Второй шанс для выдуманного мира

Я шла к двери на негнущихся ногах. Каждый шаг давался с трудом, будто пол подо мной превратился в вязкое болото. В голове все еще крутились его слова. Я хотела только одного: выйти из этого поместья, из этого кошмара, в который превратилась моя жизнь за последние несколько часов. Я уже взялась за ручку, ощутив холод металла под пальцами – как вдруг дверь распахнулась сама, едва не ударив меня по лицу. На пороге стоял мужчина. Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица и странной одеждой – не мантия, не маггловский костюм, а что-то среднее, явно иностранного покроя. Его рубашка была забрызгана кровью. Свежей. Капли попали и на лицо, но он, казалось, не замечал этого – наоборот, его глаза сияли почти радостным возбуждением. – Мой Лорд! – воскликнул он, даже не взглянув на меня. – Я разобрался с предателями! Мир покачнулся. Брызги крови на его лице, запах – тяжелый, металлический, – его радостный тон, от которого у меня скрутило желудок. Все это навалилось разом, и я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Голова закружилась, перед глазами поплыли темные пятна. Я попыталась схватиться за дверной косяк, но пальцы не слушались. Пол стремительно приблизился – или это я падала? А потом началась боль. Это не было похоже на Круциатус. Круциатус был огнем – слепым, всепоглощающим, жестоким. Это было другое – будто каждая кость в моем теле одновременно ломалась и перестраивалась заново. Будто мышцы рвались и срастались в ином порядке. Будто кожа горела, превращаясь во что-то чужое. Я хотела закричать, но из горла вырвался только странный, каркающий звук. А потом она ушла. Так же внезапно, как и появилась. Я моргнула – и мир изменился. Краски потускнели, но в то же время стали детальнее. Я видела каждую трещинку в каменной кладке стен, каждую ворсинку на ковре, каждую каплю крови на одежде незнакомца. Звуки изменились тоже – я слышала биение сердец, дыхание, ток воздуха под потолком. И запахи – я чувствовала их все одновременно: металл, кровь, старую кожу кресел, дым камина, мускус духов Тома Реддла. Я попыталась осмотреться и поняла, что мир больше не находится на привычном уровне. Я была где-то внизу, на полу, и смотрела на все снизу вверх. Гиганты возвышались надо мной – двое мужчин, которые, казалось, выросли до размеров башни. Тот, что ворвался в кабинет, смотрел вниз, и его лицо выражало удивление, смешанное с любопытством. – Смотрите-ка, – произнес он, и его голос прозвучал гулко, как колокол. – Ворон. Откуда здесь ворон, милорд? Ворон? Какой еще ворон? Я завертела головой, пытаясь найти птицу, но в комнате не было никакого ворона. Только я, Том Реддл, этот мужчина и... А потом я попыталась сделать шаг – и вместо этого взмахнула крыльями. Огромными, сильными, покрытыми перьями, которые вдруг оказались частью моего тела. Я замерла. Подняла – не руку, но что-то другое, – и увидела перед собой птичью лапу с острыми когтями. Я превратилась. В ворона. Не в куницу, не в змею, не в какое-то пушистое, милое существо, как мечталось когда-то. Нет. Я стала птицей. Той самой, которую люди считают предвестницей беды. Тем, что ассоциируется с тьмой, с колдовством, с древними пророчествами. Том Реддл подошел ближе. Его лицо выражало что-то среднее между любопытством и удовлетворением. Он присел на корточки передо мной – маленькой, беспомощной, лежащей на полу в облике птицы, – и протянул руку. – Ну надо же, – произнес он задумчиво. – Ворон. Символ мудрости, памяти и пророчеств. У Одина было два ворона – Хугин и Мунин, Мысль и Память. Каждое утро они улетали в мир и возвращались к вечеру, чтобы рассказать ему обо всем, что видели. – Он помолчал, разглядывая мои перья. – Но посмотри на этот цвет... Это не обычный ворон. Не черный. Скорее... – Грозовая туча, милорд, – подсказал мужчина, который тоже приблизился и теперь разглядывал меня с нескрываемым интересом. – Серый с серебристым отливом. Как небо перед бурей. Никогда не видел таких воронов. Это редкий вид? – Это редкий осколок, – ответил Том, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на гордость. – Очень редкий. Он поднял меня с пола. Осторожно, почти нежно. Его пальцы сомкнулись вокруг моего птичьего тела, и я почувствовала странное тепло – не физическое, а какое-то иное, будто сама моя суть откликалась на его прикосновение. Я хотела вырваться, но не могла – мое новое тело все еще было чужим, а крылья не слушались так, как должны были. – Верно, Антонин. Похоже, – согласился Том. Он продолжал вертеть меня в руках, и я ничего не могла с этим сделать. Мое новое тело было беспомощным. Я даже не знала, как превратиться обратно. – Вероятно, твое возвращение к родителям откладывается, осколок. Признаться, я ожидал змею, – добавил он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на иронию. – Это было бы логично. Но, видимо, ты унаследовала от меня не только тьму, но и... определенную гибкость ума. От этого осознания мне стало дурно. Но тошнота не приходила – мое новое тело не умело тошнить. Реддл развернулся и, все еще держа меня, направился к своему троноподобному креслу. Опустился в него с грацией хищника и продолжил поглаживать мою перья, будто я была домашним питомцем. Его пальцы были холодными, но странным образом успокаивали. Я в ужасе смотрела на него, моля о помощи. Я не знала, как он может помочь – он был причиной половины моих проблем, – но он был единственным, кто здесь понимал, что происходит. Единственным, кто знал, кто я. Он встретил мой взгляд, хмыкнул и прошипел что-то неразборчивое. Звук был странным – шипящим, гортанным, – но я вдруг поняла его. Не слова – их смысл. «Вернись». И мое тело повиновалось. Оно вытянулось, замерло на мгновение и вдруг начало меняться. Перья втянулись, уступая место коже. Кости перестроились. Мышцы обрели прежнюю форму. Через несколько секунд я снова стала человеком – и обнаружила себя сидящей на коленях Темного Лорда. Секунда осознания. Визг. Я слетела с него, отскочила на несколько шагов и прижалась спиной к стене, тяжело дыша. Мои щеки горели. Сердце колотилось где-то в горле. Мужчины рассмеялись. Том – тихо, почти неслышно, одними уголками губ. Антонин – так звали этого жутковатого незнакомца, громко, открыто, запрокинув голову. – Мой Лорд, – произнес он, отсмеявшись и переводя взгляд с меня на Тома, – это, я так понимаю, та самая гостья? Он стоял на почтительном расстоянии от кресла, но его глаза горели любопытством. Брызги крови все еще алели на его лице. – Да, – ответил Том, глядя на меня с тем же оценивающим выражением, что и несколько минут назад. – И я передумал. Ты проведешь лето здесь, осколок. В тебе есть потенциал, раз хватило магии обрести вторую форму и не сойти с ума либо выгореть. – Но я не могу, – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. – Мои друзья... они будут волноваться. Мы договорились связываться через зеркальце, и если я не отвечу, они... они могут... – Я осеклась, представив, что будет, если Джеймс и Сириус не смогут до меня достучаться. Они же решат, что случилось что-то страшное. Они же могут пойти штурмовать особняк! Эти двое способны на любую глупость, особенно если дело касается меня. Том выслушал мою сбивчивую речь с непроницаемым лицом. Когда я замолчала, он кивнул – почти снисходительно. – У тебя есть час. Твои вещи... можешь забрать их и предупредить друзей, что будешь занята. Но через час ты вернешься сюда. А Антонин пока разработает план твоего времяпрепровождения. Упомянутый Антонин подмигнул мне, улыбаясь во все зубы. Это смотрелось бы почти мило, если бы не брызги крови, частично попавшие и на лицо. – Не бойся, малышка, – произнес он с легким акцентом, который я не могла определить. – Тебе здесь никто пытать не будет... наверно. Я вздрогнула от этого уточнения. Внутри вдруг вспыхнула жгучая, неожиданная злость – темная, горячая, почти чужая. Я исподлобья взглянула на этого шутника, готовая защищаться, но меня опередил другой голос – мягкий, ласковый, но наполненный такой угрозой, что у меня волосы встали дыбом. – Антонин. – Том произнес это имя почти нежно, но его глаза полыхнули алым. – Это моя гостья. И я буду решать, что она будет здесь делать и где находится. Долохов мгновенно изменился в лице. Улыбка исчезла, плечи расправились, взгляд стал собранным и серьезным. – Да, мой Лорд, – ответил он четко, без тени прежней игривости. – Приношу извинения. Отчет о предателях. Они заговорили о делах – о каких-то предателях, о наказаниях, следующих шагах. Я не вслушивалась. Я выскользнула в открытую дверь, чувствуя себя так, будто только что избежала смертельной опасности. И тут же врезалась в родителей. Отец схватил меня за плечи с такой силой, что я вскрикнула. Его лицо, еще недавно бывшее подобострастным и жалким, теперь пылало яростью. Он тряс меня, как тряпичную куклу, и требовал ответа – что хотел от меня Волан-де-Морт, о чем говорили, почему задержалась. Я смотрела на его перекошенное лицо и вспоминала, каким оно было всего час назад – униженным, ползающим на коленях, целующим край мантии. И меня снова накрыло омерзением. Такое сильное, что перехватило горло. – Если ты не отпустишь меня, – произнесла я, и голос мой был холодным, как лед, – я позову Его. Отец замер. Его пальцы, сжимавшие мои плечи, разжались. В его глазах мелькнуло понимание – и страх. Тот же страх, что и у матери, стоявшей чуть позади. Они знали, кем я прихожусь Темному Лорду. Они знали, что он только что наказал отца за Круциатус. И они знали, что я не шучу. – Он сказал собрать вещи, – продолжала я, глядя отцу прямо в глаза. – Я проведу лето здесь. Отец отступил. Молча. Мать тоже не произнесла ни слова. Мы вернулись в поместье Дрюитов в гробовой тишине, и я поднялась в свою комнату. Сборы прошли как в тумане. Я складывала вещи в чемодан механически, не глядя, и в голове было одуряюще пусто. Я должна была биться в истерике. Должна была рыдать, кричать, сходить с ума от всего, что навалилось за последние сутки. От того, что я – крестраж. От того, что Том Реддл видит все моими глазами. От того, что моя анимагическая форма косвенно связана с ним. От того, что меня заперли в Слизерин-мэноре на все лето с Пожирателями Смерти. Но мне было плевать. Все это отошло на второй план. Единственная мысль, которая раскаленным мечом висела надо мной, была о них. О Мародерах. О моих друзьях. О моей семье. Как они отреагируют, когда узнают? Что я — крестраж Волан-де-Морта. Что внутри меня все эти годы жила частица его души. Что он видел все моими глазами — каждую тренировку, каждый разговор, каждый секрет. Они меня бросят? Отвернутся? Больше не будет посиделок у камина, дурацких розыгрышей, ночных вылазок под Мантией. Джеймс не скажет, что я его родственная душа. Римус не обменяется со мной понимающим взглядом через весь зал. Питер не попытается поддержать неловкой шуткой или печеньем. Сириус... Сириус больше не будет сидеть со мной у камина по вечерам, когда все уже разошлись, а мы оставались вдвоем. Не будет молча рисовать узоры на моей ладони. Не потащит меня на астрономическую башню, нарушая комендантский час, потому что «звезды сегодня особенно яркие, Дрюит, ты должна это видеть». Не покажет мне свою звезду — ту самую, Сириус, ярчайшую в созвездии Большого Пса, — и не расскажет в сотый раз историю о том, как его назвали в честь нее, а он всю жизнь пытался соответствовать. Не скажет, глядя на меня тем самым взглядом — долгим, теплым, от которого у меня всегда перехватывало дыхание: «Ты самая лучшая из всех, кого я знаю». Я прикусила губу до крови и продолжила собираться. Нет. Я не должна в них сомневаться. Не в этот раз. Собрав вещи и бережно положив зеркальце-близнец на самое дно чемодана, я вернулась в Слизерин-мэнор. На пороге меня встретил Долохов – уже умытый, но в той же одежде, с которой исчезли следы крови. Он проводил меня до моих покоев – небольшой, но уютной комнаты в восточном крыле – и кратко рассказал, что Лорд хочет посмотреть мой потенциал за эти каникулы, завтра утром начнутся тренировки и мне следует выспаться. По пути он шутил. Сначала я не отвечала – просто шла рядом, чувствуя себя выжатой до последней капли, и мечтала только о том, чтобы рухнуть в постель и забыться сном. Но Антонин, казалось, не нуждался в моих ответах – он говорил сам, легко и непринужденно, будто мы были старыми знакомыми, а не Пожирателем Смерти и его пленницей. Он рассказывал про свою страну – про снег, который лежит по полгода, укрывая землю белым покрывалом, про леса, в которых водятся волки и медведи, про то, как в детстве он однажды заблудился в метель и его нашли только через сутки, замерзшего, но живого. Рассказывал про маггловские изобретения, которые он находил забавными. Его акцент звучал почти музыкально, а шутки были на удивление беззлобными – он не высмеивал магглов, а скорее искренне удивлялся их изобретательности. Я не заметила, как начала отвечать ему. Сначала односложно – «да», «нет», «наверное». Потом, когда он упомянул что-то про русскую кухню, я невольно спросила, чем она отличается от английской, и он разразился целой лекцией про блины, пельмени и борщ. Я слушала, и постепенно напряжение этого бесконечного дня начинало отпускать – не уходить совсем, но хотя бы переставать душить. – Ты не такая, как я ожидал, – вдруг сказал он, когда мы свернули в очередной коридор. – А какой ты ожидал меня? – Ну, знаешь... – он неопределенно пожал плечами, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на смущение. Мы шли дальше, и я вдруг подумала, что Антонин Долохов – человек, ворвавшийся в кабинет Тома Реддла с брызгами крови на лице и радостным возгласом о смерти предателей, – оказался не настолько безумным, как мне показалось при первом взгляде. Он был жесток – в этом не приходилось сомневаться. Но он не был безумцем. Скорее... солдатом, верным и обожающим своего лорда. Человеком, который выполняет приказы и не задает лишних вопросов. Человеком, который умеет разделять службу и обычную жизнь. – А знаешь, почему я не люблю летать на метлах? – спросил он, когда мы проходили мимо гобелена с изображением какой-то битвы. Я покачала головой. – Потому что в России мы летаем на медведях. Это национальный транспорт. У каждого уважающего себя волшебника есть личный медведь. Седло, упряжь – все как положено. Мой, правда, в прошлом году съел соседского козла, пришлось отправить его в отставку. Теперь вот хожу пешком. Я не удержалась и фыркнула. Потом прыснула. А потом, сама не заметив как, рассмеялась в голос – впервые за этот бесконечный, кошмарный день. Смех вышел коротким и чуть истеричным, но это был настоящий. Антонин посмотрел на меня с довольным видом и развел руками: – Вот! А ты думала, я уверен, что Пожиратели Смерти только и делают, что пытают и убивают. А мы, между прочим, еще и шутить умеем. Иногда. По праздникам. Вот и твои покои, – сказал он, останавливаясь перед массивной дубовой дверью. – Располагайся. Если что-то понадобится – позови эльфа. И да, я помню про обещание. Завтра вечером. Борщ, пельмени и что-нибудь сладкое. Ты не пожалеешь. Он улыбнулся – на этот раз без тени угрозы, просто по-человечески тепло, – и ушел, оставив меня одну на пороге комнаты, которая должна была стать моим домом на ближайшие два месяца. В комнате я не стала разбирать вещи. Просто рухнула на постель, прижимая к груди зеркальце-близнец – такое родное, такое знакомое, – и наконец-то дала волю слезам. Они текли по щекам, впитывались в подушку, и я не пыталась их остановить. Все, что копилось весь этот бесконечный, чудовищный день разом прорвало плотину, и я плакала, уткнувшись лицом в подушку, стараясь, чтобы никто не услышал. А потом зеркальце в моих руках потеплело. Я замерла. Вытерла слезы рукавом, попыталась унять дрожь в пальцах и заглянула в стекло. Оно мерцало – значит, кто-то пытался связаться. Джеймс или Сириус. Скорее всего, оба – они наверняка уже добрались до дома Поттеров и теперь хотели убедиться, что со мной все в порядке. Я глубоко вздохнула, попыталась придать лицу спокойное выражение и ответила на вызов. Стекло пошло рябью, и через мгновение в нем появилось лицо Джеймса – раскрасневшееся, взъерошенное, счастливое. Он явно только что с дороги: мантия съехала набок, очки сидели криво, а волосы торчали во все стороны еще сильнее обычного. – Дрюит! – закричал он так громко, что я чуть не выронила зеркальце. – Ты не поверишь, что с нами случилось! Мы только доехали до дома, и мама уже испекла свой фирменный пирог, а Сириус попытался стащить кусок до ужина, и она чуть не запустила в него сковородкой! Сковородкой, представляешь?! – Она не чуть не запустила, она запустила, – раздался голос Сириуса где-то за кадром, и через секунду его лицо появилось рядом с Джеймсом, оттесняя его плечом. – И я не пытался стащить, я просто проверял, достаточно ли он пропекся. Это называется забота, Поттер. Привет, Дрюит. – Привет, – ответила я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал почти нормально. – Выглядите так, будто за вами гнался гиппогриф. – За нами гналась моя мама со сковородкой, это пострашнее гиппогрифа, – хмыкнул Джеймс. – А ты как? Добралась нормально? Как там твои... ну, эти... Он замялся, не желая произносить «родители». Я оценила это. – Нормально, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Все в порядке. Рассказывайте, как доехали. Сильно трясло в поезде? Что давали в вагоне-ресторане? – О, ты не представляешь! – тут же подхватил Джеймс, и его глаза загорелись. – Там были новые сладости! Какие-то шипучие леденцы, которые меняют вкус каждые десять секунд. Сириус съел три штуки и чуть не подавился, когда вкус сменился на «грязные носки». Я думал, он выплюнет это прямо на мантию Макгонагалл! – Макгонагалл не было в поезде, Поттер, – заметил Сириус, закатывая глаза. – Неважно! Она все равно бы узнала! Она всегда узнает! Я слушала их болтовню, и постепенно, очень медленно, дрожь внутри меня утихала. Они были здесь – живые, настоящие, счастливые. Они обсуждали леденцы и сковородки, спорили о квиддиче и строили планы на лето. И я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. По-настоящему. Впервые за этот день. – А ты точно в порядке? – вдруг спросил Сириус, и его голос стал тише, серьезнее. Джеймс все еще что-то рассказывал на заднем плане, но Сириус смотрел прямо в зеркальце, прямо на меня, и его серые глаза были такими же проницательными, как всегда. – Ты какая-то... бледная. И глаза красные. Я на секунду замешкалась, подбирая слова. Врать не хотелось. Но и сказать правду – всю правду – я не могла. Не сейчас. Не через зеркальце, когда между нами сотни миль, и я не вижу их лиц вживую, и не могу понять, как они отреагируют. – Послушайте, – сказала я, и оба они замолчали, глядя на меня с одинаковым выражением настороженного ожидания. – Я... я хотела сказать кое-что. Этим летом я буду проводить время не дома. В другом месте. Это долгая история, и я не могу рассказать ее сейчас. Но осенью, когда мы вернемся в Хогвартс, я вам все объясню. У меня есть новость – важная, – и я расскажу ее только при встрече. Хорошо? Сириус и Джеймс переглянулись. Я видела их лица в зеркальце: Джеймс нахмурился, явно собираясь задать миллион вопросов. Сириус просто смотрел на меня – долго, внимательно, будто пытался прочитать ответы в моих глазах. – Это что-то плохое? – спросил он наконец. – Это... сложное. Но я в порядке. Правда. Со мной ничего не случится. Я просто... – я запнулась, подбирая слова, – ...буду занята. Все лето. Но я буду на связи, обещаю. Джеймс открыл рот, явно собираясь возразить, но Сириус его опередил. – Ладно, – сказал он. – Мы подождем. Но знай: если ты не объявишься в первую же неделю сентября, мы сами тебя найдем. И тогда ты расскажешь нам все. Поняла? – Поняла, – я слабо улыбнулась. – Спасибо. Оба. – Не за что, – буркнул Джеймс, все еще хмурясь. – Но если это что-то опасное, и ты опять решила справляться в одиночку, я лично привяжу тебя к метле и не отпущу, пока ты не расскажешь. – Я учту. Сириус еще несколько секунд смотрел на меня, потом кивнул – коротко, с пониманием. – Береги себя, Дрюит. И пиши. Мы будем ждать. – Обязательно. Зеркальце погасло. Я осталась лежать в темноте, прижимая его к груди, и слезы снова потекли по щекам – но теперь это были другие слезы. Не горькие, не отчаянные. Скорее... благодарные. За то, что они у меня есть. Засыпая, я почувствовала, как кто-то погладил меня по голове. Легко, почти невесомо, будто прощаясь перед сном. Наверное, показалось.