Молитва

***

Дождь лил без передышки. Стэн уже перестал вспоминать, когда в этом городе было что-то, кроме серого неба и вязкой сырости, пропитывающей всё до костей. И, разумеется, во всём виноват был новоприбывший священник в их захолустье. Это всё определённо его вина: всё пошло наперекосяк ровно в тот день, когда он появился. Раньше можно было спокойно прогуливать уроки и не получать за это почти ничего — максимум ленивый выговор. Но стоило этому Зехе переступить порог школы, как директор словно подменился: теперь за каждый прогул отправляли на «отработки» в церковь: молитвы, помощь прихожанам, уборка помещений. И, что хуже всего — беспрекословное подчинение этому наглому типу, который вёл себя совсем не так, как подобает священнику. Перед взрослыми он был воплощением добродетели — мягкий голос, спокойный взгляд, почти приторная улыбка. С другими провинившимися — терпеливый, даже снисходительный. Мог отпустить пораньше, если видел, что человек устал или просто не хочет торчать там с кислой миной. Но со Стэном… Со Стэном всё было иначе. Стоило им пересечься взглядами — и эти тёмно-голубые глаза сужались, будто он рассматривал что-то неприятное. Каждый раз их немая битва заканчивалась одинаково: едва заметная ухмылка на губах Зехи и взгляд, от которого по коже проходил холод — словно Стэн был чем-то вроде грязи под ногтями, которую замечают только наедине. При всём при этом его существование просто нельзя было игнорировать. Ярко-рыжие волосы выбивались из любой толпы, словно пламя среди серого дождя. Люди невольно оборачивались. Девчонки и вовсе сходили с ума: у церкви даже появился свой маленький фан-клуб. Они сбегались туда после уроков, а некоторые специально нарывались на наказания, лишь бы оказаться поближе. Что они в нём нашли? Слащавую улыбку? Лживую святость? Неужели они не видели, каким он становится, когда думает, что никто не смотрит? Или… когда смотрит именно на него? Сначала Стэн пытался наладить контакт. Ему говорили, что Зеха — воплощение спокойствия и доброты. Но все попытки разбивались о ледяную стену чужого равнодушия или показательного презрения, которое взялось буквально из воздуха, ибо до этого он никоим образом даже не касался этого рыжего придурка. В какой-то момент он просто перестал стараться. Начал огрызаться, перестал ходить в церковь, да и плевать он хотел на всё это. Правда, длилось это недолго. Пока мать не вызвали к директору с угрозой отчисления. Вот тогда его жизнь чётко разделилась на «до» и «после». Теперь он был обязан каждый день, в течение месяца, появляться в церкви и выполнять всё, что скажет Зеха. И только если тот напишет рекомендательное письмо — Стэна оставят в школе. Иронично просто до смеха: его судьба оказалась в руках человека, которого он терпеть не мог.

***

Первый «обязательный» день начался ещё хуже, чем Стэн ожидал. Церковь встретила его запахом воска, тёмного сандала и сырости. Дождь барабанил по витражам, окрашивая пол в мутные, дрожащие пятна света. — Опоздал, — раздался голос. Ну, конечно. Зеха стоял у алтаря, будто ждал именно его. Руки сложены за спиной, лицо спокойное — словно он уже знал, что будет дальше, и его совсем не заботило происходящее. Стэн закатил глаза, стряхивая с волос капли воды. — Пробки, — бросил он, даже не пытаясь звучать убедительно. — В нашем городе? — уголок губ священника едва заметно дёрнулся. Блядство. — Тогда дождь, — буркнул Стэн. — Он идёт уже третью неделю. Можно было привыкнуть, — спокойно парировал Зеха, словно нарочно подчёркивая, насколько неубедительно это звучит. И снова этот взгляд. Скользящий. Оценивающий. Раздражающий до невозможности. Стэн сжал челюсть. — Давай ближе к делу. Что мне делать? — почти выплевывая из себя слова. Несколько секунд тишины. Зеха медленно прошёлся по нему взглядом с головы до ног, словно проверяя, не развалится ли тот прямо сейчас. — Для начала, — мягко произнёс он, — научиться разговаривать без этого тона. — А если не научусь? — язвительно выпалил Стэн, уже не пытаясь сдерживаться. Всё равно бесполезно. Да и сам священник будто делал всё, лишь бы вытравить из него оставшиеся капли терпения. Словно его забавляло, как начинают дёргаться брови брюнета, как ходит ходуном кадык, как тонкие пальцы сжимаются в кулаки. — Тогда месяц покажется тебе вечностью, — впервые в голосе рыжеволосого засквозил холод, пробирающий до костей. Стэн вспыхнул, как спичка. Что он такого сделал, чтобы получать это? Он уже хотел кинуться на него, как вдруг мысль ударила по голове: почему он здесь и что нужно сделать, чтобы не вылететь из школы. Выпускной год. Экзамены. Шанс уехать из этого чёртова города. Он будет скучать по матери. Они остались вдвоём, и ей пришлось тянуть всё самой. Последнее, чего он хотел, — стать её разочарованием. Всего лишь месяц. Тридцать один чёртов день — и всё закончится. Он не имеет права всё потерять. Всё, что мог позволить себе Стэн, — лишь окинуть Зеху потемневшим взглядом, в котором кипело всё сразу: злость, непонимание, зарождающаяся ненависть, горячая, почти болезненная. Священник только хмыкнул — нарочито громко, демонстрируя, насколько ему безразличны чужие чувства. Даже больше — будто он получал от этого удовольствие. — Так что мне нужно сделать сегодня? — продолжил Стэн, игнорируя предыдущие слова. Зеха не ответил сразу. Он вообще не спешил отвечать, словно тянул время специально, давая тишине между ними разрастись до чего-то почти осязаемого, давящего, липкого, как тот самый дождь за витражами, который не прекращался уже чёрт знает сколько времени. Священник медленно двинулся вперёд, сокращая расстояние между ними без резких движений, без предупреждения — просто оказался ближе, чем нужно, ближе, чем позволительно, и это почему-то выбило из Стэна больше воздуха, чем любые слова. Слишком близко. Настолько, что можно было разглядеть, как в его тёмно-голубых глазах отражается тусклый свет витражей, как чуть заметно дёргаются пушистые ресницы, как уголки губ будто готовы сложиться в очередную насмешливую полуулыбку, которую Стэн хочет уничтожить. Это выводило его из колеи, он не понимал, почему так реагирует его тело на этого напыщенного индюка в этом чёрном облачении. Всё это казалось одной насмешливой шуткой, иначе он не понимал, как вообще попал в сложившуюся ситуацию и как из неё выбираться. Стэн попытался вдохнуть полной грудью и замер от бессилия… этот чёртов запах. Красный сандал раздражал нос, а насыщенный аромат бергамота заползал словно в сознание так, что тут же становилось душно даже думать о чём-то. Отдалённый пробивающийся запах воска и ладана возвращал ясность и даже позволял дёрнуться в сторону. — Сегодня? — наконец тихо переспросил он, чуть наклоняя голову, будто пробуя это слово на вкус. — Сегодня ты будешь учиться. Стэн криво усмехнулся, не отводя взгляда, хотя внутри уже неприятно тянуло напряжением. — Неужели молиться? — слова вырвались снова раньше, чем он успел обдумать, и он не понимал, почему вообще его так накрывает. Священник был далеко не первый, с кем у Стэна возникали разногласия в жизни… так от чего так тянуло ответить? Зеха чуть прищурился. — Подчиняться, — спокойно поправил он, и в этом было куда больше угрозы, чем в любом повышенном тоне. Пауза повисла между ними, натянутая, как струна. — Разницу объяснить? — добавил он почти мягко, но эта «мягкость» ощущалась как наждачная бумага по коже. Стэн дёрнул уголком пухловатых губ, стараясь удержать привычную наглость, хотя внутри уже начало подниматься что-то тяжёлое, раздражающее. — Обойдусь, — пробурчал Стэн, нервно облизывая пересохшие губы. — Сомневаюсь, — коротко ответил Зеха. И прежде чем Стэн успел снова что-то бросить в ответ — резкое, колкое, хоть что-нибудь, чтобы вернуть контроль в разговоре, — священник развернулся так, будто тот уже перестал представлять интерес, и направился к боковой двери. — Идём. Это прозвучало не как просьба, а прямая инструкция к тому, что от него требовалось сейчас. Сощурившись от тона старшего, Стэн двинулся за священником, невольно залипая на обтянутую тканью спину и ладони, спрятанные в белые перчатки, что указывали на коморку за ширмой, которую невозможно было заметить, не подойдя вплотную, — скрытое от глаз народа. И что ему от него надо? Стэн остался на месте на долю секунды дольше, чем следовало. В голове мелькнула короткая, почти отчаянная мысль — развернуться, уйти, хлопнуть дверью и к чёрту всё это. Незачем унижаться перед этим напыщенным священником, который даже поздороваться не в состоянии, не говоря уже о нормальном отношении. Он тихо выдохнул сквозь зубы и всё-таки пошёл следом, чувствуя, как внутри медленно, но верно закипает раздражение, от которого начинало сводить пальцы. Подсобка встретила его теснотой и застоявшимся воздухом. Пыль витала в слабом свете лампы, коробки были навалены как попало, старые книги перекосились на полках, тряпки валялись в углу бесформенной кучей. Запущено. — Разберёшь всё, — бросил Зеха, даже не заходя внутрь до конца, будто уже заранее знал, чем всё закончится. — По полкам, аккуратно, — явно выделяя последнее слово. Стэн медленно обернулся к нему, приподнимая бровь. — Серьёзно? — в голосе сквозило откровенное недоверие. — Это и есть твоя «вечность»? На мгновение показалось, что в глазах Зехи мелькнуло что-то живое — почти интерес, — и тут же пропало, почти как мерцающий фонарик, у которого отходят контакты. Тишина снова повисла между ними, а потом раздался резкий звук, хлопок, и закрытая дверь с потухшим светом. Зеха пропал. — Мы что, в первом классе? — раздражение прорвалось наружу. — Выпусти меня. Молчание так и висело. Он стиснул зубы и двинулся вперёд на ощупь, цепляясь за коробки, за края полок, стараясь не выдать, насколько быстро начинало биться сердце в этой темноте. Рука нашла дверную ручку. Холодный металл на контрасте с другими эмоциями словно обжигал кожу. И в тот момент, когда он уже собирался дёрнуть её, его окутало ощущение, что кто-то рядом, почти дышит в шею. Чужое присутствие ударило не сразу — сначала по затылку, потом вдоль позвоночника, заставляя мышцы напрячься ещё до того, как разум успел осознать. Стэн резко обернулся и замер от испуга. Близь него стоял этот искуситель, мерцая глазами даже в темноте. Они стояли так близко, что между ними оставалось едва ли расстояние для вдоха. — Боишься темноты? — тихо спросил Зеха. Голос был слишком рядом. Стэн усмехнулся, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Тебя — скорее. Зеха чуть наклонил голову, словно рассматривая его в этой полутьме, где лица почти теряли чёткость, оставляя только силуэты и взгляд. — Врёшь, — произнёс он, как констатацию факта. — А ты проверяешь? — тянет Стэн недовольно, ершась от того, как с ним разговаривают. — Уже проверил. И снова — этот тон: спокойный, безмятежный, будто он знает ответ заранее. Брюнет сделал шаг вперёд, сокращая и без того опасное расстояние. Теперь уже намеренно. — Тогда слушай внимательно, — тихо сказал он, поднимая взгляд. — Я не тот, кого можно загнать в угол и ждать, что он будет выполнять команды. Зеха замер, внимательно вслушиваясь в этот ласкающий уши баритон. — Ты хочешь, чтобы я сорвался, — продолжил он уже тише, почти вровень с его голосом. — Хочешь посмотреть, как далеко можно зайти. Стэн двинулся ещё ближе, его тёплое дыхание достигло чужих губ и погрузило уже само в транс. — Только вот проблема, святой отец, — последнее он протянул с явной насмешкой, поднимая собственную руку к чужому накрахмаленному воротнику. Тянул на себя, добивая: — Я не играю по чужим правилам. Уголок губ брюнета дёрнулся, он почти чувствовал вибрацию во всём теле, это щекочущее чувство переполняло его, и… ад словно выходил на свободу. — Раз ты так хочешь поиграть, посмотрим, кто из нас сдастся первым, — наконец дёрнул тёмную дверную ручку и вышел.

***

Аномальный для их местности ливень продолжал заливать собой городок, оставляя после себя огромные лужи на каждом шагу. Дорога до дома выдалась тяжёлой, Стэн хоть и ввязался в эту непонятную игру между ним и священником, совершенно не понимал, как будет действовать дальше и как далеко он вообще может позволить себе зайти. Сердце от тесного контакта с чужим телом всё ещё колотилось бешено, руки потряхивало, но брюнет с лёгкостью в мыслях списывал это на адреналин и азарт, что проснулись в нём. Если тот хочет устроить пожар, Стэн покажет, как правильно разжигать катастрофы, главное — не провалиться в эту яму самому. К своему собственному раздражению он понимал, что священник всегда остаётся невозмутим, однако есть редкие моменты, когда того можно поймать за несдержанной ухмылкой, потемневшим, явно не из-за погоды взглядом: словно у него своя цель — довести зарвавшегося ученика до ручки. Именно этим Стэн и собирался воспользоваться. На следующий день он нарядился нарочито вызывающе. Любимые тёмные джинсы сидели слишком хорошо, подчёркивая каждое движение, рваная футболка оголяла бледные острые ключицы — казалось, о них можно было порезаться. Образ он дополнил тяжёлой цепью с крестом — слишком заметной, слишком дерзкой для этих стен. Не увидеть её было невозможно. В этом и был весь расчёт. Кольцо с черепом вызывающе блеснуло, когда он провёл рукой по влажным волосам. Даже дождь, казалось, не мог заглушить это холодное металлическое сияние — будто сама погода наблюдала за происходящим, затаив дыхание. Массивные ботинки с обвесом тяжело ступали по асфальту, огибая тёмные лужи. Тень от фигуры тянулась за ним, вытягиваясь и ломаясь в воде. Он чувствовал странное оживление, почти предвкушение. Его вид должен был хотя бы немного пошатнуть это безупречное спокойствие священника. Раздражить. Зацепить. Выбить из равновесия. …Накажут ли его сильнее? Особенно если учитывать, что не он начал эту игру, правда теперь он собирался её вести. Возле церкви уже толпилась небезызвестная группа девчонок — «верные помощницы», как они сами себя называли. Короткие юбки, яркий макияж и слишком громкие голоса как-то плохо сочетались с благочестием, о котором они так любили говорить. Любовь к ближнему. Как же. Ну-ну, посмотрим. Более не обращая внимания, он прошёл в здание и двигался так аккуратно, чтобы не попасться первым: сегодня он будет тем, кто застаёт врасплох.

***

Церковь встретила его привычным уже запахом воска и полумраком, где основное освещение на себя забирали тлеющие свечи. В воздухе витало что-то всё-таки необъяснимое, этот флёр нельзя было оформить во что-то конкретное, поэтому оставалось только двигаться дальше и смотреть, что будет. Шаг, скрипнувшая доска, хмык позади, и… — Интересный выбор, — раздалось за спиной. — Долго мучился ? Зеха стоял в нескольких шагах от него, взгляд заскользил по телу, снова оценивающе, даже обжигающе, задерживаясь на тех местах, на которые Стэн с радостью ставил акценты: цепи с крестами, ключицы, руки, и в последнюю очередь обращаясь к лицу. — Ты в церковь пришёл… или на показ? — уголок его губ едва заметно дрогнул. Стэн усмехнулся, чуть склонив голову набок. — А тебе не нравится? — нарочито лениво бросил он, делая шаг ближе. — Думал, ты оценишь символику. Он специально коснулся пальцами цепи, слегка потянув её вниз. Белая и крайне чувствительная кожа, зажатая звеньями цепочки, сразу покраснела, оставляя за собой покрасневшие линии. Зеха не ответил сразу. В этот раз он молчал не специально, веко дёрнулось, белые шёлковые перчатки натянулись на пальцах, выдавая состояние. Попался. — Символика, — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. — Ты уверен, что понимаешь, что носишь? — А есть сомнения? — ударил вопросом в ответ, он не планировал сегодня отступать. В его голосе больше не было прежней неуверенности и злостных ответов, в этот раз Зеха получал то, что заслужил. Священник прикусил губу, сдерживая себя от чего-то, а после вперился взглядом, словно пытался залезть под кожу, вскрыть и окропить святой водой на монументе. — Отлично, — наконец выдал почти шёпотом он, — значит, скучать мы сегодня не будем. — На то и был расчёт, святой отец, — Стэн задержал дыхание, словно обдумывая, следует ли ему вообще разговаривать или нет, а после смело выпалил, заглядывая прямо в чужие такие яркие и плотные глаза: — Или мне стоит звать Вас папочкой? Священник тяжело сглотнул, точнее, поперхнулся воздухом, трудно было понять по каменному лицу, какие именно эмоции он испытывает в данный момент. Но то, что это заставило его заткнуться и не иметь в себе сил тут же найтись с ответом, щекотало хрупкое самолюбие брюнета. В душе Стэн хотел, чтобы Зеха вспыхнул сильнее, чем цвет его собственных волос. Вывести того из себя теперь было новой целью брюнета. — А ты справишься? — потянулся ближе к брюнету, почти касаясь чужой ушной раковины, обдавая горячим дыханием и говоря так, чтобы услышал последующие слова только он. — Уверен, что можешь вынести бремя этого прозвища, маленький паршивец? — голос ощущался остриём клинка по нежной коже: одновременно резко и плавно, Зеха почти выдал то, насколько его будоражило представление этого «прихожанина». В этих словах не чувствовалось прежнего давления или скрытой насмешки над брюнетом, кончики пальцев щипало так, словно его ударило током. Он решил уже для себя, что доведёт это дело до конца, заставит показать истинное лицо его… врага? А кем Зеха собственно для него был? Его личный палач, думающий, что всё позволено. Он обернёт эту игру наигранного святотатства вокруг его же шеи. Только… отчего-то прикосновения священника ощущались не так противно и даже приятно, однако думать об этом совершенно не хотелось. Не сегодня. Не завтра. И тем более не сейчас. Вдох. Выдох. Шаг вперёд. Они столкнулись носами, Стэн чувствовал чужое тёплое дыхание у себя на губах. Поднял взгляд наверх, смотря прямо в эти наглые небесные глаза, и решился. — А ты попробуй остановить, — еле слышно пробормотал он. На секунду мир будто сжался до узкого пространства между ними, тишина натянулась. И именно в этот момент где-то в глубине церкви раздался глухой звук — будто что-то упало или захлопнулась дверь. Оба парня замерли. Зеха отстранился первым, резко, словно сам себя одёрнул от чего-то в мыслях. Контроль вернулся в его руки, лицо стало спокойным, взгляд — чистым. Момент был утерян. — Сегодня убираешься в подсобке, — быстро бросил он, будто тут ничего не происходило. — Шуток с темнотой не будет. Двинулся к выходу, делая вид, что ему нет дела, однако обернулся, задерживаясь в этом положении. — И, Стэн, — он оглядел в последний раз парня позади себя, — не заигрывайся. Зеха ушёл, оставляя за собой осточертевший резкий запах ладана и что-то более тёплое, почти неуловимое, это нельзя было схватить и описать. Стэн остался стоять на месте, чувствуя, как внутри всё медленно поднимается, смешиваясь в жгучее раздражение и… предвкушение от следующей встречи. Теперь это было не просто противостояние, чтобы вывести на чистую воду. Это становилось чем-то глубоким, тянущим все внутренности, опасным для обоих.

Да простит Вседержитель грехи сынам Своим, ибо написано: «Милость Моя, говорит Господь, не отойдёт от тебя».

Аминь.

***

Дождь закончился. И почему-то вместо всепоглощающего облегчения Стэну казалось, что он испытывает впервые за долгое время самый настоящий страх, когда с утра распахивает окно, закрытое плотными фиолетовыми шторами, и видит спустя столько дней… солнце. Это ощущалось как потеря чего-то важного, хотя именно он больше всех ждал того дня, когда тёмные тучи перестанут сгущаться и наконец наступит ясность. И следующие две недели не происходило ровным счётом ничего. Стэн с каждым днём начал тайно ожидать встречи, однако злополучный священник его игнорировал. Тотально. Что бы ни делал брюнет и как бы ни выглядел: то полностью обтягивающий стройное тело комбинезон, открывающий вид на голые ключицы, увешанные крестами, то нарочито вызывающие украшения с демонами и символами сатанизма, — Стэн старался любым способом вывести своего мучителя. Тот им оставался даже тогда, когда ничего не делал. Хотя нет — он поступал хуже всего для эмоционального парня: Зеха попросту перестал его замечать. Всё, чем он удостаивал ученика, — это снисходительный, пустой взгляд и абсолютное безразличие к его выходкам. Разбросанные книги и документы в подсобке — у фан-клуба появилось новое занятие. Монумент, залитый воском, и пустые коробки для свечей — волонтёры заменяли всё новым. Сначала Стэна даже веселило то, как его демонстративно игнорируют, как любые попытки съязвить остаются без ответа. Но вскоре эта снисходительность начала раздражать до скрежета зубов. Хотелось ударить по этому наглому лицу и больше никогда не возвращаться в проклятую церковь. Фан-клуб Зехи не сдавал позиций. Каждый день они придумывали что-то новое, и вместо привычной дежурной улыбки с отсылкой на занятость священник начал им отвечать. Общаться. Делать комплименты. Даже смеяться над их глупыми шутками. Бесит. Бесит. Как же всё бесит. После очередной неудачной попытки привлечь внимание Стэн в ярости швырнул телефон в стену, совершенно не заботясь о последствиях. Плевать. Хочет, чтобы к нему не лезли? Получит. На следующий день он просто забил на наказание директора — не пришёл в церковь. Вместо этого демонстративно, на глазах у Зехи, укатил с одноклассниками, которые давно звали его тусоваться после школы, обращая внимание на украдкой брошенный в его сторону напряженный взгляд и сжатые кулаки священника. Подавись своим безразличием, ага, как же. Зеху это должно было радовать — ведь именно этого он и добивался. Но почему-то потеря внимания ощущалась как что-то чужеродное. Неправильное. Будто исчезло то, к чему он уже успел привыкнуть, что, вопреки всему, заставляло кровь бежать быстрее. Сначала Зеха решил, что это просто новая игра. Очередная попытка вывести его на эмоции. Но когда Стэн не появился ни на следующий день, ни через день, а затем пропал на всю неделю — внутри начала медленно закипать злость. В школе этот мелкий паршивец делал вид, что священника не существует. Общался с каким-то одноклассником — слишком уж приторно тот смотрел на него, слишком часто тянулся, будто случайно касаясь. Как он смеет так легко забивать на все? В мыслях занятно игнорируя то, как сам вел себя последнее время. Ведь так будет правильнее. Жаловаться директору не было смысла. Слишком многое могло всплыть. Слишком многое — и не в пользу самого Зехи. Неделя. Семь дней, в течение которых церковь впервые за долгое время казалась… пустой. Не физически — люди приходили, свечи горели, голоса звучали. Но внутри, под кожей, где обычно оседало раздражение от одного только взгляда на этого мальчишку, было глухо. Тихо. Неправильно. Зеха поймал себя на этом не сразу. Сначала — на том, что взгляд невольно скользит к двери каждый раз, когда та открывается. Потом — на том, что он задерживается в зале дольше обычного. А затем — на том, что раздражение от чужих голосов стало острее. — Отец Зеха, вы сегодня какой-то рассеянный, — хихикнула одна из девчонок, поправляя прядь волос. Он улыбнулся машинально, так выверено, что сомнений в том, что это фальшиво ни у кого не возникало. — Разве? — мягко ответил он, совсем не задумываясь о том, что ему говорят.

***

Вечером, когда церковь опустела, он остался один. Тишина легла плотным слоем, нарушаемая только редким треском свечей. Воздух был тяжёлым, как перед грозой, хотя за окнами уже несколько дней стояла ясная погода. Слишком тихо. Он прошёлся по залу, остановился у алтаря… и вдруг резко сжал пальцы, чувствуя, как ткань перчаток натягивается. Раздражает. Не его поведение. Не его выходки. Не его дерзость. А его отсутствие. Это было… недопустимо. Но и притягивать к себе школьника было ошибкой. Что с ним будет, если об этом узнают? Его вышвырнут отовсюду. Да и чего он на самом деле хотел от Стэна - он и сам не понимал. Просто хотелось... обладать. Касаться. Чтобы этот зарвавшийся брюнет смотрел только на него. Чтобы его голос, его насмешки, его вызов - принадлежали только им двоим. Мыслей было слишком много, и ни одна не приносила облегчения. Когда все это началось? К чёрту. Тяжело выдохнув, Зеха провёл рукой по волосам, сбивая аккуратную укладку, сдёрнул надоевшие перчатки и бросил их в раздражении в сторону. Дверь скрипнула. Звук вышел слишком громким для этого пространства — словно кто-то медленно, с нажимом провёл ножом по стеклу, и вместе с этим внезапно стало нечем дышать. Воздух будто вытянули из лёгких, оставив после себя только сухое, болезненное жжение. Дыхание сперло. Противные, никому не нужные лучи надежды — те самые, от которых он так старательно избавлялся последние дни, — ожили сами по себе, вопреки здравому смыслу, вопреки всему, что он пытался вбить себе в голову. Они поднялись изнутри, как что-то гнилое, и заставили, почти насильно, как в замедленной съёмке, обернуться к двери. Он. Стэн не торопился, он стоял на пороге, словно нарочно давая времени растянуться, пропитаться этим ожиданием, этим напряжением, которое почти физически ощущалось в воздухе. Свет из витражей ложился на него рваными пятнами, цеплялся за цепи на шее, за оголённые ключицы, за ленивую, почти наглую осанку. Слишком… уверенно для того, кто должен был чувствовать себя виноватым. Зеха позволил себе больше, чем следовало — он смотрел. Прошёлся взглядом с головы до ног, задерживаясь на этой кривой полуулыбке, словно Стэн знал, зачем пришёл и что собирается выжать из этого момента. В церкви никогда не было светло, и эти блядские блики от витражей очерчивали чужую бледную, открытую шею только сильнее, из-за чего хотелось сглотнуть. Брюнет заметил, как его поедали взглядом, и от этого, нагло ухмыляясь, шагнул вперёд. Звук шагов глухо отозвался под сводами, эхом прошёлся по пустому залу. Он не просто подходил, он наступал. — Что, теперь уже не игнорируешь? — лениво бросил Стэн, словно между делом, будто не он пропал на неделю, будто не он стоял сейчас в центре всего этого напряжения. Зеха не ответил сразу, просто смотрел. Поглощал, вдыхал это напряжение — так жадно и резко, словно дорвался до новой дозы чего-то запретного и одновременно жизненно необходимого. — Неделя, — наконец произнёс он. В этом одном слове было больше, чем в любом обвинении. Стэн хмыкнул и подошел ближе, нагло вторгаясь в пространство своего мучителя. — Считал? — почти мягко. Зеха сделал шаг вперёд к брюнету и расстояние исчезло совсем. — Ты был в школе, — тихо сказал он. Стэн чуть приподнял бровь. — И? — Пауза повисла, словно кто-то набирался духа, что озвучить следующее и избавить от сомнений. — С ним, — добавил Зеха, и голос стал ниже. Вот оно что. Стэн медленно улыбнулся, не широко, так, чтобы Зеха не увидел, как ему нравится происходящее. — А-а, — протянул он. — Ты про него, — намеренно выделяя последнее интонацией. — Забавный, да? — продолжил Стэн, нарочито спокойно, но взгляд уже цеплялся, проверял, давил. — Старается, тянется, внимательный такой, — специально выдерживает паузу. Каждое слово — как игла. Зеха заиграл желваками, а Стэн впитывал каждое действие, как гребанный сталкер, ему было физически н е о б х о д и м о понимать, что священник не играет с ним сейчас. Что это все влияет не только на него. — Руки только постоянно тянет, — добавил он, чуть наклоняя голову, будто вспоминая. — Раздражает… иногда. Ложь. Но кто ему запретит испытывать своего надзирателя на прочность. Рука Зехи резко легла на его шею. Узловатые пальцы забрались под цепь, хватаясь сильнее чем нужно. Холодные пальцы — горячая кожа. Выступившие мурашки словно специально палили брюнета. — Ты проверяешь меня, — тихо сказал он. Стэн на секунду прикрыл глаза и медленно выдохнул. — А ты ведёшься, — так же тихо ответил он, снова открывая взгляд. Прямо в глаза и в сердце, не пытаясь увиливать, отчего пальцы на его шее сжались сильнее. Почти до боли. — Думаешь, мне есть дело? — голос Зехи стал опасно ровным. Стэн усмехнулся и сделал шаг вперёд, сокращая и без того нулевое расстояние. Теперь уже он прижимался к его руке, осознанно провоцируя. — Нет, — прошептал он. — Я знаю, что есть. Зеха дернул его ближе, так резко и жестко, что дыхание сбилось у обоих. — Тогда запомни, — выдохнул он почти в губы, — ты не тот, кто выбирает, с кем играть. Стэн замер на долю секунды, словно обдумывая, что делать дальше. А потом… улыбнулся. — Уже выбрал, — тихо ответил он. И этого было достаточно одному священнику. Зеха сорвался. Пошло все к черту. Он притянул его к себе, впиваясь в губы резко, жадно, с какой-то злостью, в которой смешалось всё — раздражение, ревность, злость на себя и… что-то ещё, что он даже не пытался назвать. Пальцы сжались в волосах, не давая ни шанса отстраниться. Контроль был жёстким — почти болезненным, натянутым до предела, как струна, готовая сорваться в любой момент. Он ощущался в каждом движении, в каждом взгляде, в самом воздухе между ними. И всё же Стэн не сопротивлялся. Не ломался под этим давлением, не пытался вырваться, не вступал в прямое противостояние. Он подстраивался, не подчиняясь. Менял угол так, что это казалось естественным продолжением, а не отклонением. Там, где от него ждали резкости — он замедлялся. Там, где логично было бы уступить — он едва заметно удерживал границу. И именно это начинало раздражать сильнее всего. Потому что Зеха вдруг ловил себя на том, что уже направляют его. Едва заметно, почти неосознанно. Он реагирует на паузы. Замедляется там, где не собирался. Смещает давление, чтобы попасть в тот самый ритм, который уже не полностью задаёт сам. Осознание не ударило сразу — оно нарастало, как напряжение под кожей, как тихий гул, который сначала игнорируешь, а потом уже не можешь не слышать. Священник отстранился. Дыхание сбилось сразу. Не красиво, не контролируемо — тяжело, рвано, с короткими неровными вздохами, которые не давали нужного воздуха. — Ты… — начал он, но слова застряли. Стэн не дал закончить, чуть подался вперёд, снова почти касаясь. — Поздно, — прошептал он. — Ты уже злишься не на меня. — А на что? — глухо. Стэн смотрел прямо в потемневшие глаза, которые даже в сумраке церкви блестели так, что хотелось раствориться. — На то, что не можешь остановиться, — это было последнее, что он успел сказать, прежде чем его притянули ближе, снова впиваясь в губы. Тишина рухнула, а вместе с ней и игра с откинутыми масками. Только это странное, тёмное, липкое напряжение, из которого никто из них не собирался выходить. Потому что оба уже понимали — им это нравится слишком сильно, чтобы останавливаться.

Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.

Аминь.