Второй шанс для выдуманного мира

Зеленое пламя схлынуло, и я оказалась в Слизерин-мэноре. Первое, что я почувствовала, была боль. Нет, не физическая – скорее, странное, ни на что не похожее ощущение, будто все мое тело, каждая клетка, каждая кость, каждая капля крови вдруг запели в унисон с чем-то невидимым. Будто я вошла в огромный зал, где играл оркестр, и моя душа узнала мелодию, хотя никогда раньше ее не слышала. Это было неправильно. Это было страшно. И одновременно – где-то на самом дне, в том месте, куда я боялась заглядывать, – это ощущалось как... возвращение домой. Меня замутило. Я пошатнулась и, наверное, упала бы, если бы не мать, стоявшая сзади. Ее рука, холодная и цепкая, сжала мое плечо с силой, которую я слишком хорошо знала: не поддерживая, а удерживая. Контролируя. – Соберись, – прошипела она мне на ухо. – Ты – Дрюит. Веди себя достойно. Дрюит. Веди себя достойно. Вся моя жизнь уместилась в эти четыре слова. Я сглотнула ком в горле, расправила плечи и заставила себя смотреть вперед. В конце концов, я уже проходила через это. Через холодные приемы, через оценивающие взгляды, через притворство. Я умела быть тем, кем меня хотели видеть. Но то, что ждало меня впереди, не было похоже ни на один прием, через которые я прошла раньше. Зал, в котором мы оказались, был огромен. Высокие стрельчатые окна уходили вверх, теряясь в темноте; каменные стены, казалось, дышали, впитывая свет факелов, которые горели по периметру. Пол был выложен черным мрамором, отполированным до зеркального блеска, и в этом зеркале отражались наши фигуры – маленькие, незначительные, жалкие. Тяжелые портьеры цвета запекшейся крови закрывали окна, и ни один луч света не проникал снаружи. Здесь царил вечный полумрак, нарушаемый лишь пляшущими языками пламени. И в этом полумраке, в кресле, которое больше походило на трон, лениво восседал человек. Он был молод. Это было первое, что бросилось мне в глаза. Я ожидала увидеть чудовище – змееподобное, безносое, с красными щелями вместо глаз, – то самое, которое я помнила по книгам. Но передо мной сидел мужчина лет тридцати с небольшим, с правильными, даже красивыми чертами лица, высокими скулами, темными волосами, убранными назад, и бледной, почти фарфоровой кожей. Он был одет в простую черную мантию без украшений, но то, как он сидел – расслабленно, свободно, положив одну руку на подлокотник, – говорило о власти большей, чем любая корона. Его глаза, темные и глубокие, вспыхнули алым, когда он посмотрел на нас. Всего на мгновение – но этого мгновения хватило, чтобы мое сердце пропустило удар. Я никогда не видела этого человека раньше. И все же я знала его. Знала так же несомненно, как знала свое собственное имя. Волан-де-Морт. Мои мысли подтвердил отец. Эдгар Дрюит – человек, которого я боялась всю свою жизнь, человек, который пытал меня Круциатусом и не моргнул глазом, человек, который всегда был холоден, собран и непоколебим, – вдруг рухнул на колени. Рухнул, как марионетка, у которой обрезали нити, и пополз вперед, припадая к полу. Его лицо, всегда такое надменное, такое уверенное, сейчас было... жалким. Подобострастным. Униженным. Он схватил край мантии Темного Лорда и прижался к ней губами, закрыв глаза, будто это было величайшей честью в его жизни. – Мой Лорд, – прошептал он. – Я привел ее. Как вы приказывали. Меня замутило снова – на этот раз от омерзения. Я смотрела на своего отца, стоящего на коленях перед человеком, которого он боготворил, и не могла отвести взгляд. Все те годы, что он был моим мучителем, все те разы, когда он смотрел на меня с холодным презрением, – все это вдруг перевернулось. Теперь он сам был жертвой. Сам был слугой. Сам был никем. И самое страшное – ему это нравилось. Я не смогла сдержаться. Мое лицо искривилось в гримасе отвращения, и я знала, что это заметно. Знала, что не должна была позволять себе этого. Но ничего не могла поделать. Слишком многое случилось за этот вечер. Слишком много потрясений для одного дня. Мужчина на троне перевел взгляд с отца на меня. Его глаза снова вспыхнули алым – и в этот раз я увидела в них что-то еще. Что-то похожее на интерес. На любопытство. На удовлетворение. Он ухмыльнулся. – Встань, Эдгар, – произнес он мягким, почти ленивым голосом, который, однако, заполнил собой весь зал. Отец начал подниматься, пятясь и кланяясь, не смея повернуться спиной. – Подожди, – вдруг добавил Том Реддл, и отец замер на полпути, согнувшись в нелепом полупоклоне. – Есть еще одно дело. Прежде чем ты уйдешь. Он повернулся к моему отцу, и его лицо, только что бывшее почти добродушным, изменилось. Ухмылка исчезла. Глаза сузились. Воздух в зале вдруг стал холоднее – я почувствовала это кожей, озноб, пробежавший по позвоночнику. – Ты применил Круциатус к моей собственности, – произнес он. Его голос был тихим, почти задумчивым, но в нем звенела сталь. – Ты пытал ее. Ты причинил боль тому, что принадлежит мне. Отец побледнел. Его лицо, всегда такое надменное, такое уверенное, стало серым, как пепел. Он открыл рот, но не издал ни звука – только губы беззвучно шевелились, как у рыбы, выброшенной на берег. – Мой Лорд, я... я не знал... я думал... – Ты думал, – перебил Том Реддл, и каждое слово было как удар хлыста, – что можешь безнаказанно калечить мою собственность? Ты думал, что твоя власть над дочерью выше моей власти над тобой? Ты ошибался. Он поднял палочку. Движение было плавным, почти ленивым – но отец рухнул на колени прежде, чем заклинание было произнесено. Он уже знал, что сейчас будет. Он уже чувствовал это. – Круцио. Я видела, как мой отец корчится на полу. Видела, как его тело выгибается дугой, как из горла вырывается крик – не тот, сдавленный, который он позволял себе при мне, а настоящий, животный, полный ужаса. Видела, как его пальцы скребут по черному мрамору, оставляя кровавые следы. Видела, как его глаза закатываются, а изо рта идет пена. Я смотрела на это. И не чувствовала ничего. Нет, неправда. Я чувствовала. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое я считала похороненным навсегда, поднималось что-то темное, горячее, удовлетворенное. Будто кто-то внутри меня – или что-то – улыбался. И от этой улыбки меня замутило сильнее, чем от вида корчащегося на полу отца. Том Реддл опустил палочку. Отец лежал на полу, тяжело дыша, всхлипывая, и не мог подняться. Его дорогая мантия цвета индиго была испачкана слюной и кровью. – Это урок, Эдгар, – произнес Том Реддл все тем же мягким, почти ленивым голосом. – Надеюсь, ты его усвоишь. А теперь – оставьте нас. Вы мне больше не нужны. Пока. Мать, которая все это время стояла, вжавшись в стену и не смея пошевелиться, бросилась к отцу. Она подхватила его под руку, потянула вверх, и они вместе, спотыкаясь, покинули кабинет. Отец даже не посмел оглянуться. Дверь закрылась за ними с глухим стуком. В кабинете повисла тишина. Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и пыталась осознать то, что только что произошло. Мой отец – человек, который пытал меня, которого я боялась всю свою жизнь, – только что был наказан. За меня. За боль, которую он мне причинил. Не потому, что Том Реддл заботился обо мне. А потому, что я была его собственностью. Чтобы это не значило. И все же. И все же где-то внутри меня это темное, запретное чувство удовлетворения продолжало пульсировать. Том Реддл повернулся ко мне. Его глаза все еще горели алым, но губы снова изогнулись в той самой очаровательной, почти безумной улыбке. – Ну вот, – сказал он. – Справедливость восстановлена. Ты довольна? Я не ответила. Я не могла. Потому что часть меня – та самая, темная, запретная, – действительно была довольна. И это пугало меня больше всего. В кабинете повисла тишина – глубокая, звенящая, наполненная только потрескиванием факелов и биением моего собственного сердца. Том Реддл не двигался. Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок, и на его губах играла та же ухмылка – насмешливая, понимающая, жуткая. Я раздумывала, как он смог настолько проникнуть в сердца моих родителей, как смог превратить гордого, холодного Эдгара Дрюита в жалкого раба, когда раздался его голос – мягкий, вкрадчивый, обволакивающий. – Сядь. Я не поняла, как это произошло. Одно мгновение я стояла на ногах, а в следующее уже сидела в кресле напротив него, даже не заметив, как мои колени подогнулись. Это не было магией. Или, по крайней мере, не было похоже на магию. Скорее... команда. Приказ. Что-то, чему мое тело подчинилось прежде, чем разум успел осознать. Он имел надо мной власть. Какую-то странную, необъяснимую власть, которой не было даже у моего отца. И я не понимала, откуда она взялась. Том Реддл рассмеялся. Его смех был тихим, мелодичным, почти приятным на слух – и от этого еще более пугающим. – Умница, – произнес он, глядя на меня с выражением, которое можно было бы принять за гордость, если бы речь не шла о Волан-де-Морте. – Я вижу, что ты напугана. Я вижу, что ты в смятении. Я вижу, что ты пытаешься понять, что происходит. Жаль, что я не могу прочесть твои мысли – это было бы занимательно. Но даже без этого твое лицо рассказывает мне достаточно. Мужчина встал. Движение было плавным, текучим, как у хищника, который только что заметил добычу. Он начал обходить меня по кругу – медленно, неторопливо, заложив руки за спину. Я чувствовала его взгляд на своем затылке, на своих плечах, на спине, открытой этим проклятым изумрудным платьем. Каждый волосок на моем теле встал дыбом. – Уверен, – продолжал он, и его голос звучал то у моего левого уха, то у правого, то откуда-то сзади, – ты поддалась всем этим слухам, всем этим сказкам, которые рассказывают обо мне в Хогвартсе. Ты считала меня чудовищем. Я прав? Его тень остановилась прямо передо мной, он наклонился и заглянул мне в глаза. Алый блеск в его зрачках пульсировал в такт моему сердцебиению. – Я видел это. Когда ты вошла, когда ты увидела своего отца на коленях, когда ты поняла, кто я, – я видел твой страх. Я видел твое отвращение. И я видел... – он сделал паузу, и его ухмылка стала шире, – ...что тебе здесь нравится. Что ты чувствуешь себя как дома. И это пугает тебя больше всего. Я судорожно вздохнула. Он знал. Он видел. Он понял то, что я сама не могла себе объяснить – то странное, неправильное чувство узнавания, которое накрыло меня, как только я шагнула в этот зал. – Не ожидал, – произнес он задумчиво, выпрямляясь и продолжая свой медленный обход, – что во время ритуала в тело попадет еще одна душа. Это было... непредвиденно. Но, надо признать, результат превзошел все ожидания. Я замерла. Ритуал? Еще одна душа? О чем он говорил? – Что за ритуал? – слова вырвались прежде, чем я успела их остановить. – Что все это значит? Он остановился. Повернулся ко мне. Его глаза сверкнули алым – и в этом блеске мне почудилось что-то похожее на восторг. – О, так ты не знаешь? – произнес он, и его голос стал мягче, но в этой мягкости было что-то змеиное, скользкое, проникающее под кожу. – Твои родители тебе не сказали? Не рассказали, для чего ты появилась на свет? Я молчала. Горло сдавило спазмом. Он медленно обошел меня по кругу, и его тень, падавшая на стену, казалась больше, чем человеческая фигура. Она жила своей жизнью – дергалась, пульсировала, тянулась ко мне. – Одиннадцать лет назад, – произнес он задумчиво, будто вспоминая что-то приятное, – я совершил то, что мало кому удавалось. Я оторвал кусок от самого себя. Не плоть – плоть смертна и тленна. Нечто гораздо более ценное. То, что делает меня... мной. – Он остановился за моей спиной, и я почувствовала его дыхание на своем затылке. – И поместил этот кусок в подходящий сосуд. Маленький. Хрупкий. Никто бы не догадался искать его там. Мужчина обошел кресло и снова оказался передо мной. Его глаза вспыхнули алым – не ярко, а приглушенно, как угли, подернутые пеплом. – Знаешь, что чувствует змея, когда сбрасывает кожу? Она оставляет позади себя часть себя – сухую, пустую, ненужную. Но то, что я оставил тогда, не было пустым. Оно было живым. Оно росло. Оно училось. Оно даже, – он усмехнулся, – уговорило Шляпу отправить его на Гриффиндор. Какая ирония. Он смотрел на меня, ожидая реакции. Я не шевелилась. Не дышала. В моей голове крутились обрывки фраз, которые он только что произнес, и постепенно, мучительно, как пазл, они складывались в картину, от которой у меня леденело внутри. – Вы... – прошептала я, и голос мой был чужим, – вы говорите обо мне. Он улыбнулся – и в этой улыбке не было ни тепла, ни ласки, ни чего-либо человеческого. Только холодное, коллекционное удовлетворение. – Ты всегда была сообразительной. Это мне в тебе нравится. Это – мое в тебе. То странное ощущение. То, что Шляпа так настойчиво предлагала мне Слизерин. То, что я иногда чувствовала чужую, не свою злость. То, что Дамблдор смотрел на меня иногда слишком долго, будто пытаясь что-то разглядеть. Все это вдруг встало на свои места с тошнотворной, ужасающей ясностью. – Мой милый осколок, – произнес Том Реддл, и его голос был полон удовлетворения, – удивление тебе к лицу. Он снова обошел меня и остановился за спиной. Я чувствовала его присутствие – холодное, властное, подавляющее. – Хотя, – добавил он, и в его тоне появилась легкая нотка разочарования, – я несколько расстроен, что ты уговорила Шляпу распределить тебя на Гриффиндор. Это было... неожиданно. Я надеялся, что мой крестраж будет учиться на Слизерине. Но не мне тебя винить. Я знаю, насколько я могу быть упрям. Он замолчал, и я услышала, как он тихо рассмеялся – будто сам себе. Волан-де-Морт снова начал обходить меня по кругу, и его шаги эхом разносились по залу – размеренные, неторопливые, как тиканье часов, отсчитывающих секунды до чего-то неизбежного. – Твои друзья, – произнес он задумчиво, и в его голосе появилась новая интонация – оценивающая, как у шахматиста, просчитывающего партию на десять ходов вперед. – Поттер. Блэк. Люпин. Петтигрю. Интересная компания. Очень... интересная. Он остановился у окна, глядя на темнеющее небо, и его профиль, освещенный пламенем факелов, казался вырезанным из слоновой кости. – Наследник древнего рода Поттеров. Семья, известная своей принципиальностью и связями с Дамблдором. Наследник рода Блэков – одного из старейших и влиятельнейших. Оборотень, который, при правильном подходе, может стать ценным союзником – или удобной мишенью для шантажа. И даже этот жалкий крысеныш Петтигрю... у него есть доступ к тем, кто слабее, кто ищет защиты. А такие люди всегда готовы служить тому, кто предложит им безопасность. – Ты хорошо поработала, Алина. Сама того не зная, ты собрала вокруг себя именно тех, кто в будущем может оказаться... полезен. Их семьи. Связи. Влияние. Личности. Все это – ресурсы. А ресурсы не должны пропадать зря. Он сделал паузу, и его лицо на мгновение омрачилось. – Хотя, – добавил он, и в его голосе прорезался холод, – есть среди них и те, кто портит общую картину. Дочь магглов. Эванс. Пятна на безупречном полотне. Но... – он поморщился, и в этом жесте было столько искреннего, почти брезгливого отвращения, что меня передернуло, – даже у пятен есть свое применение. Они делают картину... реалистичнее. Правдоподобнее. Никто не заподозрит, что за красивым фасадом скрывается нечто большее, если на этом фасаде есть трещины. Его взгляд снова скользнул на меня – долго, оценивающе, как смотрят на инструмент, который еще не использовали, но уже предвкушают его работу. – Продолжай в том же духе, – сказал он. – Дружи с ними. Укрепляй связи. Завоевывай доверие. Ты даже не представляешь, насколько это может пригодиться. Мне. А потом он обошел кресло и снова оказался передо мной. Его лицо вдруг изменилось – ухмылка исчезла, уступив место чему-то холодному, жесткому, опасному. – Откуда, – прошептала я, и голос мой дрожал, – откуда вы знаете о Круциатусе? Откуда вы знаете о том, что было в Хогвартсе? Он посмотрел на меня – долго, испытующе, – и кончики его губ едва заметно приподнялись. – Твои книги, Алина. Твои драгоценные книги о будущем. О мальчике, который выжил. О войне, которую я проиграл. О крестражах, которые были уничтожены один за другим. – Он медленно, почти лениво перевел взгляд на меня. – Ты правда думала, что я не узнаю? Что я не увижу? Ты – мой крестраж. Твои мысли закрыты от меня, это правда – любопытный побочный эффект ритуала, надо будет изучить его подробнее. Но твои глаза... твои глаза открыты. И я видел каждую страницу, которую ты читала в своей прошлой жизни. Каждое слово. Каждую картинку. Он сделал несколько шагов, заложив руки за спину, и его голос стал задумчивым, почти мечтательным. – Я долго думал над тем, что увидел. Пытался понять, кто мог создать такое... произведение. Семь книг. Семь. Кто-то очень хорошо осведомленный. Кто-то, кто знал детали, которых не знали даже мои ближайшие слуги. И знаешь, к какому выводу я пришел? Том остановился и посмотрел на меня – не с угрозой, а с искренним, почти мальчишеским любопытством, от которого мне стало не по себе. – Сквиб. Какой-то жалкий сквиб, которого вышвырнули из магического мира без права возвращения. Отомстил единственным доступным ему способом: выплеснул все свои обиды на бумагу, приукрасил, добавил драмы, выставил одних героями, других – чудовищами. И заодно заработал. Магглы любят такие истории. Они называют это «фэнтези». – Усмешка исказила красивые губы. – Забавно, не правда ли? Существо, лишенное магии, написало историю, которая определила судьбу магического мира. Ирония, достойная пера самого Оскара Уайльда. Он снова зашагал по кабинету, и его тень металась по стенам, то вырастая до гигантских размеров, то сжимаясь до карлика. – Но знаешь, что самое интересное? Я благодарен этому сквибу. Искренне благодарен. Потому что теперь... теперь я знаю. Знаю, какие ошибки совершил в той версии будущего. Знаю, где я был слеп. Где я был самоуверен. Где я позволил эмоциям взять верх над разумом. – Он остановился у окна и посмотрел на темнеющее небо. – Я не совершу их снова. Ни одной. Он повернулся ко мне, и в его глазах горел холодный, расчетливый огонь. – Война, террор, подавление – все это не принесло мне желаемого результата. Я думал, что страх – самый надежный инструмент. Что люди склонятся перед силой. Но, как оказалось, люди склоняются перед силой лишь до тех пор, пока не появляется кто-то еще сильнее. Или кто-то, кто вселяет в них надежду. – Он поморщился. – Нет. Этот путь ведет в тупик. Придется идти другим путем. Более сложным. Более долгим. Но, – его глаза блеснули, – так даже интереснее. Политика. Влияние. Внедрение. Я уже начал. Министерство магии даже не подозревает, сколько моих людей занимают ключевые посты. Сколько чистокровных семей уже на моей стороне – не из страха, а из убеждения. Пройдет несколько лет, и они сами отдадут мне власть. Добровольно. С благодарностью. И никто даже не поймет, что произошло. Я слушала его, и внутри меня разрастался холод. Он не просто знал будущее. Он его переписывал. Прямо сейчас, в этой комнате, он рассказывал мне о своем новом плане – плане, которого не было в книгах, который я не могла предсказать, который я не знала, как остановить. – Почему? – вырвалось у меня. – Почему вы тогда просто не уничтожите Поттеров? Сейчас, пока они еще... пока нет пророчества? Он посмотрел на меня – и рассмеялся. Это был не злой смех, не безумный. Скорее, смех человека, которому только что задали наивный детский вопрос. – Пророчество, – произнес он, отсмеявшись. – Ты помнишь его, не так ли? «Рожденный на исходе седьмого месяца...» и так далее. Ты думаешь, я не пытался? Думаешь, я не просчитывал этот вариант? Уничтожить Поттеров сейчас, пока их сын еще не родился. Уничтожить Лонгботтомов заодно, на всякий случай. Но пророчества, Алина... – он покачал головой, – пророчества никогда не остаются неисполненными. Это их природа. Можно убить родителей. Можно убить ребенка. Но на его месте появится другой. И еще другой. И еще. Пророчество будет висеть надо мной, пока не исполнится – так или иначе. Он подошел ближе, и его голос стал тише, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. – Пророчество, Алина, – это не приговор. Это... предупреждение. Указание на возможное будущее. Но будущее не высечено в камне. Оно податливо. Оно пластично. Его можно изменить – если знать как. – Он помолчал, глядя куда-то сквозь меня. – В твоих книгах пророчество появилось, потому что я стал тем, кем стал. Кошмаром магической Британии. Тем, кого боялись произносить вслух. Тем, чье имя стало табу. Но что, если я не стану им? Что, если Волан-де-Морт – не безумный тиран, а... скажем, уважаемый политик? Влиятельный член общества? Человек, который действует не грубой силой, а умом и терпением? Он развел руками, будто приглашая меня оценить элегантность этой идеи. – Если я не стану кошмаром, пророчество просто... не появится. Не будет мальчика, рожденного победить Темного Лорда, потому что не будет Темного Лорда. Будет просто Том Марволо Реддл-Слизерин – возможно, министр магии, возможно, глава Визенгамота, возможно, просто уважаемый член общества, наследник основателей, который исподволь, незаметно меняет мир к лучшему. К своему лучшему, разумеется. – Он усмехнулся. Он снова зашагал по кабинету, и его голос стал деловитым, почти будничным. – Кстати, о Дамблдоре. У нас с ним назначена встреча. Скоро. О, не смотри так удивленно. Ты же не думала, что я буду прятаться вечно? Старикан наверняка уже знает обо мне – он всегда был проницательным, надо отдать ему должное. А теперь, благодаря тебе, он знает и о будущем. И о крестражах. И о моих... прошлых ошибках. – Мужчина поморщился. – Я терпеть не могу этого старика. Слишком много морали. Слишком много «ради высшего блага». Слишком много лимонных долек. Хотя, справедливости ради, после дуэли с Грин-де-Вальдом он был сам не свой – эти ментальные закладки, которые ему оставил Геллерт на прощание, изрядно подпортили ему рассудок. Делали его более скрытным, более манипулятивным. Неудивительно, что в твоих книгах он вел себя как... как кукловод. – Он брезгливо передернул плечами. – Но теперь, когда твои воспоминания помогли ему избавиться от них, он, вероятно, стал... более адекватным. Посмотрим. В любом случае, я готов пойти на переговоры. Война, которая длилась одиннадцать лет и унесла тысячи жизней, не принесла мне победы. Зачем повторять этот путь? Я замерла. Все то, что он мне говорил, звучало... хорошо? Если все и правда так случится, если он действительно откажется от пути террора и войны, если действительно пойдет на переговоры с Дамблдором, если действительно выберет политику вместо насилия – это будет самым лучшим решением будущего. Никакой войны. Никаких смертей. Никакого мальчика, который вырастет сиротой. Никакого Азкабана для Сириуса. Никакого одиночества для Римуса. Я позволила себе скромный вопрос, хотя голос все еще дрожал: – А как же ваша политика насчет магглорожденных? Он повернулся ко мне, и его бровь чуть приподнялась – то ли от удивления, то ли от любопытства. – А что с ней? – Вы... вы называли их грязнокровками. Вы презирали их. Ваши сторонники нападали на маггловские семьи. В книгах вы... – В книгах, – перебил он мягко, – я был безумным тираном, который думал только о чистоте крови. Но мы уже выяснили, что тот путь ведет в тупик. – Он помолчал, и на его лице появилось выражение, которое можно было бы принять за задумчивость. – Магглорожденные... они владеют магией. Это факт. Магия течет в их крови, даже если их родители – магглы. Значит, где-то в их роду были волшебники. Возможно, сквибы. Возможно, просто носители, у которых магия проявилась через поколения. С генетической точки зрения, они ничем не отличаются от чистокровных. – Он пожал плечами. – Глупо отрицать очевидное. Гораздо разумнее... интегрировать их. Обучать. Направлять. Делать так, чтобы они чувствовали себя частью нашего мира – и были благодарны тем, кто их принял. Он улыбнулся – и в этой улыбке было что-то скользкое, змеиное. – Понимаешь, Алина, магглорожденные – это ресурс. Свежая кровь. Новые идеи. Новые связи с маггловским миром, который тоже можно использовать. Зачем уничтожать то, что может принести пользу? Гораздо эффективнее... приручить. Обучить. Сделать лояльными. Чтобы они сами захотели быть частью нашего мира. Наших традиций. Нашей культуры. И тогда чистота крови перестанет быть вопросом. Она станет... вопросом выбора. Правильного выбора. – Почему вы мне это говорите? Он посмотрел на меня – долгим, изучающим взглядом, от которого мне захотелось сжаться в комок и исчезнуть. Но я заставила себя выдержать этот взгляд, хотя сердце колотилось где-то в горле. – Потому что ты – единственный человек в этом мире, с которым я могу говорить откровенно, – произнес он наконец, и в его голосе прозвучало что-то странное – не угроза, не насмешка, а скорее... усталость? – Ты – мой крестраж. Ты – часть меня. В тебе течет моя душа, моя магия, моя суть. Я не могу читать твои мысли, но я могу чувствовать тебя. Твои эмоции. Твой страх. Твою... – он запнулся, подбирая слово, – ...надежду. Ты единственная, кто знает то, что знаю я. Кто видел то, что видел я. Кто понимает, о чем я говорю, без долгих объяснений. Он отошел к окну и уставился на темнеющее небо. – Мои слуги... они преданны, но они не умны. Твой отец – жалкий червь, который пресмыкается передо мной и ждет награды за свою лояльность. Мои Пожиратели... они готовы убивать за меня, но ни один из них не способен мыслить стратегически. Они – инструменты. Оружие. Но не советники. Не партнеры. Не те, с кем можно обсудить то, что действительно важно. А ты... ты – другое дело. Ты – единственная, перед кем мне не нужно притворяться. Единственная, кто знает меня настоящего. И единственная, кто может... понять. Часть меня. Он повернулся ко мне, и в его глазах снова вспыхнул алый огонь – но на этот раз он был приглушенным, почти задумчивым. – И еще, – добавил он, – потому что ты все равно никому не расскажешь. Не потому, что я тебе запрещаю. А потому, что если ты расскажешь, тебе придется объяснять, откуда ты это знаешь. А это значит – рассказать о себе. О том, кто ты. О том, что ты – крестраж. И тогда... – он развел руками, – ...твои друзья посмотрят на тебя иначе. С ужасом. С отвращением. С недоверием. Ты потеряешь их. А я знаю, что ты не хочешь этого. Ты слишком дорожишь ими. Он произнес это будничным тоном, но каждое слово било точно в цель. – Так что, – заключил он, – у нас с тобой, Алина, есть нечто общее. Общий секрет. Общая тайна. И, возможно, общее будущее. Привыкай к этой мысли. Он усмехнулся – и в этой усмешке было что-то почти мальчишеское, если бы не алый блеск в глазах. – Ах да, твой жених. Ты, кажется, все еще думаешь, что тебя привели сюда ради помолвки? – Покачал головой, и его улыбка стала шире. – Это был лишь предлог. Удобная легенда, чтобы мой осколок не переживал раньше времени и не начал задавать неудобные вопросы. Твои родители, разумеется, верят в неё искренне – они слишком ограниченны, чтобы видеть дальше собственного носа. Но ты... ты ведь уже поняла, что дело не в этом. Я молчала, и Том воспринял это как подтверждение. – Ты можешь сама выбрать себе супруга, – продолжил он почти небрежно, и на мгновение я почувствовала что-то похожее на облегчение. Но только на мгновение. Его голос вдруг стал ниже, темнее, и в нем прорезались те самые угрожающие ноты, от которых кровь стыла в жилах. – Но запомни: если он не будет чистокровным... если он окажется из какого-то жалкого, вымирающего рода... если он будет слабым, недостойным, неспособным защитить то, что принадлежит мне... – Он сделал шаг ко мне, и воздух в комнате стал тяжелее. – Я уничтожу его. Медленно. При тебе. Чтобы ты запомнила этот урок навсегда. Он снова улыбнулся – но теперь в этой улыбке не было ничего человеческого. – А тебя ждет наказание. Подобное тому, что произошло в Хогвартсе, у Запретного леса. Помнишь? Ты лежала на земле, парализованная, слепая, и твой драгоценный Поттер думал, что ты мертва. Ты не могла пошевелиться. Не могла говорить. Не могла даже заплакать. – Он склонил голову набок, разглядывая меня с интересом коллекционера. – Как тебе такой опыт – оказаться мертвой на сутки? Понравилось? Я не ответила. Мои пальцы вцепились в подлокотники кресла с такой силой, что побелели костяшки. Это был он. Из-за него. – Не отвечай, – произнес почти ласково. – Я вижу ответ в твоих глазах. И я рад, что ты понимаешь серьезность моего предупреждения. А теперь... – он махнул рукой в сторону двери, – иди. Твои родители ждут. И помни: выбирай осторожно. Потому что я буду следить. Всегда.