Ноктюрн

      Садо не мог привыкнуть к грязи. С отвращением он прикасался даже к собственному дубовому столу, вычищенному и слугами, и им самим уже с десяток раз. Он морщился, стоило пальцам ног коснуться пола, устланного расписными коврами — и только в постели, на вышитых под него простынях Садо находил утешение.        Позывы рвоты вызывали и засаленные свитки пергамента, что на подпись приносили слуги, — а от запаха и вида солдат его едва ли не выворачивало наизнанку.        Оттого, несмотря на всю опасность, несмотря на хлюпающую под сапогами кашу, маленькая вылазка порадовала тоскующее по дому сердце.        Теобальд Вэйн встретил Садо под раскидистой сенью столетнего дуба. Поляна под деревом была усыпана пожелтевшей листвой, но сама крона оставалась все такой же густой и величественной — даже свет, пробивающийся сквозь череду облаков, не падал на лицо дворянина.        Он шагнул навстречу принцу, опустившись в легком поклоне — и Садо едва удержался, чтобы не скривить губы. С тех пор как он видел Теобальда в последний раз, пряди его густых волос поседели и поредели, образовав блестящую лысину прямо на темечке.        — Рад видеть Вас в добром здравии, Ваше Высочество, — Вэйн выпрямился, и Садо кивнул, приветливо улыбнувшись.        — Взаимно, господин Вэйн. Рад, что Вы сочли возможным эту встречу.       — В такой чудесный день — отчего бы и не встретиться с добрым человеком? — Вэйн ухмыльнулся. Он смотрел на Садо совсем не так, как командование или дворяне при дворе его отца — без презрения и насмешки, с интересом, горевшим в глазах старого дельца.        — День и правда чудесный. Сегодня ведь и Ваш сын вернется из плена, — Садо улыбался, но вся его фигура источала осторожность. С самого утра он подбирал слова — и не мог выбрать формулировку.        — Благодарю Господа, что обратил Ваш взор на моего мальчика. Без Вас он бы сгинул.        Садо кивнул, и ненадолго между ними воцарилась тишина.        — Одному Господу известно, уцелеет ли он в грядущей битве, господин Вэйн. Когда придет время поддержать правый фланг, задержите своих людей хотя бы на четверть часа. Пусть пыл битвы остынет.       Теобальд вытянулся, словно гончая, учуявшая добычу. Без опаски он смотрел на принца. Садо продолжил:        — За эту услугу я обещаю: после присяги моему отцу земли у Южного Брода наконец перейдут во владение вашего дома.        В тот день будущее казалось удивительно простым — будто нескольких договоренностей и клятв было достаточно, чтобы вернуться домой с победой в руках. Но уже на следующий день война явила свой истинный лик, развернувшись столь жестоким кровопролитием, что нельзя было понять, на чьей стороне в этом сражении стоит Господь.       Гром заглушал выстрелы пушек, крики сливались в нечленораздельный рев, а дождь барабанил столь настойчиво, что Годдарт перестал различать даже собственное дыхание среди лязга оружия и грохота битвы.       Его скакун шел вперед, копытами взрывая грязь и пожухлую траву.        Не зная усталости, отряд дома Харкофов продолжал свое неумолимое наступление. Они вновь и вновь сталкивались с врагом, продавливая дальнейший путь не только силой, но и собственными жизнями.        Годдарт подался вбок в седле, и клинок сверкнул в воздухе. Одного короткого взмаха оказалось достаточно: очередной пехотинец лишился головы, а тело — затерялось среди мертвецов.        Рваный выдох сорвался с губ Годдарта. Усталость, до того таившаяся где-то глубоко в мышцах, теперь въедалась в самые кости, отзываясь тупой болью при каждом движении. На мгновение Годдарт замешкался — и сам подписал себе приговор. Вспышка боли пронеслась от плеча до самого запястья.        Меч выскользнул из пальцев и исчез — будто его никогда и не было. Рука повисла мертвым грузом, все сильнее утягивая рыцаря набок. На несколько ударов сердца ему показалось, что больше она ему не принадлежит.        Хватка на поводьях ослабла сама собой. Годдарт отчаянно вцепился в пластины кринета, попытавшись вернуть себе равновесие, но сделать этого так и не удалось.        Два болта с глухим звоном ударили в спину, скрытую за доспехом, и рыцарь невольно поддался вперед, всем своим весом навалившись на шею коня. Впервые за бой он увидел ее не сверху, а почти вплотную и в тот же миг понял: это конец.       Он невольно зажмурился. Мир качнулся, перевернулся — с оглушительным лязгом Годдарт ударился оземь, и из груди вырвался пронзительный вопль. От боли под веками вспыхнули белые пятна. Слезы покатились по щекам, а пораженная рука так и осталась недвижима под телом.        Сквозь звон в ушах рыцарь разглядел приближающийся силуэт. Пехотинец, которого он едва не обезглавил, уже несся в его сторону. Топор взлетел в воздух, и у Годдарта перехватило дыхание — за забралом не было видно глаз, наполненных первобытным ужасом.       Один судорожный вдох — и вражескую грудь прошили несколько болтов.       Топор вонзился в землю совсем рядом с его лицом. Бездыханное тело обрушилось на Годдарта всей своей тяжестью.        Он не помнил, что было дальше — от удара в глазах и вовсе потемнело, а прийти в себя ему удалось лишь будучи уложенным на повозку. И то, только потому, что резь вновь и вновь пронизывала его насквозь.        Помнил крики, окружившие его в лагере, растерянных воинов и ярость, столь сильно исказившую черты Харлена, что казалось — еще немного, и они вовсе провалятся внутрь. Годдарт пожелал остаться не в собственном шатре, а в лазарете — среди десятков, а может, и сотен других раненых солдат. Возможно, сказалось рыцарское упрямство. Возможно — честолюбие.       — Богоматерь уберегла тебя сегодня, — отец склонился над ним, и взгляд его упал на нагрудник.        Лик Пресвятой Девы с младенцем на руках запачкан грязью — черты, выбитые на полированной стали, неразличимы.        — А ты своим неблагодарным упрямством пытаешься свести эту милость на нет.       С этими словами Харлен выпрямился во весь свой рост и, расправив широкие плечи, оставил Годдарта.        Медленно и осторожно теперь с него снимали доспех. Шея затекла от неудобного положения. Уложенный на живот, он мог смотреть только в одну сторону. И некуда было скрыться от стоявшего зловония.       Чтобы слышать друг друга в гуле из стонов и воплей, лекарям приходилось перекрикиваться — они носились от одного больного к другому, таскали ведра, бинты, травы, измельченные до порошка… От царившей в шатре неразберихи у Садо разболелась голова. Тонким шелковым платком он закрывал нос и рот, следуя за вельможей, имя которого даже не удосужился запомнить.       И все равно, подле каждого тюфяка, туго набитого тряпьем и соломой, брошенного прямо на влажную землю, приходилось отрывать руку от лица. От смрада глаза слезились, и увещевания Садо, молитвы, благословения казались особенно искренними.        Даже краем одежды он не желал касаться этого места. Словно в насмешку, один из умирающих рыцарей протянул к нему замызганную засохшей кровью руку, умоляя о последнем королевском прикосновении.  После столь благородного жеста ладони чесались так, что Садо бы скорее Дьявола содрал с себя кожу.        — Утешает только, что потери у врага еще страшнее, — бросил вельможа, остановившись у настила безымянного солдата. Жизнь того держалась на волоске, и он метался в бреду, ворочая головой из стороны в сторону. Марлевая повязка, наспех намотанная на лоб, грозилась слететь на пол.        Мужчина не врал.        Невольно Садо выпрямился, воодушевленный победой — его распирало от гордости и тщеславия. Даже главнокомандующий отметил остроту его ума! Без сделки с домом Вэйнов им не удалось бы выстоять; а даже удержи они поле, потери оказались бы несравнимо больше.       Садо не терпелось вернуться домой, взглянуть в лицо отцу — но куда больше он боялся услышать в ответ, что Годдарт погиб.        Подыгрывая страху, судьба в лице вельможи увела его от кровати тяжелораненого. Сквозь толкучку сестер милосердия показался знакомый образ — Харлен. За его спиной не оказалось уверенной, широкоплечей фигуры.        Сердце рухнуло вниз, дыхание перехватило — не обращая более никакого внимания на сопровождающего и ловко увернувшись от юнца с тазом темной кровавой воды, Садо быстрым шагом нагнал старшего Харкофа.        И замер, неспособный выдавить и слова.        — Ваше Высочество, — Харлен обозначил учтивый поклон, хоть мысли его были далеки от придворных любезностей.       — Годдарт… — начал принц, но тут же осекся, исправился. — Господин Харкоф, каков исход боя для Вашего сына?       — Исход боя? — Харлен дернул плечом и раздраженно фыркнул. — Исход таков, что мне остается не что иное, как просить Господа не призывать его к Себе раньше срока.        — Прошу меня извинить, — выпалил Садо, не в силах задержаться ни на мгновение более — он проскользнул мимо Харлена, оглядываясь. Садо искал Годдарта среди лежачих, больных, стонущих, вьющихся на своих постелях в агонии, — пока не зацепился за знакомый доспех. Фигуру, покрытую тонкой простыней, усеянной выцветшими пятнами.        Рядом хлопотал хирург, но Садо это не смутило. Он почти что добежал до койки Годдарта — подданный, тут же узнавший своего принца, поклонился.        — Ваше Высочество! Пожалуйста, не стоит здесь задерживаться…       Садо его уже не слышал. Он увидел лицо, испачканное грязью и запекшимися потеками, перевязанное плечо — крики и голоса отступили, доносясь до него будто из-под воды. Кровь отхлынула от лица Садо, и врачевателям показалось, что лечить придется и наследника престола.        — Годдарт, — наконец прошептал он, склоняясь над возлюбленным. — Годдарт, ты меня слышишь?       Рыцарь скосил на него взгляд.       — Ваше Высочество.        — Почему ты здесь? Тебя должны были положить в шатер, — Садо повернулся к врачевателю и уже подоспевшему к ним вельможе. В его глазах сверкнула холодная строгость, и тут же исчезла, рассыпалась, стоило ему взглянуть на Годдарта.        — Простите, Ваше Высочество, господин Харкоф настоял, что хочет лечиться здесь… — пролепетал лекарь, поклонившись, и Садо вернулся к Годдарту — на лице промелькнуло понимание.        — Какая глупость… — голос Садо потонул в чьем-то вопле. Пальцы лишь крепче сжали платок, и, почти по привычке, он попытался стереть кровь и грязь с любимого лица.        Когда он увидел голубую ленту, теперь прохудившуюся, вымазанную в крови, в голове запульсировало воспоминание о злосчастном совете.        За черную ревность Бог наказал его, показав ему исполнение собственной злобы.       — Ваше Высочество, — хрипло произнес Годдарт. Новая волна боли заставила его с шипением втянуть воздух сквозь сжатые зубы. — Совсем недавно Вы призывали меня бережнее относиться к собственной репутации. Люди склонны замечать подобное.       Садо выпрямился. Губы сжались в тонкую линию, и взор похолодел, хотя он с трудом смог удержаться от слез.        — Вы правы, господин Харкоф, — он раздраженно свернул платок, бросив его рядом с грязными бинтами. — Мне не подобает забываться. Пускай Господь смилостивится и дарует Вам выздоровление.        Садо резко поднялся, отряхнув дублет. Не оглядываясь, он последовал за вельможей — но радость победы оказалась безнадежно отравлена.