он шёл к ним быстрым шагом, и ученики Цзян, встречавшиеся на пути, расходились с такой естественной скоростью, будто делали это не из страха, а из многолетнего опыта выживания рядом с главой ордена. Утренний свет после дождя ложился на его фиолетовую одежду тёмными бликами; лицо было уже недовольным, хотя день только начался. Цзинь Лин выпрямился. — Дядя. — Собрались? — Да. — На рынок? — Да. — За песенками? Цзиньи еле заметно вздрогнул. Цзинь Лин сжал зубы. — За фольклорными записями. — То есть за песенками. — Если вы хотите звучать так, будто это глупо, то да. Цзян Чэн прищурился. — Я хочу звучать так, будто вы выглядите подозрительно организованными для людей, которые идут покупать бумажки. Цзинъи тихо сказал: — Мы старались выглядеть естественно. — Не помогло, — ответил Цзян Чэн сразу. Сычжуй сложил ладони. — Глава Цзян, мы вернёмся до вечера. — Ещё бы вы не вернулись, — сказал Цзян Чэн. — Южный рынок не на другом конце мира. Пауза. Он посмотрел на Цзинь Лина. — И не ввязывайся ни во что. — Я не собирался. — Когда ты говоришь «не собирался», это обычно значит, что уже есть обстоятельства. — Это несправедливо. — Это опыт. Цзинъи, кажется, хотел что-то сказать, но Цзычжэнь очень осторожно наступил ему на носок. Цзян Чэн заметил и это. Конечно, заметил. Но только перевёл взгляд на Сычжуя. — Если кто-то на рынке начнёт задавать лишние вопросы, называйте моё имя. Цзинь Лин нахмурился. — Мы справимся. — Я говорил не тебе. Цзинь Лин открыл рот. Закрыл. Оскорбился. Сычжуй поклонился. — Спасибо. Цзян Чэн махнул рукой, будто благодарность была лишней, а забота — досадной административной обязанностью. — И не покупайте ничего у старьёвщика по имени Лу. Он втрое завышает цену приезжим и вдвое — тем, кто выглядит вежливо. Цзинъи медленно повернулся к Сычжую. — Это про тебя. — Возможно. — Не «возможно». Ты выглядишь как человек, которому можно продать мокрую бумагу как редкую рукопись, если сказать, что она страдала. Цзинь Лин хмыкнул. Цзян Чэн посмотрел на него. — А ты не смей делать вид, что не знаешь рынок. Проведи нормально. — Я знаю. — Тогда веди. — Я глава ордена, а не рыночный проводник. — Сегодня будешь полезен. Цзинъи очень тихо прошептал: — Забота. Цзян Чэн резко повернул голову. — Лань Цзинъи. — Да, глава Цзян. Уже молчу. — Вот и продолжай. Они ушли до того, как Цзинъи успел нарушить это обещание. Южный рынок Юньмэна начинался не с ворот, а с шума. Сначала они услышали его: крики торговцев, плеск вёсел, глухой стук корзин о мокрые доски, смех, резкие голоса, спор о цене рыбы, который звучал так, будто оба участника были готовы умереть за три медяка и оскорблённое достоинство карпа. Потом почувствовали запах: корни лотоса, речная рыба, жареное тесто, влажные ткани, острый маринад, мокрая древесина, дым, сладкий рис, человеческая толпа после дождя. И только потом увидели сам рынок. Он был живым так, как Облачные Глубины никогда не были и не пытались быть. Лавки тянулись вдоль воды, часть прямо на берегу, часть на деревянных настилах, часть на лодках, привязанных к столбам. Над рядами висели яркие ткани — красные, синие, зелёные, жёлтые, ещё мокрые по краям, но уже выставленные так, чтобы ловить свет. Корни лотоса лежали в больших корзинах, очищенные и неочищенные, целые и нарезанные круглыми ломтями с дырчатым узором. Женщина у ближайшей лавки резала их быстрыми движениями и так громко ругалась с соседним продавцом рыбы, что Цзинъи снова остановился. — Они точно не дерутся? — спросил он. Цзинь Лин даже не посмотрел. — Торгуются. — Это торг? — Да. — В Гусу люди так не торгуются. — В Гусу люди вообще ругаться не умеют. Сычжуй посмотрел на двух торговцев, которые через мгновение после почти смертельного словесного поединка обменялись корзиной и связкой зелени так спокойно, будто только что не описали друг другу судьбу на несколько поколений вперёд. — Здесь слова быстрее, — сказал он. Цзинъи повернулся к нему. — И тяжелее. — И мокрее, — добавил Цзычжэнь. Цзинь Лин, кажется, хотел сказать, что они все невыносимы, но в этот момент женщина у лавки с корнями лотоса заметила его. — О, молодой господин Цзинь! — крикнула она так громко, что три человека обернулись. — Опять без собаки? Цзинь Лин застыл. Цзинъи медленно повернулся к нему. — Опять? — Молчи. — Тебя здесь знают по собаке? — Я сказал, молчи. Женщина уже махала им ножом для корней лотоса с такой непринуждённостью, что Сычжуй на всякий случай отметил расстояние до её руки. — Для главы Цзян взять будете? Острые? Или опять тот ваш бедный старший, что собак боится, просил без запаха? Цзинъи засиял. — О, это уже интересно. Цзинь Лин покраснел. — Мы зайдём позже. — Позже дороже! — крикнула женщина. — Вы всем так говорите! — А ты всем веришь? Цзинъи тихо сказал: — Я люблю это место. — Ты пять минут назад боялся их речи, — сказал Цзинь Лин. — Я расту. Сычжуй всё ещё улыбался, когда мимо них по мокрой площади пробежала собака. Не Фея. Обычная рыночная собака: лохматая, рыже-бурая, с мокрым хвостом, слишком умными глазами и видом существа, которое имело на рынке больше прав, чем многие покупатели. Она обнюхала корзину с рыбой, получила от торговца грозный окрик, совершенно не испугалась, схватила брошенную рыбью голову и, гордо подняв хвост, протрусила мимо Цзинь Лина. Цзинь Лин проводил её взглядом. Лицо у него стало странно мягким на полвдоха. Потом он тут же нахмурился, будто поймал себя на недопустимой слабости. — Вот поэтому я уже привык не брать Фею на наши задания, — буркнул он. — Она смущает учителей Вэя. Пауза. Цзычжэнь первым очень осторожно спросил: — «Учителей Вэя»? Цзинь Лин остановился. — Я не это… Цзинъи схватился за возможность обеими руками. — Нет-нет, продолжай. Мне нравится эта классификация. Мы теперь официально «учителя Вэя»? — Я имел в виду вас, идиоты! — вспыхнул Цзинь Лин. — Он шарахается от Феи так, будто она пришла за его душой. Сычжуй мягко сказал: — Вэй-цяньбэй действительно боится собак. — Я знаю! Поэтому и не беру! Но сейчас… Он посмотрел на рыночную собаку, которая деловито рылась у лавки старых корзин. — Блин. Цзинъи кивнул с важным видом. — Фея была бы полезна. — Фея была бы очень полезна. — И Вэй-цяньбэй полез бы на крышу. — Он и без Феи лезет на крыши. — Не от страха, — сказал Сычжуй. Цзинъи задумался. — Иногда из принципа. Это не лучше. Цзинь Лин вздохнул так, будто весь мир снова оказался не на его стороне. — Идём. Начнём с песенных рядов. Песенные ряды находились ближе к воде. Там продавали всё, что могло звучать, шелестеть или притворяться памятью: дешёвые печатные листки с песнями, сборники местных присказок, старые театральные маски, маленькие барабаны, деревянные трещотки, бумажные фигурки для детских представлений, ленты, которые будто бы приносили удачу в учёбе, и свитки с популярными балладами, где герои наверняка были красивее, чем в жизни, а злодеи — удобнее. Цзычжэнь сразу стал другим. Не спокойнее — внимательнее. Он двигался между лавками осторожно, спрашивал вежливо, но не по-ланьски сухо, а с настоящим интересом: какие песни старые, какие привезены, какие пели детям, какие продавались на праздники, какие покупали приезжие. Торговцы сначала пытались продать ему всё подряд, потому что лицо у него было доверчивое, а одежда приличная, но через несколько минут понимали, что он правда разбирается, и начинали говорить иначе. Сычжуй записывал названия. Цзинь Лин отслеживал цены и иногда коротко говорил: — Дорого. Продавцы спорили. Цзинь Лин спорил в ответ. Цзинъи слушал два таких торга, потом наклонился к Сычжую: — Он у нас полезен. — Конечно. — Неприятно признавать. — Почему? — Потому что он потом будет этим пользоваться. Цзинь Лин, не оборачиваясь: — Уже пользуюсь. — Невыносимый. — Дешевле на треть. — Великолепный. Первый час они находили только обычное. Песенки о лодочниках, лотосах, речных духах, свадьбах, дождях, упрямых девушках, глупых юношах, хитрых торговцах, голодных призраках, которые оказывались соседями, и соседях, которые вели себя хуже призраков. Цзычжэнь купил несколько листков, потому что «это действительно ценный материал», и Цзинъи сказал, что если вся миссия закончится сборником про глупых юношей, то это будет слишком честно. Потом у одной лавки, где старик продавал выцветшие детские картинки, Сычжуй услышал: — Да кто ж не знает песенок про Илинского Старейшину, ими детей пугали, чтоб не шлялись после темноты. Цзинъи взорвался. Не громко сначала. Хуже. Он резко повернулся, и в его голосе было столько чистого, неподготовленного возмущения, что несколько покупателей перестали торговаться. — А вы не думали не пугать детей человеком? Старик замолчал. Цзинь Лин медленно закрыл глаза. Цзычжэнь побледнел. Сычжуй почувствовал, как в груди всё сжалось, но не успел ничего сказать. — Лань Цзинъи, — прошипел Цзинь Лин. — Что? — Цзинъи уже понял, что сказал слишком громко, но отступить не мог. — А что, надо было улыбаться и спрашивать цену? Старик посмотрел на их одежды, на мечи, на лицо Цзинь Лина, которое было слишком узнаваемым для людей, привыкших смотреть на власть снизу вверх, и сразу закрылся. — Не знаю я ничего, молодые господа. Старые бумажки, старые песни. Что было, то было. Хотите покупать — покупайте. Нет — проходите. — Мы не хотели вас обвинить, — быстро сказал Сычжуй. Старик хмыкнул. — С такими мечами не обвиняют. С такими мечами потом приходят люди постарше. Цзинъи дёрнулся. — Да при чём тут мечи?! — При том, что ты кричишь, — резко сказал Цзинь Лин. Цзинъи повернулся к нему. — А что, надо было молчать? Слова повисли между ними. Слишком знакомые. Слишком опасные. Цзинъи сам услышал. Сычжуй тоже. «Я не хочу, чтобы молчание снова называли правильностью.» Иногда молчание действительно было виной. А иногда крик закрывал дверь перед свидетелем. Сычжуй тихо сказал: — Иногда — да. Цзинъи посмотрел на него так, будто это было больнее, чем если бы его ударили. — Я не… — Я знаю. — Он говорил про него как про страшилку. — Я слышал. — Тогда как можно… — Цзинъи, — сказал Сычжуй мягче. — Я слышал. И именно это остановило его сильнее любого приказа. Цзинъи отвернулся. Сжал кулаки. Сказал сквозь зубы: — Хорошо. Молчу. Но голос был такой, что это «молчу» не было ни согласием, ни поражением. Цзычжэнь шагнул вперёд. Не к Цзинъи. К старику. Он положил на прилавок свою тетрадь — раскрытую не на чистой странице, а на тех записях, которые сделал за утро: варианты детских песен, смешные обрывки, названия лавок, маленькие пометки о том, кто что помнит. — Простите нас, — сказал он. Старик посмотрел недоверчиво. — Мы не хотим никого пугать и не хотим обвинять вас. Я собираю старые песни и присказки. Не только красивые. Страшные тоже. Иногда именно они дольше всего живут. — Зачем молодому господину такие грязные песенки? Цзычжэнь не улыбнулся. — Потому что если мы не узнаем, откуда пришла страшилка, останется только она. Старик посмотрел на него уже иначе. Не доверчиво. Но внимательнее. Цзычжэнь продолжил: — Люди повторяют то, что слышали. Особенно дети. Я не хочу говорить, что вы виноваты в том, что продавали бумажки. Я хочу понять, кто сделал так, чтобы эти бумажки появились. Цзиньи стоял очень тихо. Цзинь Лин смотрел на старика так, будто готов был запомнить каждую морщину. Сычжуй почти не дышал. Старик долго молчал. Потом фыркнул. — Красиво говоришь. Опасно. — Мне уже говорили, — тихо сказал Цзычжэнь. Старик присмотрелся к нему, будто не понял, почему это прозвучало так устало. Потом полез под прилавок. — Были такие листки. Давно. После осады. Потом ещё печатали. Дети любят страшное, а родители любят, когда дети боятся не того, что в доме. Он достал связку старых бумаг, перевязанных потемневшей нитью. — Новых нет. Старые остались, потому что мыши не едят плохую бумагу. Три монеты за лист. Цзинъи резко поднял голову. — Три монеты за клевету? Цзинь Лин схватил его за рукав. — Не здесь. — Он продаёт… — Я вижу. — Детям это продавали! — Я вижу. — Тогда почему ты спокойный?! Цзинь Лин резко повернулся к нему. — Потому что если я перестану быть спокойным, я куплю эту лавку и сожгу её. Цзинъи замолчал. Старик тоже. Сычжуй очень осторожно вытащил три монеты. — Один лист, пожалуйста. Старик взял деньги. Положил перед ними бумагу. Лист был дешёвым, грубым, пожелтевшим от времени. Чернила местами расплылись, но рисунок всё ещё был виден: высокая чёрная фигура с флейтой, за плечами — кривые линии, похожие то ли на ветви, то ли на когти. Внизу маленький ребёнок смотрел вверх. Сбоку стояли несколько мертвецов, нарисованных так грубо, что они больше напоминали палки с лицами. Под картинкой была присказка. Сычжуй прочитал только первые строки и остановился. Цзинъи потянулся, но не взял лист. Цзычжэнь прочитал вслух тихо, почти без голоса: — «Если ночью свист услышишь — не смотри за край стены…» — Дальше не надо, — сказал Цзинъи. Цзычжэнь замолчал. На нижнем углу листка был штамп. Почти стёртый. Но видимый. **Южная пристань. Лавка Сюй.** Цзинь Лин наклонился. — Сюй? Старик пожал плечами. — Была такая печатная лавка. Закрылась лет двадцать назад. Старик Сюй умер. Дочь вышла замуж куда-то выше по реке. Что осталось, распродали. — А кто заказывал листки? — спросил Сычжуй. Старик сразу стал осторожнее. — Откуда мне знать? — Вы сказали, что их печатали после осады. Значит, кто-то приносил формы. — Формы ходили по рынкам. Картинки, песенки, амулеты, всё ходит. — Откуда? — Молодой господин, — старик посмотрел на него резко, — если бы я тогда спрашивал «откуда» у всего, что приходило после войны, я бы не дожил до своих лет. Сычжуй замолчал. Не потому, что хотел. Потому что Цзинъи положил руку ему на запястье под рукавом. Незаметно для старика. — Дыши, — сказал он очень тихо. Сычжуй понял, что пальцы у него сжаты слишком сильно. — Я дышу. — Нет. Ты допрашиваешь старика так, будто он лично придумал тридцать лет клеветы. Дыши. Сычжуй закрыл глаза на один вдох. Потом на второй. Цзинъи не отпускал его руку. — Простите, — сказал Сычжуй старику. Старик усмехнулся, но уже без злости. — Вот этот хотя бы умеет извиняться. Цзинъи пробормотал: — Умеет так хорошо, что становится страшно. Цзычжэнь осторожно взял листок и завернул его в чистую ткань. Не как покупку. Как улику. — Лавка Сюй где была? — спросил он. Старик махнул рукой в сторону водяного ряда. — Третий поворот, за лавкой игрушек. Сейчас там старая Чжао сидит, продаёт всякую дрянь из чужих сундуков. Если что и осталось, у неё. — Спасибо. — Не благодарите, — сказал старик. — Если ищете старые страшилки, благодарить будет не за что. Они отошли. Цзинъи прошёл десять шагов молча. Это было настолько необычно, что даже Цзинь Лин на него посмотрел. — Что? — Ничего. — Не начинай. — Я молчу. — Ты молчишь так громко, что рынок слышит. Цзинъи резко остановился. — Я испортил? Никто не ответил сразу. Потом Сычжуй сказал: — Почти. Цзинъи сжал губы. — Хорошо. — Цзычжэнь исправил. Цзинъи повернулся к Цзычжэню. — Спасибо. Цзычжэнь моргнул. — Я… — Не спорь. Я сейчас редкий и зрелый. Цзинь Лин фыркнул. — Записать? — Не надо портить момент. Лавка игрушек у водяного ряда была яркой. Слишком яркой для того, что они искали. Под навесом висели бумажные рыбки, деревянные птицы, маленькие барабаны, вертушки, маски речных духов, дешёвые куклы, фигурки для теневого театра, которые продавец называл «совсем не хуже настоящих, если ребёнок не слишком придирчив». Рядом стояли корзины с остатками старых наборов: выцветшие листы, сломанные палочки, фигурки без рук, мертвецы без голов, герои без мечей. Цзинъи посмотрел на всё это и сказал: — Я заранее не одобряю. — Ты почти всё заранее не одобряешь, — сказал Цзинь Лин. — Это экономит время. Старая женщина у прилавка оказалась невысокой, сухой, с цепкими глазами и голосом, который мог бы разрезать мокрую верёвку. — Покупать будете или стоять, как цапли после похорон? Цзинъи тихо спросил: — Это оскорбление? Цзинь Лин ответил: — Приветствие. — Юньмэн сложен. Сычжуй поклонился. — Госпожа Чжао? — Кто спрашивает? Цзинь Лин шагнул вперёд. Женщина узнала его сразу. — А. Молодой господин Цзинь. Чего вам? — Старые наборы из лавки Сюй. Детские страшилки, теневые фигурки, песенные листки. Женщина скривилась. — Зачем приличным молодым господам такая мерзость? Цзинъи очень тихо сказал: — Наконец-то нормальная реакция. Цзычжэнь достал завернутый листок. — Мы ищем такие же. Госпожа Чжао посмотрела на край рисунка и сразу отвернулась. — Есть. Лучше бы не было. Она ушла вглубь лавки и вернулась с деревянной коробкой, покрытой пятнами сырости. — Остатки. Не спрашивайте, почему не выбросила. Старьёвщики не выбрасывают вещи, пока вещь окончательно не докажет, что мертва. А эта дрянь всё никак. В коробке лежали фигурки. Сычжуй увидел их — и на миг рынок исчез. Чёрная фигура с флейтой. Три кривые полосы за спиной, которые в тени легко могли стать когтями. Маленький ребёнок. Несколько мертвецов. Рассказчик с веером. Толпа. Всё было грубее, дешевле, проще, чем внутри лампы. Не мистическое. Не страшное само по себе. Тонкая крашеная бумага на палочках. Игрушка. Нечто, что ребёнок мог купить за несколько монет, принести домой, поставить перед светом и пугать другого ребёнка. От этого стало хуже. Лампа показала им тень. Рынок показал руки, которыми эту тень делали. — Они сделали из него игрушку, — сказал Цзинъи. Голос у него был тихий. Слишком тихий. Цзинь Лин сказал: — Я вижу. — Детскую игрушку. — Я вижу. — Они… — Лань Цзинъи, — резко сказал Цзинь Лин. — Не здесь. Цзинъи замолчал. Но Сычжуй видел, как он дышит. Госпожа Чжао смотрела на них внимательнее. — Вы не просто песни собираете. Сычжуй не стал врать. — Нет. — Тогда что? Цзычжэнь снова спас их. — Следы того, как песня стала песней. Старуха хмыкнула. — Красиво. Бесполезно, но красиво. — Иногда полезно, — сказал Цзычжэнь. Она посмотрела на него, потом на коробку. — Эти наборы привозили уже готовыми. Формы были не наши. Сюй только допечатывал дешёвые листы, когда спрос пошёл. Люди покупали. Родители покупали охотно: «чтобы дети не бегали к воде ночью», «чтобы после войны помнили, кого бояться». Дети любят страшное. Взрослые любят, когда страх можно купить за три монеты. Цзинь Лин сжал кулаки. — Откуда привозили формы? — Караванами. — Какими? — Молодой господин, вы думаете, я помню все караваны двадцатилетней давности? — Вы помните достаточно, чтобы сказать, что формы не местные. Она прищурилась. — Твой дядя тоже так смотрит, когда хочет, чтобы люди вспомнили то, чего не помнят. — Значит, помогает. — Раздражает. — Помогает раздражающе. Старуха вдруг рассмеялась. — Ладно. Был один человек. Не торговец. Посредник. Приходил с готовыми клише и песенными строками. Платил хорошо. Не юньмэнскими деньгами. Сычжуй поднял взгляд. — Чем? — Золотыми пластинами. Маленькими. Не крупная плата, но слишком чистая для дешёвых страшилок. И кисть на шнуре была жёлтая. Цзинь Лин побледнел. Не сильно. Но Сычжуй заметил. Цзинъи тоже. — Ланьлин? — спросил Цзычжэнь почти беззвучно. Госпожа Чжао пожала плечами. — Я не сказала. — Но подумали, — сказал Цзиньи. — Мальчик, на южном рынке люди много думают и мало говорят, если хотят иметь зубы в старости. Цзинъи мгновенно закрыл рот. Старуха, кажется, одобрила. — Имени не помню. Лицо тоже. А вот запах помню: сухие благовония, дорогая бумага и страх, что его увидят не те люди. Такие плохо торгуются. — Что с клише? — спросил Цзинь Лин. — Сюй часть продал, часть сжёг, когда слухи стали опасными. Что-то могло остаться у сборщика старой бумаги. — Где он? Старуха указала подбородком на дальний край рынка. — У рыбного ряда. Но если увидит вас такими лицами, сбежит. Цзинъи глубоко вдохнул. — Значит, лица делаем не такими. Цзинь Лин посмотрел на него. — У тебя не получится. — У меня много талантов. — Скрывать лицо среди них нет. — Зато у тебя есть лицо «я сейчас куплю лавку и сожгу её». — Это полезное лицо. — Не для тайного расследования. Сычжуй купил коробку с фигурками. Госпожа Чжао посмотрела на него, потом неожиданно завернула коробку в два слоя промасленной бумаги. — Не давайте детям играть. Сычжуй принял коробку обеими руками. — Не дадим. — И сами не играйте. На этот раз никто не ответил сразу. Старуха хмыкнула. — Вот и правильно, что молчите. Значит, хоть немного понимаете. Они вышли из лавки с коробкой, листками и ощущением, что рынок вокруг стал слишком громким. На самом деле он не изменился. Всё ещё кричали торговцы. Кто-то спорил о цене корней лотоса. Рыночная собака вернулась и теперь гордо несла в зубах что-то неопределённое. Дети бегали между лавками, один мальчишка тащил бумажную рыбку, девочка смеялась, потому что его рыба намокла и повисла вниз головой. Обычная жизнь. И где-то внутри этой обычной жизни когда-то продавали игрушку, которая учила бояться Вэй Ина. Сычжуй почувствовал, как мир на мгновение стал слишком ярким. Не Призрачный город. Настоящий. И от этого хуже. — Сычжуй, — сказал Цзинъи. Он уже держал его за рукав. Сычжуй посмотрел на него. — Я здесь. — Хорошо. Потому что у тебя лицо стало такое, будто ты сейчас вежливо разрушишь рынок. — Не буду. — Верю. Но держу. Цзинь Лин, который всё это время смотрел в сторону рыбного ряда, вдруг резко сказал: — Тот. — Кто? — спросил Цзычжэнь. — Сборщик бумаги. Или тот, кто не хочет, чтобы мы думали, что он сборщик бумаги. У дальнего ряда, где продавали рыбу и плетёные корзины, человек с узким лицом и серой накидкой слишком быстро убирал в сумку связку старых бумаг. Он ещё не бежал. Но уже был человеком, который решил уйти до того, как его позвали. Цзинь Лин сделал шаг. Сычжуй схватил его за рукав теперь уже сам. — Не резко. — Он уйдёт. — Если бросишься, рынок увидит. — Пусть видит. — Тогда он выбросит бумаги в воду. Цзинь Лин замер. Понял. Выругался почти беззвучно. Цзинъи наклонился к Цзычжэню. — Вот сейчас нам очень не хватает Феи. Будто услышав собственное имя или судьбу всех собак в этой главе, рыночная лохматая собака подняла голову. Она стояла как раз между ними и человеком с сумкой. Сначала она обнюхала воздух. Потом повернулась к серой накидке. Потом зарычала. Не громко. Деловито. Человек с сумкой вздрогнул. Цзинь Лин резко выдохнул. — Она не на него лает. — А на что? — спросил Цзинъи. — На сумку. Человек побежал. Дальше всё случилось сразу. Цзинь Лин сорвался первым, но не прямо по настилу, а вбок, отрезая путь к воде. Сычжуй пошёл наперерез через ряд тканей, успев извиниться перед продавщицей раньше, чем та поняла, что он уже перескочил через низкую корзину. Цзинъи громко крикнул «дорогу!» так, что дорога действительно появилась, хотя несколько торговцев ответили ему такими словами, которые он потом наверняка захочет уточнить у Цзинь Лина. Цзычжэнь прижал к груди коробку с фигурками и листками, поскользнулся на рассыпанных лотосовых семенах, чудом не упал и всё равно успел подхватить один листок, который выскользнул из промасленной бумаги. Рыночная собака решила, что это лучшая игра дня, и побежала за всеми. Человек с сумкой попытался свернуть между лавкой с рыбой и корзинами корней лотоса. Цзинь Лин оказался перед ним. — Стоять. Тот резко развернулся. Цзинъи выскочил с другой стороны. — Туда тоже нет! — Ты сказал «дорогу», а сам закрыл дорогу, — заметил Цзычжэнь, запыхавшись. — Это была стратегическая ложь! Сборщик бумаги попытался бросить сумку в воду. Сычжуй успел перехватить ремень. Не руку. Ремень. И потянул на себя. Сумка раскрылась, на мокрые доски посыпались старые листы, обрывки бумаги, куски дешёвых клише, деревянная дощечка с вырезанной фигурой флейты и несколько полуистлевших печатных форм. Рыночная собака подбежала, ткнулась носом в одну из дощечек и громко залаяла. Цзинь Лин посмотрел на неё почти с благоговением. — Фея была бы полезна. Цзинъи, тяжело дыша: — Фея была бы полезна, но Вэй-цяньбэй потом полез бы на крышу. — Сейчас я бы позволил. — Цзинь Лин. — Шучу. — Не очень. Сборщик бумаги попытался отступить. Цзинь Лин сделал один шаг. Тот сразу поднял руки. — Я ничего не знаю! Цзинъи резко сказал: — Отвратительная фраза. У нас уже есть один человек, который так говорит, и всем хватает. Сычжуй присел и поднял деревянную форму. На ней была вырезана фигура с флейтой. Грубее, чем на листке. Старше. Края стёрты от времени, но линия плеч, флейта, кривые «когти» за спиной — всё совпадало. Цзычжэнь развернул один из листов. Там были те же строки. Не полностью. Но достаточно. — Откуда это? — спросил Цзинь Лин. Сборщик бумаги посмотрел на него, узнал, побледнел. — Я просто собираю старьё. — Откуда? — От лавки Сюй осталось, от старых складов, от людей, что продавали сундуки после смертей. Я не печатал. — Кто печатал? — спросил Сычжуй. — Да все печатали! После войны много такого было. Страшилки, листки, картинки. Люди покупали. — Кто принёс формы? — Не знаю. Цзиньи сделал вдох. Сычжуй едва заметно повернул к нему голову. Цзинъи сжал зубы и не закричал. Сборщик бумаги облизнул губы. — Я не знал, что это про живого человека. Фраза прозвучала странно. На рынке вдруг стало слишком шумно вокруг их маленького круга. — Что? — спросил Цзычжэнь. — Нам говорили… — человек запнулся. — После осады детям нужны страшилки. Чтобы не ходили к могильным холмам. Чтобы не звали мертвецов. Чтобы помнили. Я был мальчишкой на подхвате, таскал бумагу. Кто тогда спрашивал? Цзинь Лин стоял очень прямо. — Формы откуда? Сборщик опустил взгляд. — С каравана. — Какого? — Не юньмэнского. — Я спросил — какого. — Из Ланьлина, — выдохнул тот. — Или через Ланьлин. Я не знаю точно! Был посредник. Жёлтая кисть на поясе. Платил не как за детскую бумагу. И велел делать дешевле, чтобы брали много. Цзинь Лин замер. Сычжуй почувствовал, как у него самого внутри всё стало тихим. Не спокойным. Тихим. Цзинъи сказал очень осторожно: — Цзинь Лин. — Я слышал. — Я знаю, что ты слышал. — Тогда не говори так, будто я сейчас сломаюсь. — Я говорю так, будто ты сейчас можешь сломать кого-нибудь другого. Сборщик бумаги вздрогнул. Цзинь Лин перевёл взгляд на него. И действительно — на долю мгновения стало видно, как легко он мог бы стать не племянником, не другом, не подростком с колючей заботой, а главой ордена, перед которым мелкий человек с рынка отвечает за то, что было сделано под знаком золота. Сычжуй тихо сказал: — Нам нужны не наказания. Нам нужны доказательства. Цзинь Лин не посмотрел на него. — Я знаю. — Цзинь Лин. — Я знаю! Рыночная собака залаяла снова. На этот раз — коротко, будто ставя точку. Цзинь Лин резко выдохнул. Потом присел, собрал одну из печатных форм и сунул её в промасленную ткань. — Покупаем. Сборщик моргнул. — Что? — Всё это. Сколько? — Молодой господин… — Я спросил, сколько. — Это мусор. — Теперь нет. Цзинъи медленно расслабил плечи. — О. Покупка вместо казни. Хороший выбор. — Молчи. — Почти хвалю. — Тогда молчи особенно. Сборщик назвал цену. Цзинь Лин посмотрел на него так, что тот сам уменьшил вдвое. Цзинъи наклонился к Сычжую: — Вот это я называю семейной рыночной магией. Сычжуй, всё ещё глядя на печатную форму, ответил: — Это не магия. — Тогда страшнее. Они собрали всё: листки, дощечки, обрывки форм, один почти целый набор фигурок, кусок дешёвого клише с фрагментом присказки. Цзычжэнь завернул улики отдельно от обычных песенных листков. Цзинъи проследил, чтобы коробка с фигурками не легла рядом с едой. Цзинь Лин купил рыночной собаке кусок мяса. — Это не потому, что она помогла, — сказал он. Собака радостно виляла хвостом и смотрела на него как на лучшее существо на рынке. Цзинъи с серьёзным видом кивнул. — Конечно. Это политическое решение главы Цзинь. — Молчи. — Собака одобряет вашу политику. Цзинь Лин попытался выглядеть раздражённым. Получилось не до конца. После этого они всё-таки купили корешки. У той самой женщины, которая знала Цзинь Лина по Фее и маринаду. Она громко объявила, что для «того бедного господина, который собак боится, но острое любит», выберет получше, а если он скажет, что мало перца, пусть сам приходит спорить. — Он не придёт, — сказал Цзинь Лин. — Боится? — Собак. — У меня собак нет. В этот момент рыночная собака с мясом в зубах прошла мимо лавки. Женщина посмотрела на неё. Потом на Цзинь Лина. — Почти нет. Цзинъи едва не согнулся от смеха. Сычжуй взял свёрток с корешками и почувствовал, как странно это всё соединяется: улика детского страха, печатная форма с флейтой, ланьлинский след, рыночная собака, острый маринад для Вэй Ина, грубый смех Юньмэна, вода под настилами, яркие ткани над головой. Они нашли не всю правду. Даже близко не всю. Но нашли достаточно, чтобы лампа перестала быть только мистикой. Её тень легла на настоящий рынок. На бумагу. На игрушку. На печатную форму. На монеты, которыми кто-то платил, чтобы дети боялись имени. Когда они вышли с рынка, день уже клонился к вечеру. Дождь не вернулся. Солнце пробилось через облака поздно, неровно, золотя воду между лодками и мокрые крыши лавок. Южный рынок продолжал шуметь за их спинами, ругаться, торговаться, смеяться, жить так громко, что казалось невозможным, чтобы в нём вообще могло спрятаться что-то старое и злое. Но именно так, наверное, и пряталось. Не в тишине. В привычке. Цзычжэнь держал коробку с уликами. Цзиньи шёл рядом, слишком близко, будто всё ещё боялся, что чужой рукав снова ляжет на его тень. Цзинь Лин нёс свёрток с корешками и выглядел так, будто готов объявить войну Ланьлину, рынку, печатным формам и любому, кто скажет слово «дети» неправильным тоном. Сычжуй смотрел на воду. Там отражались фонари, крыши, ткани, люди. Ни одного лишнего огня. Цзинъи заметил. — Не ищи. — Я не ищу. — Лицом ищешь. Сычжуй опустил взгляд. Потом сказал честнее: — Уже перестал. — Лучше. Цзинь Лин впереди тихо сказал: — Этого недостаточно. Они остановились. — Я не отрицаю, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не говорю, что это ничего. Просто… этого недостаточно. Старый листок, формы, слова сборщика бумаги. Если мы принесём это взрослым, они скажут, что это след. Не доказательство. — След тоже нужен, — сказал Цзычжэнь. — Знаю. — И это настоящий след. — Знаю. Цзинъи подошёл к нему и встал рядом. — Формы пришли из Ланьлина. Цзинь Лин резко повернулся. — Я слышал! — Я не обвиняю тебя. — Звучит так. — Потому что я тоже зол! — вспыхнул Цзинъи. — Не на тебя. На них. На тех, кто решил, что детей можно учить бояться человека за три монеты. На тех, кто сделал из этого игрушку. На тех, кто спрятался так хорошо, что теперь ты стоишь и думаешь, как это доказывать, вместо того чтобы просто злиться! Цзинь Лин замолчал. Сычжуй смотрел на них и понимал: вот он, тот самый край. Они снова были в шаге от того, чтобы боль стала оружием не туда. И снова держались друг за друга — плохо, громко, колюче, но держались. Цзинь Лин наконец отвёл взгляд. — Я злюсь. — Хорошо, — сказал Цзинъи. — Очень. — Отлично. — Не говори со мной так, будто я чайник, который надо поставить между людьми и лампой. — Но работает же. Цзинь Лин смотрел на него ещё мгновение. Потом вдруг коротко, почти беззвучно рассмеялся. — Ты невыносим. — Я знаю. Цзычжэнь тоже улыбнулся — устало, но уже не так бледно. Сычжуй почувствовал, как напряжение отпустило совсем немного. Достаточно, чтобы идти дальше. — Нам нужно будет решить, — сказал он, — что делать со следующим шагом. Цзиньи мгновенно: — После еды. — После того, как покажем это? — спросил Цзычжэнь. Цзинь Лин посмотрел на коробку. — Сначала разложим. Запишем всё, что нашли. Кто сказал, где, как выглядели формы, что было на штампе. Потом решим, кому говорить. — Взрослым, — сказал Цзинъи. Все посмотрели на него. Он нахмурился. — Что? Я сегодня уже испортил один разговор криком. Не собираюсь ещё и делать вид, что мы можем вечно таскать это одни. Но сначала — записи. И корешки. Потому что если Вэй-цяньбэй не получит корешки, он точно поймёт, что прикрытие было плохим. Сычжуй улыбнулся. — Значит, корешки — часть доказательной базы? — Моральной, — сказал Цзинъи. — Очень важной. Цзинь Лин фыркнул. — Если ты скажешь это моему дяде, он запретит тебе вход на рынок. — Тогда не скажу. Я учусь. Они пошли обратно к Пристани Лотоса. За спиной южный рынок ругался, смеялся, торговался и жил дальше. В коробке у Цзычжэня лежала детская страшилка за три монеты. В свёртке у Цзинь Лина — острые корешки для Вэй Ина. А между ними — та самая тонкая грань, по которой они шли всю историю: между смешным и страшным, между заботой и ложью, между «мы справимся» и «нас снова придётся вытаскивать». На этот раз они почти не сорвались. Почти. Для них это уже было достижением.