Тень имени его

Не Хуайсан стоял у главного входа в Облачные Глубины с раскрытым веером и видом человека, который приехал исключительно полюбоваться горами. Горы, к несчастью для него, действительно были прекрасны. Холодный воздух лежал между соснами прозрачно и ровно, белые стены поднимались по склону, ученики Лань двигались по дорожкам с таким видом, будто сам мир имел расписание и намеревался его соблюдать. В другое время Вэй Ин мог бы даже позволить Хуайсану начать с восхищённого вздоха, пары жалоб на дорогу и чего-нибудь вроде «ах, Гусу всё так же строго и чисто, я едва не умер от собственной непригодности». Сегодня — нет. Сегодня у Сычжуя всё ещё были повязки на руках. — Ах, горы Гусу… — начал Не Хуайсан. — Не начинай с гор, — сказал Вэй Ин. Веер замер. Цзинъи, стоявший чуть позади Сычжуя, почти неслышно хмыкнул. Цзинь Лин сложил руки в рукавах с таким лицом, будто готов был подтвердить: да, горы сегодня подождут. Цзычжэнь смотрел на Не Хуайсана внимательнее обычного, мягко, но без прежней доверчивой готовности улыбнуться в ответ на любую странность. Сычжуй молчал. Он держал руки осторожно, слишком правильно. Повязки уже стали тоньше, но Вэй Ин всё равно видел их раньше лица Хуайсана, раньше веера, раньше дорожной пыли на подоле его одежды. Я его убью, подумал Вэй Ин. Мысль вышла спокойной. Почти вежливой. Лань Чжань стоял рядом, и, судя по тому, как он едва заметно повернул голову, прекрасно её услышал, хотя Вэй Ин ничего не сказал вслух. — Вэй-сюн, — осторожно произнёс Хуайсан, опуская веер ровно настолько, чтобы стало видно лицо. — Я приехал сразу, как только смог. — Плохо начал, — сказал Вэй Ин. — Я мог начать хуже? — Ты начал с гор. Хуайсан закрыл веер. Сам. Щелчок вышел негромким, но на дорожке стало тише, словно даже ближайшие ученики Лань разом поняли: сегодня этот веер не украшение, не защита и не смешная привычка. Сегодня любой лишний взмах мог быть принят как попытка спрятаться. — Вэй Ин, — тихо сказал Лань Чжань. — Я помню, — отозвался Вэй Ин. — Сначала не кусать. Лань Чжань посмотрел на него. — Вообще не кусать, да-да. Я стараюсь. Не Хуайсан слабо улыбнулся, но улыбка не удержалась. Его взгляд уже дошёл до Сычжуя, остановился на повязках, потом быстро скользнул к Цзинъи, Цзинь Лину, Цзычжэню, будто он пересчитывал их глазами и каждый найденный живой подросток только сильнее подтверждал: он опоздал испугаться. Лань Сичэнь встретил его у ступеней выше, мягкий, собранный, с тем спокойствием главы, которое иногда пугало сильнее раздражения. — Глава Не, — сказал он. — Благодарю, что приехали. — Цзэу-цзюнь, — Хуайсан поклонился глубже обычного. — Я… должен был. Вэй Ин усмехнулся. Я его убью, подумал он снова. Но уже медленнее. Они пошли в малый павильон у боковой дорожки. Не в зал старейшин, не в открытую гостевую залу, где каждое слово могло стать частью чужих ушей. Павильон был достаточно тихим, чтобы говорить о неприятном, и достаточно близким к основным строениям, чтобы никто не мог притвориться, будто разговор не имеет отношения к Гусу Лань. По дороге Хуайсан один раз машинально приподнял веер. Лань Чжань даже не посмотрел на него. Веер опустился обратно. Вэй Ин почувствовал почти злое удовлетворение. Хорошо. Пусть тоже поживёт без привычной ширмы хотя бы один разговор. В павильоне уже стоял чай. Это был очень ланьский способ сказать: «мы будем вежливы, даже если часть присутствующих хочет ударить гостя об стол». Лань Сичэнь сел первым. Лань Чжань устроился рядом с Вэй Ином, чуть ближе обычного, и поставил чашу так, чтобы Вэй Ин мог взять её, почти не двигая перевязанными пальцами. Младшие сели напротив: Сычжуй ближе к Лань Чжаню, Цзинъи рядом с ним, Цзинь Лин с прямой спиной и глазами человека, который уже мысленно требовал архивные копии, Цзычжэнь чуть сбоку, с листами своих записей. Не Хуайсан положил закрытый веер на стол. Вэй Ин посмотрел на него. — Сегодня без ширмы? Хуайсан опустил глаза на веер. — Сегодня, кажется, ширма только мешает видеть, что за ней горит. — Слова красивые, — сказал Вэй Ин. — Посмотрим, будут ли полезными. Хуайсан принял удар без улыбки. Лань Сичэнь подлил чай. Керамика тихо коснулась дерева, и этот звук оказался единственным мягким в комнате. — Начнём, — сказал он. Вэй Ин не дал Хуайсану выбрать удобный вход. — Что именно ты им сказал? Хуайсан посмотрел на младших. Цзинъи тут же прищурился, Цзинь Лин слегка поднял подбородок. Сычжуй выдержал взгляд спокойно, и именно от этого Хуайсану стало заметно хуже. — Они искали то, чего обычный архив не даст, — сказал он наконец. — След. Тень в истории. Место, где слух мог сохранить больше, чем бумага. — Говори проще. — Они спрашивали о том, где прошлое оставляет отпечаток после того, как его переписали. Вэй Ин улыбнулся без веселья. — Проще не получилось. — В Призрачном городе, — тихо сказал Сычжуй, — нам могли дать направление. Хуайсан кивнул. — Да. Я думал, если где-то вам и ответят, то там. — Ты сам там был? — спросил Вэй Ин. Пауза вышла короткой. Достаточной. — Нет, — сказал Хуайсан. Вэй Ин медленно откинулся назад. — Я его убью, — сказал он вслух. Цзинъи мгновенно оживился: — Это официальное решение или эмоциональная заметка? — Рабочая гипотеза, — сказал Вэй Ин. Лань Чжань спокойно подвинул ему чашу ближе. — Пей. — Лань Чжань, я сейчас угрожаю. — Пей. Не Хуайсан кашлянул в рукав. Вэй Ин повернул к нему голову. — Ты зря выбираешь этот момент для звуков. — Я выбрал его неудачно, — признал Хуайсан. — Как и многое в последнее время. На это даже Цзинъи не нашёл быстрой реплики. Хуайсан провёл пальцами по краю закрытого веера, лежавшего на столе, но не поднял его. — Я знаю о Призрачном городе как человек, который собирает слухи, Вэй-сюн. Не как человек, который ходил по его улицам. Я думал, город станет стеной. Что вы получите цену за ответ, слух, обрывок чужой сделки. Возможно, ложь, которую придётся проверять. Возможно, проводника к следующему вопросу. — А мы дошли, — сказал Цзинь Лин. — Да. — И вернулись, — сказал Цзинъи. — Да. Сычжуй посмотрел на свои повязки. — Он стал дверью. Хуайсан закрыл глаза на один вдох. Вэй Ин почувствовал, как злость внутри сместилась. Не ушла. Просто нашла другое место. Я его убью, подумал он в третий раз. Но уже без прежней простоты. — Почему сказка? — спросил он. Хуайсан открыл глаза. — Вэй-сюн… — Не «Вэй-сюн». Ответ. Хуайсан посмотрел на него почти с обидой, и на миг перед Вэй Ином оказался юноша из прошлого: с веером, с хитрыми глазами, с талантом исчезать из неприятностей раньше, чем они успевали получить имя. Потом этот юноша снова стал главой Не, человеком, который отправлял предупреждения сказками и приезжал к последствиям лично. — Потому что я маленький человек, — сказал Хуайсан. — Очень маленький. Слабый. Почти декоративный. Цзинъи тихо фыркнул. Лань Чжань поднял глаза. Цзинъи сразу стал образцом архитектурной неподвижности. — Ты представляешь, что было бы со мной, если бы в моём письме нашли слова «Призрачный город» и «тени» в одном предложении? — продолжил Хуайсан, и голос его стал живее, тоньше, злее от собственного страха. — Ещё рядом с твоим именем? Ещё после того, как младшие исчезали, возвращались, задавали вопросы и слишком много думали? Меня бы сначала спросили, откуда я знаю. Потом спросили бы, кому я сказал. Потом начали бы спрашивать люди, которым я отвечать совсем не хочу. — Сказка была безопаснее, — сказал Цзычжэнь. Хуайсан перевёл взгляд на него. — Сказку можно прочитать как причуду. Как предупреждение. Как очередной способ главы Не говорить вокруг настоящего. — Для вас, — сказал Цзинь Лин. Хуайсан положил ладонь поверх веера. — Да. Для меня тоже. Тишина после этого была честнее любой красивой вины. Вэй Ин постучал ногтем по чаше и тут же поморщился от отголоска боли в пальцах. Лань Чжань заметил. Конечно заметил. Чаша отъехала от края его руки на безопасное расстояние. Заботливый предатель. — Им дали лампу, — сказал Вэй Ин. Хуайсан поднял голову слишком резко. — Лампу? Его ладонь сжалась на краю стола, рядом с веером, но к вееру он так и не потянулся. — Что за лампа? Никто не ответил сразу. Хуайсан медленно перевёл взгляд с Вэй Ина на Сычжуя. Потом на его повязки. Потом на Цзинь Лина, Цзинъи, Цзычжэня. Голос у него стал совсем другим: — Что вы нашли? Теперь молчание стало ответом. Вэй Ин сказал: — Тёмный артефакт. Свеча, тени, воск, чужие боли, слишком умная механика и почти мёртвые дети. Поздравляю, Хуайсан. Твоё направление оказалось дорогой к вещи, о которой ты даже не знал. Хуайсан побледнел. — Я думал, вам дадут ответ. — Нам дали инструмент, — сказал Цзинь Лин. — Я думал, вы поторгуетесь. — Мы вынесли его с собой, — сказал Цзинъи. Сычжуй молчал. Хуайсан снова посмотрел на него. На его руки. — Молодой господин Лань держал свечу? Лань Чжань сказал: — Да. Одно слово. После него Хуайсан впервые за весь разговор убрал ладонь от веера и положил её на колено, пустую. Вэй Ин поднялся. — Пойдём. — Куда? — спросил Хуайсан, хотя уже понимал. — Смотреть, куда ведут твои полезные направления. Лань Чжань тоже встал. Сичэнь поднялся следом. Младшие переглянулись, но Вэй Ин даже не стал говорить им остаться. Во-первых, они всё равно не остались бы. Во-вторых, сил спорить с четырьмя подростками, одним мужем и собственной тревогой у него сегодня было меньше, чем хотелось бы. Комната, где держали лампу, была холоднее остальных. Печати лежали на двери, на притолоке, на полу под порогом. Ланьские линии были аккуратными, строгими, чистыми. Между ними Вэй Ин сразу видел свои добавления: резче, темнее, с другой логикой, как швы на ткани, которую пришлось чинить ночью и без права на красоту. Лань Чжань остановился у порога и посмотрел на Хуайсана. — Не ближе. Хуайсан кивнул. Впервые за всё время без единой попытки пошутить. Лампа стояла в центре комнаты под слоями печатей и белой тканью, но даже через ткань в ней было что-то неприятно собранное. Неподвижное. Терпеливое. Будто вещь знала, что люди всегда возвращаются к тем, кто обещает показать правду. Хуайсан смотрел на неё долго. Достаточно долго, чтобы вся его привычная мягкость стала почти прозрачной. — Я не знал, — сказал он. Вэй Ин стоял рядом и слышал, что это не оправдание. Скорее первый настоящий факт, который Хуайсан смог произнести без украшения. — Теперь знаешь. Хуайсан кивнул. Цзинъи стоял за плечом Сычжуя так близко, будто мог стать его руками даже здесь, в комнате с запечатанной вещью. Цзинь Лин смотрел на лампу с жёсткостью человека, который уже видел на её ширме отца. Цзычжэнь не моргал, словно пытался запомнить форму ткани поверх артефакта, не давая разуму дорисовать лишнее. Сычжуй не смотрел на свои руки. Это Вэй Ину понравилось меньше всего. — Достаточно, — сказал Лань Чжань. Никто не спорил. Они вернулись в павильон тише, чем уходили. Веер Хуайсана всё ещё лежал там, где он его оставил. Чай уже чуть остыл. Хуайсан сел, посмотрел на веер и не взял его. Вместо этого достал из дорожного футляра несколько тонких пачек бумаг, перевязанных разными лентами. — Я приехал не только с оправданиями, — сказал он. — Великолепно, — ответил Вэй Ин. — Оправдания были плохие. — Да, — сказал Хуайсан. — Поэтому начнём с того, что получше. Он развязал первую пачку. Бумаги легли на стол небрежно только на вид. Вэй Ин сразу увидел: порядок был продуман. Не Хуайсан мог изображать растерянного человека, которого ветер занёс в политику случайно, но документы у него ложились как фишки на доске. Цзинь Лин подался вперёд раньше остальных. — Это отчёты Цзинь? — Копии. Частичные. Некоторые ранние, некоторые поздние. Некоторые с чужих пересказов, потому что оригиналы мне никто с радостью не дарил. — Удивительно, — сухо сказал Цзинь Лин. Хуайсан принял это как заслуженное. — Здесь — Цюнци. Здесь — первые записи о проклятии Цзинь Цзысюня. Здесь — несколько юньмэнских рыночных страшилок, записанных в разное время. Цзычжэнь поднял голову. — Страшилки? — Такие же, какие вы собирали на рынке, молодой господин Оуян. Истории, которые люди рассказывают, когда уже не помнят, откуда взяли первую фразу. Вэй Ин взял бы лист, если бы Лань Чжань не посмотрел на его руки. Вместо этого Лань Чжань сам развернул бумагу к нему нужной стороной. Вэй Ин бросил на него взгляд. Лань Чжань молча подвинул чашу ближе. Несущая стена, подумал Вэй Ин внезапно. И тут же разозлился на себя за то, что в такой момент в голову полезла почти красивая мысль. Лань Чжань даже сейчас стоял так, будто на нём держалась крыша. Подвигал чашу, разворачивал улику, следил за руками, молчал на нужной высоте. Вэй Ин мог сколько угодно быть хаосом, жизнью, гениальной дурью, человеком, который первым лезет в пожар и потом шутит про обгоревшие рукава. Рядом с Лань Чжанем этот хаос хотя бы не рушил дом. — Вэй Ин, — сказал Лань Чжань. — Я смотрю. — Мгм. Смотрел он действительно уже внимательно. На первом листе были строки о Цзинь Цзысюне. Не официальная гладкая версия, поздняя и уверенная, а более ранняя запись: болезнь, пятна, язвы, испуг слуг, срочный вызов лекаря, несколько разных мнений. Потом — пометка другим почерком: «вероятно проклятие». Ещё ниже, в поздней копии, уже куда увереннее: «метод тёмного пути». Потом — «Илинский Старейшина». Вэй Ин почувствовал, как внутри что-то неприятно щёлкнуло. — Это я помню, — сказал он. — Он кричал мне это в лицо. Цзинь Лин не поднял глаз. Сычжуй тоже. Хуайсан тихо сказал: — Я привёз не его крик. Я привёз дорогу к нему. Вэй Ин усмехнулся. — Сегодня у тебя все слова удачные. Почти подозрительно. — Я старался выжить. — Продолжай стараться. Хуайсан разложил ещё два листа. — Цзинь Цзысюнь был уверен, что проклятие «Тысячи дыр и сотни язв» наложил Вэй-сюн. Не боялся. Не подозревал. Был уверен. Вопрос в том, как быстро чужая версия стала для него собственной мыслью. Цзинь Лин взял одну копию, пробежал глазами и нахмурился. — Здесь формулировка другая. — Да. — В позднем отчёте исчез лекарь, который сомневался. — Да. Цзычжэнь положил рядом свою заметку из юньмэнских страшилок. Почерк у него был аккуратный, мягкий, с маленькими пометками на полях. — На рынке говорили почти так же. Только вместо Цзинь Цзысюня уже был «один благородный господин», а вместо проклятия — «Илинский Старейшина портил кровь тем, кто смотрел на него свысока». Цзинъи скривился. — Удобно. Даже имя жертвы можно забыть, если чудовище достаточно яркое. Вэй Ин смотрел на бумаги: страшилки, отчёты, проклятие, список имён, пустые места между строками. Всё ещё не ответ. Но уже не туман. И именно поэтому ему стало страшно. Потому что это больше не было тёмной лампой в чужом городе, загадкой на ширме, болью, которую можно было потушить свечой и запечатать в отдельной комнате. Это лежало на столе. Бумага к бумаге. Слух к отчёту. Ошибка к поздней правке. Имя к проклятию. А дети смотрели на это так, как смотрят на дорогу. — Нет, — сказал Вэй Ин. Цзинъи поднял голову. — Что «нет»? — Нет. На этом вы закончили. В павильоне стало тихо. Вэй Ин заставил себя улыбнуться. Почти получилось. — Вы уже сходили в Призрачный город, вытащили оттуда тёмную дрянь, обожгли руки, напугали половину Гусу, довели Хуайсана до личного визита и меня почти до приличного поведения. Достаточно. Дальше взрослые сами. Цзинь Лин медленно положил позднюю копию отчёта рядом с ранней. — Угу. — «Угу» — это не согласие, глава Цзинь. — Я знаю. Цзычжэнь подвинул к ним свою запись о юньмэнской страшилке. Сычжуй молча посмотрел на совпадающие формулировки. Цзинъи очень осторожно отодвинул от Вэй Ина чашу, чтобы тот не схватил её слишком резко перевязанными пальцами. Вэй Ин уставился на них. — Вы меня сейчас игнорируете? — Да, — сказал Цзинь Лин, не поднимая головы. — Вежливо, — добавил Цзинъи. — С уважением, — сказал Сычжуй. — И с учётом вашего состояния, — закончил Цзычжэнь. Вэй Ин повернулся к последнему человеку в комнате, на которого ещё можно было рассчитывать. — Лань Чжань. Лань Чжань поставил перед ним чашу так, чтобы её можно было взять без боли. Потом поправил край его рукава, чтобы ткань не цеплялась за повязку. Потом развернул к нему лист с упоминанием «Тысячи дыр и сотни язв». — Пей, — сказал он. — Потом посмотри. Вэй Ин медленно моргнул. — Ты тоже? — Мгм. — Лань Чжань, я пытаюсь оградить детей от опасного расследования. — Вижу. — И? — Плохо получается. Не Хуайсан издал странный звук. Очень тихий. Почти достойный. Вэй Ин повернул голову. — Тебе смешно? Хуайсан поспешно прикрыл рот ладонью, потому что веер лежал на столе и, очевидно, решил сегодня не спасать хозяина. — Вэй-сюн, прости. Правда прости. Просто… это редкое зрелище. — Сейчас ты скажешь что-то опасное. — Безусловно, — сказал Хуайсан. — Но я всё равно скажу. Ты пытаешься сделать то, что делал всю юность: улыбнуться, всех оттолкнуть, полезть самому и потом объяснить, что ничего страшного. А они делают с тобой то, что весь мир должен был делать чаще. Вэй Ин прищурился. — И что же? Хуайсан посмотрел на младших, на Лань Чжаня, на чашу воды, на аккуратно разложенные бумаги. — Не верят тебе, когда ты говоришь «я сам». Цзинъи кивнул. — Вот это уже звучит разумно. — Не помогай ему, — сказал Вэй Ин. — Я помогаю правде. Цзинь Лин фыркнул. — Ты помогаешь шуму. — Иногда это одно и то же. Сычжуй тихо положил рядом ещё один лист. Вэй Ин увидел движение краем глаза и почти возмутился заново, но строка на листе уже зацепила его внимание. Ранняя запись. Сомнение лекаря. Поздняя копия. Исчезнувшее «вероятно». Появившееся «тёмный путь». Потом — его имя. Лань Чжань подвинул чашу ближе. — Пей. — Это заботливое предательство. — Мгм. Вэй Ин выпил. Потом всё-таки посмотрел на лист. И через несколько вдохов злость в его лице сменилась точностью. Цзинъи заметил первым и шепнул Цзинь Лину: — Всё. Попался. — Тише. — Ты тоже это видишь. — Конечно вижу. Вэй Ин не поднял руки. Просто кивнул на строку. — Начинаем не со звука. Цзычжэнь подался вперёд. — С чего? — С проклятия Цзинь Цзысюня, — сказал Вэй Ин. — Кто сделал так, что он вышел на дорогу уже с моим именем вместо ответа. Хуайсан медленно выдохнул. — Я думал, ты скажешь это позже. — Я тоже, — сказал Вэй Ин. — Но меня вежливо игнорируют, муж предал, а глава Не смеётся не вовремя. День располагает к эффективности. Цзинь Лин развернул к себе позднюю копию отчёта. — Тогда здесь первое несовпадение. В ранней записи лекарь сомневался в природе проклятия. В поздней — уже «тёмный путь». Кто правил копию? — Имя переписчика есть на обороте, — сказал Хуайсан. Цзинь Лин перевернул лист. Его лицо изменилось совсем чуть-чуть, но Вэй Ин увидел. — Человек из Ланьлина, — сказал Цзинь Лин. — Близкий к внутренней канцелярии. — И не самый высокий, — сказал Хуайсан. — Таких удобно забывать. Они носят бумаги, переписывают, уточняют формулировки. Иногда один такой человек меняет тон сильнее, чем громкий приказ. Цзычжэнь положил рядом рыночную запись. — В страшилке появляется та же связка: «проклятие», «тёмный путь», «Илинский Старейшина». Только уже без сомнений. — Потому что сомнения плохо рассказываются, — сказал Цзинъи. Вэй Ин посмотрел на него. — Что? Цзинъи пожал плечами. — Страшилка должна быть простой. Сомнение мешает пугать. Хуайсан поднял на него взгляд. — Молодой господин Лань, это неожиданно точное наблюдение. — У меня бывают. — Редко, — сказал Цзинь Лин. — Зато метко. Лань Сичэнь, до этого молчавший, взял одну из копий. — Значит, нужно найти самую раннюю точку, где сомнение исчезло. — Да, — сказал Вэй Ин. — И кто оказался рядом с Цзинь Цзысюнем, когда он перестал спрашивать и начал обвинять. Хуайсан развязал вторую ленту. — Тогда вам нужен ещё один неприятный список. — У тебя бывают приятные? — спросил Вэй Ин. — Я стараюсь поддерживать репутацию. На стол легли имена. Не длинный список. От этого он выглядел хуже. Несколько людей из окружения Цзинь Цзысюня. Пара лекарей. Слуги, передававшие записки. Люди, которые позже слишком быстро исчезли из отчётов. И отдельная пометка у края. Молин Су. Су Шэ. Вэй Ин нахмурился. — Су Шэ… Лань Чжань сказал: — Луаньцзан. Лицо Вэй Ина изменилось сразу. — А. Этот. Цзинъи сжал пальцы на рукаве. — Тот, кто пытался копировать Ханьгуан-цзюня. Вэй Ин повернул к нему голову. — Вот это ты запомнил первым? — Конечно, — сказал Цзинъи. — Второе — то, что он специально исказил музыку и лишил всех духовной энергии. Но сначала он раздражал. Цзинь Лин фыркнул, зло и коротко. — У тебя удивительный порядок ненависти. — Нормальный порядок, — сказал Цзинъи. — Сначала он оскорбил вкус, потом безопасность. Цзычжэнь тихо добавил: — И звук. Сычжуй смотрел на имя на листе. — Он подражал форме. — А потом испортил звук, — сказал Цзинъи. Вэй Ин уже не улыбался. Он помнил Луаньцзан. Пещеру. Детей без духовной энергии. Намеренно искажённую мелодию, в которой правильный каркас был испорчен изнутри. Помнил вред. Помнил злость. Имя всё равно держалось плохо, выскальзывало как кость из супа, которую разум не хотел признавать важной. — Его я помню, — сказал Вэй Ин медленно. Потом поморщился. — Имя всё равно неприятно выскальзывает. — Возможно, именно это его и бесило, — сказал Цзинь Лин. Вэй Ин посмотрел на него. Цзинь Лин не отвёл взгляда. — Что он старался быть важным, а вы каждый раз вспоминаете не его, а вред, который он причинил. В комнате стало тихо. Хуайсан коснулся ногтем края списка. — До слов о второй флейте это имя было просто неприятной связью. Молин Су. Человек, умеющий работать со звуком. Человек, позже оказавшийся рядом с Цзинь Гуанъяо. Человек, который уже доказал, что может испортить мелодию намеренно. — Это не доказательство, — сказал Сычжуй. — Нет, — согласился Хуайсан. — Поэтому я и не положил его сверху. Вэй Ин посмотрел на бумаги: страшилки, отчёты, проклятие, список имён, заметки о чужом звуке, который Вэнь Нин описал как крючок, а не нить. Всё ещё не ответ. Но уже не туман. — Нам нужен порядок, — сказал Цзинь Лин. Цзинъи уставился на него. — Ты звучишь как Лань. — Я глава ордена. — Это не оправдание. — Это предупреждение. Цзычжэнь взял чистый лист. — Тогда три линии? — Четыре, — сказал Вэй Ин. Лань Чжань уже подвинул кисть Цзычжэню, потому что Вэй Ину писать было нельзя. Вэй Ин бросил на него взгляд. — Ты слишком хорошо поддерживаешь это восстание. — Мгм. — Потом поговорим. — Хорошо. Хуайсан опять почти рассмеялся, но вовремя увидел лицо главы Цзинь и решил выбрать жизнь. Вэй Ин начал диктовать. — Первая: проклятие Цзинь Цзысюня. Первые симптомы, первый лекарь, первый человек, назвавший это тёмным путём, первая связь с моим именем. Цзычжэнь записывал быстро. — Вторая: отчёты Цзинь. Ранние и поздние копии, исчезнувшие сомнения, одинаковые формулировки, переписчики. Цзинь Лин кивнул. — Я могу запросить архивы Ланьлина. — Ты не один поедешь, — одновременно сказали Сычжуй, Цзинъи и Вэй Ин. Цзинь Лин посмотрел на них. — Я ничего ещё не сказал. — Мы знаем тебя, — сказал Цзинъи. — Это звучит как угроза. — Это забота. — От вашей заботы у меня скоро будет охрана из трёх орденов. — Уже была, — напомнил Вэй Ин. — Работало неплохо. Лань Чжань подвинул ему чашу. — Пей. — Лань Чжань, ты сейчас используешь воду как пунктуацию. — Мгм. Вэй Ин выпил. Послушно. Почти. — Третья линия: страшилки. Рынок Юньмэна, другие пересказы, где моё имя уже стало готовым объяснением. Не ради красоты, — он посмотрел на Цзинъи, который уже открыл рот. — Ради того, чтобы понять, какая формулировка выжила. Цзинъи закрыл рот. — Это было обидно заранее. — Зато эффективно. — Четвёртая линия? — спросил Сычжуй. Вэй Ин посмотрел на имя Су Шэ. — Музыка. Не обвинение. Рифма. Кто умел портить звук. Кто мог понимать чужую технику достаточно, чтобы войти крючком в уже открытую связь. Кто был рядом с теми, кому выгодно было сделать Цюнци простой историей. Хуайсан очень тихо сказал: — Простая история убивает быстрее сложной. Вэй Ин посмотрел на него. — Снова удачные слова. — Сегодня я пытаюсь быть полезным. — Поздновато. — Да. Ответ вышел без защиты. И от этого Вэй Ин снова не смог удобно его убить. За окном прошёл ветер. Сосны шевельнулись, и на миг тени ветвей легли на стол поверх бумаг: на «Тысячи дыр и сотни язв», на имя Су Шэ, на заметку о юньмэнской страшилке, на копию отчёта Цзинь. Лампа стояла под печатями в другой комнате. Вэнь Нин где-то в Облачных Глубинах, возможно, снова приходил слишком вовремя проверить детей. Цзян Чэн из Юньмэна уже написал, что балбесы должны быть под присмотром. Лань Сичэнь сидел во главе стола и смотрел на документы так, будто мягкость наконец обрела форму ножа. Лань Чжань молча удерживал рядом воду, кисть, порядок и Вэй Ина. Младшие продолжали раскладывать листы, хотя Вэй Ин уже пытался сказать им «хватит». Не Хуайсан смотрел на них всех, и улыбка у него стала почти незаметной. — Что? — спросил Вэй Ин уже устало. — Ничего, Вэй-сюн. — Твоё «ничего» опять ходит кругами. Хуайсан опустил взгляд на стол. — Просто думаю, что моя сказка вышла неполной. Сычжуй поднял глаза. — В страшных сказках часто так бывает. Цзинъи повернулся к нему. — Ты сейчас защищаешь его сказку? — Нет. Просто говорю. Цзычжэнь тихо добавил: — Иногда страшилка не знает продолжения. Цзинь Лин положил ладонь на копии отчётов. — Тогда допишем. Больше никто не стал объяснять, что именно это значит. И хорошо. Вэй Ин посмотрел на них всех: на детей, на Лань Чжаня, на Хуайсана, на бумаги, на собственные повязки. Потом ткнул взглядом в первый лист, потому что пальцем было нельзя. — Начинаем с Цзинь Цзысюня. Цзинь Лин уже тянул к себе копии. — С первых записей о проклятии. — И с того, кто сделал моё имя самым удобным ответом, — сказал Вэй Ин. Хуайсан закрыл веер ладонью, хотя тот и так лежал закрытым. — Вот это, — сказал он тихо, — уже похоже на правильный вопрос. Вэй Ин улыбнулся. На этот раз почти по-настоящему. — Видишь? А ты боялся, что я тебя сразу убью. — Я всё ещё не уверен, что снял этот риск. Лань Чжань спокойно сказал: — Нет. Хуайсан замер. Цзинъи шепнул: — Справедливо. Вэй Ин взял чашу, сделал глоток и посмотрел на бумаги. — Работай полезно, глава Не. Сегодня это твой лучший шанс дожить до ужина. Хуайсан раскрыл футляр до конца. И впервые за день сделал это без веера.