Переплетение

      Первые сутки она не спала. Сидела на стуле у койки Николь, смотрела на мониторы, слушала писк кардиомонитора. Иногда гладила её по руке — осторожно, не касаясь обожжённых пальцев. Пальцы были холодные. Фейд пробовала согреть их своим теплом — не получалось. Она не чувствовала голода. Не чувствовала жажды. Только тяжесть в груди и сухость в глазах — которые она забывала моргать.       — Тебе нужно поесть, — сказала Сейдж вечером.       — Потом.       — Не потом. Сейчас.       Фейд не спорила. Взяла бутерброд. Съела. Не почувствовала вкуса.       На вторые сутки она принесла блокнот. Сидела в углу, писала что-то, зачёркивала. Но мысли путались — на бумагу ложились обрывки фраз, бессвязные, как её собственное состояние. Иногда она поднимала глаза. Смотрела на Николь. Та не менялась.       Джетт приходила утром и вечером. Садилась на стул с другой стороны койки. Сначала молчала. Потом начинала говорить — о погоде, о тренировках, о том, что Рейз опять что-то взорвала. Фейд слушала вполуха. Джетт не требовала ответа. Ей просто нужно было говорить. Однажды, на третий день, Джетт спросила:       — Ты спишь вообще?       — Немного.       — Не ври.       Фейд промолчала. Она не врала. Она действительно спала — урывками, по двадцать минут, прямо на стуле, согнувшись, положив голову на край койки Николь. Просыпалась от каждого писка монитора, от каждого шороха в коридоре. Но спала.       На четвёртый день она заметила. Сгустки тьмы по углам. Маленькие, дрожащие, почти незаметные — как клочья тумана, забившиеся в стыки стен и потолка. Она знала, что это такое. Нити. Кошмар. Он ждал. Прятался в тени, выжидал момент, когда она останется одна. Но она не оставалась.       Днём приходила Сейдж — проверяла показатели, меняла капельницы, поправляла одеяло. Говорила мало, но её присутствие заполняло комнату чем-то тёплым, почти уютным. Сейдж не боялась Фейд. Сейдж вообще ничего не боялась — или боялась, но не показывала.       Вечером приходила Джетт. Громкая, живая, невыносимо шумная. Она включала музыку — негромко, чтобы не мешать Сейдж, но достаточно, чтобы в палате перестало быть тихо. Тишина — вот где прятался кошмар. Джетт не давала тишине наступить.       Иногда заглядывали другие. Гекко — приносил фрукты, которые никто не ел. Киллджой — молча ставила на тумбочку новые беруши, хотя Фейд так и не взяла прошлые. Рейз — оставляла смешные записки, которые Сейдж потом тихо убирала, чтобы не мешали датчикам. Фейд смотрела на них и не понимала, что они здесь делают.       Она-то знала, почему здесь она. Она ждала. Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут.       Николь не открывала глаза. Мониторы пикали ровно. Показатели не менялись. Сейдж старалась не показывать беспокойства. Профессиональная маска держалась идеально — ровный голос, спокойные движения, уверенные жесты. Но раз в день, когда никто не смотрел, Фейд замечала: как Линь смотрит на показатели чуть дольше обычного. Как задерживает руку на запястье Николь, проверяя пульс вручную. Как выдыхает — чуть глубже, чем нужно.       Однажды вечером, когда Джетт ушла, а Сейдж что-то записывала в планшет, Фейд спросила:       — Ты боишься?       Сейдж подняла голову. Посмотрела на неё — спокойно, без притворства.       — Каждый день, — ответила она. — Но не показываю.       Фейд кивнула. Она понимала. Кошмар в углах сжимался, но не нападал. Он ждал. Знал: Фейд не одна. Знал: стоит ей остаться в одиночестве — он вернётся.       По ночам, когда Сейдж уходила в свой кабинет, а Джетт спала на стуле, Фейд оставалась с Николь. Включала ночник — самый слабый, чтобы не будить. Смотрела на её лицо. На обожжённую переносицу, на шрамы от ограничителя, на закрытые глаза.       — Я здесь, — шептала она. — Я не ухожу.       Николь не отвечала. Но сгустки тьмы по углам становились меньше. Или это Фейд просто уставала их замечать?       На восьмой день она сидела у койки, сжимая в руке остывшую кружку кофе. За окном серело. Линь ещё не пришла. Сону прибежит через час.       Хазал смотрела на Талу. На её пальцы — чёрные, обожжённые, но уже начинающие заживать. На грудь — ровно поднимающуюся и опускающуюся.       — Ты должна проснуться, — сказала она вслух. — Я не могу одна.       Кошмар шевельнулся в углу. Фейд не обернулась. Дверь открылась — вошла Сейдж с новыми капельницами.       — Доброе утро.       Фейд кивнула. Сгусток тьмы распался — не выдержал чужого присутствия.       — Какое сегодня число? — спросила Фейд.       Сейдж назвала. Прошла неделя. Николь всё ещё не проснулась. Фейд поставила кружку, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Всего на минуту. Кошмар не приходил. Рядом дышали два человека. Одна — живого, размеренно, с лёгким свистом. Вторая — ровно, механически, под писк монитора.       Фейд ждала. Она умела ждать.