Ноктюрн

      Сырость неотвратимо въедалась в каменные стены замка — затянутое грозовыми облаками небо разверзлось ливнями, стерев тонкую линию горизонта. Рокот грома эхом проносился по узким коридорам, вторя скрежету рыцарских доспехов и гулу смешивающихся голосов.       — От тебя требуется лишь одно: слушать и впитывать сказанное.       Годдарт обернулся на отца. Все та же выверенная сдержанность лежала в его чертах; за долгие годы он так и не научился различать, скрывалось ли в этой строгости хоть что-нибудь помимо гордости за наследника, достойного собственного имени.       В последнее время молчание сделалось для него привычнее любых разговоров — Харлен же, казалось, либо не видел этой перемены, либо не считал ее стоящей внимания.       Чем ближе к залу, тем отчетливее становился тревожный ропот — шепот то и дело срывался на взволнованные восклицания, предвещая беду.       Начиналась война.       Тишина обрушилась внезапно, когда дубовые двери со скрипом открылись, являя короля — Мартин переступил порог с высоко поднятой головой и с той непреклонной суровостью в лице, что от одного его вида стихали даже самые дерзкие.       По пятам за ним, словно блеклая тень, следовал и наследник дома Хостилей. Все его мысли крутились вокруг грядущей бойни: не меньше отца и командующего он думал, как лучше им было подобраться к врагу, но не позволял себе высказаться — презрение отца читалось в каждом жесте.       И неизбежно он возвращался к маленькой колыбели — сынок, Оуэн, будущий правитель этих земель, и не подозревал, скольким людям предстояло погибнуть сегодня ради его мирного завтра.       Стоило повернуть голову к залу, как Годдарт выхватился из мешанины лиц и гербов — все прочие потеряли свои очертания. Голос Мартина, подобно очередному раскату грома, сотряс присутствующих неутешительной вестью — и Александру лишь через силу удалось вернуть свое внимание придворным.       — Достичь договоренностей с Его Величеством Генрихом не удалось, — застывшее в зале молчание нарушилось тихим бормотанием. — Войны не миновать.       Годдарт усмехнулся, покосившись на отца. Тот коротко переглянулся сначала с Мартином, а следом — с главнокомандующим. Губы обоих скривились в ухмылках, будто нарочно напоминая, кто именно обогатится за счет чужого горя.       — С этого часа я требую от вас порядка. Всякий из вас знает, чем владеет и чем обязан короне. До рассвета я хочу знать, сколько людей, припасов и золота вы готовы предоставить, — Мартин прервался лишь на миг, и на лицах дворян смешались страх и неприязнь: король не потерпит отказа. — Война обнажает не только клинки, но и изменников. Уже этой ночью каждый решит, сохранит ли его дом милость престола — или лишится ее вместе с честью, землей и будущим.       — Дом Харкофов не единожды доказывал свою верность короне, — слова Харлена тяжело прокатились под каменными сводами. — И коль Его Величество требует от нас службы, мы исполним свой долг без колебаний.       — От дома Харкофов я и не ждал иного… — внимание Мартина на миг обратилось к Годдарту — внешне неподвижному; лишь сощуренные глаза выдавали хищную сосредоточенность. Это не ускользнуло от Садо — до этого мгновения ему было все равно и на войну, и на чужую пролитую кровь, но насмешку Мартина он ощутил почти физически. — Харлен, вы сами возглавите своих людей?       — Ваше Величество, — тут же вмешался Годдарт, расправляя плечи под светлым сюрко, украшенным родовым гербом; крылья, вышитые золотыми и серебряными нитями, мягко дрогнули в тусклом свете. — С Вашего дозволения, а также с дозволения главнокомандующего, я стану клинком нашего дома и поведу войско Харкофов. Под руководством отца, разумеется.       Харлен коротко цокнул языком — единственное, чем он позволил себе выдать недовольство.       Не скрываясь боле, Садо посмотрел на бывшего любовника. Речь Годдарта донеслась до него точно из-под воды — кровь отлила от лица, и сам он шумно вздохнул, невольно привлекая к себе чужие взоры. Ему следовало отвернуться. Сделать вид, будто произнесенное значило для него не больше просьбы иного вассала.       Но все его существо оказалось намертво прикованным к ровной, исполненной уверенности фигуре.       — Я уверен, в воинском искусстве ты добьешься немалых высот, — тон Мартина, до того холодный и строгий, смягчился, обнажив нотку почти отцовской гордости.       — Служите короне достойно, Годдарт, и Господь сохранит жизни вам и вашим людям, — слова сорвались с губ Садо, облеченные в привычную форму. Столько хотелось сказать! Но среди напряженного ожидания и чужих глаз не было места чувствам.       — Благодарю вас, — облаченная в перчатку ладонь охватила навершие меча, и рыцарь склонился в размеренном поклоне, задержавшись в нем несколько долгих мгновений. — Ваше Величество, Ваше Высочество.       И когда Годдарт вновь растворился среди собравшихся, на его предплечье блеснула бледно-голубая лента, казавшаяся здесь почти чужеродной — слишком нежной для места, в котором вершились судьбы королевств.       Александр знал, кому она принадлежала. Злость придушила его, жгучей желчью разлилась в груди — и все благочестие, вся жалкая учтивость схлынули, оставив после себя единственное, отвратительно ясное желание: чтобы Годдарт сгинул на этой войне.       Если бы он только мог не думать о нем! Вечер затянулся, становясь все невыносимей: присяга за присягой, голоса сливались в глухой гул.       За окнами уже стемнело, когда королевская семья наконец покинула рыцарский зал.       — Отец, — зов Садо затерялся среди каменных стен коридора. — Позвольте мне выступить с войском под началом главнокомандующего.       Мартин остановился — почти физически принц ощущал исходившее от отца безразличие.       — Не замечал, чтобы ты интересовался военным делом, — его губы исказила неприятная усмешка. — Разве тебе есть чем помочь на этом поприще? Тем более твоя жена больна, а сын еще не начал ползать.       — Отец, — на мгновение Садо сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я не вправе уклоняться от своих обязанностей. Знаю, Вы недовольны мной — как сыном и как наследником. Но если мне предстоит однажды требовать верности от этих людей, они должны знать, что я не прячусь за их спинами.       Мартин нахмурился, и под его жестким, цепким взглядом принц почувствовал себя пленником, просящим милости у палача.       — Хорошо, — наконец произнес он. — Я не буду препятствовать тебе, раз ты вспомнил о своих обязанностях. Помни: в каждом твоем слове будут видеть волю престола. Если оступишься, Александр, последствия лягут не только на твои плечи.       — Да, отец, — Садо почтительно склонил голову.       Когда он вернулся к жене, маленький Оуэн уже сладко спал. Долго Садо простоял над его колыбелью, прежде чем поток бесконечных, тревожных мыслей прервала открывшаяся дверь — аккуратно в комнату заглянула Адель. При виде мужа и сына она улыбнулась, засияв подобно луне, вышедшей из-за туч.       Ее тонкие, холодные руки обхватили его со спины, губы прижались к накрахмаленной рубашке — Садо стало тошно. Изображая ласку, он коснулся ее ладони.       — Госпожа, — выдохнул он. — Отец велел мне отправиться в поход.       Руки Адель напряглись, и Александру показалось, будто они веревками стянули грудь. Он повернулся к ней, сбросив путы — бесстыжий лгун, которого волновала лишь увиденная на предплечье Годдарта ленточка.       — Нет! — шепотом воскликнула она, чтобы не разбудить ребенка. Садо покачал головой. — Как Вы можете нас оставить?       — Это моя обязанность, — повторил он то же, что и сказал королю. Не попытался даже высказать иного объяснения — раздражение заклокотало внутри, но злился принц совсем не на обеспокоенную жену.       Садо склонился к ней, взяв ее худое лицо в ладони. На миг они застыли, лоб ко лбу; Адель тихо выдохнула, и теплый воздух коснулся его уст.       — Не бойтесь, госпожа. Вы и моргнуть не успеете, как я вернусь. Мы не планируем долгой войны.       Недолго они стояли в тишине: запечатлев поцелуй на лбу супруги, Садо сбежал в свой кабинет.       Каждый новый документ сливался с предыдущим — глаза то и дело соскальзывали с нужных строчек, вынуждая вновь к ним возвращаться. Пометки, выведенные аккуратным почерком, смешивались воедино, превращаясь в знакомые черты.       Стоило на бумаге проступить взгляду из-под насупленных бровей, как Александр с досадой сминал пергамент. На один лишь такой лист бедняки могли бы пережить зиму, но Садо давно перестали тревожить их голод и смерти.