Хранит имя твоё

      — Как ваш муж?       — Уже лучше, отец Соф, ему тянет спину, конечно, но он смог выйти на верфь сегодня.       — Рад слышать, — улыбнулся настоятель.       Петер сидел на лавке у невысокого окна — то было даже меньше, чем в его приходе, хоть и пыталось парадировать вытянутые арки Ган-Хаэля. Усаженный на это место тяжелым темным взглядом отца Софа, он нервно перебирал ткань своей ризы, невольного вслушиваясь в тихий диалог священника и женщины, ставшей его спасительницей от недружелюбной ночи.       Дочь Далии, Мира, уже забралась на скамью рядом с молодой кормящей женщиной, заглядывая в лицо младенца. Старший же ребенок Далии осел на пол у самого выхода, устало запрокинув голову и уткнувшись затылком в стену — видно было, что к затягивающимся разговорам матери и священника он привык.       — Вы не против, если супруг зайдет денька так через три? — спросила Далия.       — Конечно, я подготовлю настой, пускай приходит и раньше, если надобно.       — Спасибо, настоятель Соф, — улыбнулась, и, вдруг заметила, что младшая из ее детей повисла на чужой юбке молодой девушки. Она не успела изменить выражение лица, и потому начало ее клича было вроде как добрым, но к концу имении Далия уже шипела, — Мира!       Все присутствующие обернулись, следуя за взором строгой матери.       Девочка, уже тыкающая младенца в румяную щеку под нежные воркования юной разродившейся, отпрянула, вся подобралась и бросилась обратно к Далии, уже извиняющейся перед юной нане.        — Вы зря переживаете, я не против, — послышался тихий голос кормящей, но Далия была непреклонна.       — Где же это видано, чтобы без спроса грязными руками да до чистоты такой? — широкобедрая женщина замахнулась схваченной тряпицей с пояса на дочь, но та юрко умыкнула за ноги настоятеля Церкви, и Петеру вдруг улыбнулось от того, как привычно был выбран этот путь спасения от материнской суровости.       Соф аккуратно уложил чашу, что держал в левой ладони на тряпицы и прижал правым локтем к собственной груди. Освободив руку, он неуверенно провел ладонью по растрепанным локонам девочки, словно боялся навредить прикосновением.       — Вам бы домой, — поднял он свои черные очи на раздосадованную хитростями дочери Далию, — Смеркается. И дети устали. Не стоит блуждать в потемках.       Женщина бросила взгляд на окно, где уж больше было видно отражений храма и смазанных лиц, чем улицы и мрачнеющей в темноте зелени.       — Верно, — спохватилась она, и засобиралась, затыкая утирку себе за пояс и подхватывая дочь за локоть, а после вдруг что-то вспомнила, пробежалась глазами по залу, останавливаясь на застывшей у окошка фигуры чуждого здесь жреца Судии, — А вам, отец, здоровья и сна доброго. И не бойтесь, — глаза женщины улыбнулись отдельно от остального лица, — Тут чужаков не едят.       — Пока не едят, — сухо добавил Соф, но уголки губ его едва заметно дрогнули, что не скрылось от внимательного от настороженности Петера.       Когда Далия с детьми покинула храм, настоятель попросил своего нового гостя обождать и ускользнул в правый проход, исчезая за деревянной дверью. Та бесшумно разорвала воздух, едва ли хлопнув, и фигура настоятеля на мгновение показалась жрецу Хашиофета не более чем призраком, привидевшемся ему в оазисе обманчивого тепла и уюта этого опасного храма.       — Вы верно устали, отец… — сказала нане, когда шаги Софа совсем потерялись в воздухе. Она поднялась на ноги и, неспешно преодолев несколько метров, присела на край лавки, где застыл Петер. Она баюкала младенца привычным, выработанным движением. Малютка в ее руках тихо посапывал.       Петер открыл и закрыл рот. Слова не шли на ум — и от усталости, и от напряжения, схватившего плечи, и от боли, что прочно поселилась во всем теле, отдавая вибрациями у разодранных в кровь ступней.       Нане на мгновение улыбнулась ему, но больше ничего не сказала, и тишина эта была почти поддерживающей.       Петер неловко осмотрелся, не найдя в зале старика, который, кажется, вышел, пока Далия и настоятель беседовали. В зале, кроме юной девушки с ребенком и жреца не было никого. Откуда-то издали, из-за закрытой двери, за которой исчез Соф, слышались глухие, неуловимые по значению голоса двух, может трех людей.       Ноги выли, разорванные мозоли на ступнях кровоточили, мышцы от голени и до бедра тянули как металлические штыри. В желудке было пусто, а в груди разверзлась какая-то злая, тревожная пустота.       — Вы же священник, верно, отец?..       Петер завозился во рту языком:       — Петер, — откашлялся, — отец Петер.       Девушка улыбнулась:       — Меня зовут Симкха, отец Петер. Матушка говорила, что это значит «радость» на старом наречии. А это малыш Тодас, Тод, — девушка приоткрыла лицо младенца, придвинувшись к мужчине и являя свое дитя ему как самое настоящее чудо. Петер невольно улыбнулся, глядя на сморщившийся во сне носик.       — Позволите? — спросил он, безоговорочно угадывая причину, по которой женщина решила вдруг подсесть к нему и заговорить так открыто.       Симкха качнула головой, с материнской нежностью протягивая кулек спящего чуда и передавая его в надежные мужские руки. Хрупкое создание тяжело выдохнуло, но не проснулось, и жрец удобнее уложил ребенка на руках, с несколько секунд давая младенцу привыкнуть к новому теплу, к незнакомому запаху. Он и сам привыкал — к тяжести, к уязвимости дитя. А после невесомо дотронулся кончиками пальцев до лба, губ и груди новорожденного, даруя ему благословение. С губ привычно сорвалось:       — Тодас, сын Симкхи, сын…       — Без отца, — просто, но с легким надрывом сообщила девушка, и Петер на мгновение застыл, смешавшись. Это не укрылось от матери, и жрец быстро взял себя в руки, игнорируя поднявшуюся в груди привычную резь и тревогу, что перебивала и раны на ногах, и ноющие мышцы во всем теле. К горлу подкатила знакомая горечь — воспоминания о собственной матери, которая, должно быть, также выбивала у случайных жрецов благословение для сына. Но и эту печальную живую фантазию он проглотил — не место и не время предаваться дням давно минувшим.       Петер ничего спрашивать не стал, и без лишних расспросов было ясно, отчего эта милая нане с младенцем на руках ночует в Церкви Бетена, а не греется у камина под боком у мужа.       Понесла от незнакомца или бежала от жестокого мужчины — не важно. Важно то, что этой женщине предстоит тяжелый путь, а этому ребенку… О своем детстве до прихода вспоминать не хотелось — он любил мать до сердечных колик, но детство свое Петер счастливым назвать не мог.       — Сын Симкхи, сын Судии, — повторил он тихо, усиленно не наблюдая как округлились глаза нане, как подкатили нервные слезы к острым уголкам век. Он старался не двигаться лишний раз, чтобы не разбудить младенца, — да обратит Хашиофет, великий Судия на тебя свой явленный глаз. Да сохранит твое дыхание в мире живых, да укрепит кости твои, кровь твою и имя твое. Расти под судом справедливым, под милостью заслуженной, под покровом света, и да не коснется тебя зло прежде твоего часа.       Он замолк. Молодая мать тоже соблюдала тишину, благодарно уставившись на сына в чужих руках. Тишина и покой впервые за весь день опустились на плечи Петера — все остальное осталось где-то там, за плотной стеной времени. Бытовые горести стали мелочны, утекая сквозь крошечные прорехи в черном небе, навалившемся на землю за окном. Собственные беды и боль отдалились, и Петер готов был поклясться, что ощущает благодать Хашиофета, прошедшую сквозь его тело и вливающуюся в маленькое, хрупкое и безвинное тело в его ладонях. Мгновение было наполнено таким нежным, интимным теплом, что жрец и думать забыл, что находится не дома, в окружении своих прихожан, а в чужом городе без поддержки и со слабой надеждой на благостное будущее.       — Очень мило, — раздалось из-за плеча, и Петер невольно вздрогнул, оборачиваясь не сразу, не сообразив, что услышал чужой голос в реальности, а не в подернутом пеленой благодати мире.       Позади, за скамьей, стоял настоятель Бетена — он скинул с себя жилет, оставшись в одной тунике, и держал руки на груди так, словно не особо был доволен происходящим. Ребенок в руках Петера тут же заворочался, и мужчина обернулся к малютке, к которому уже протянула руки мать. Она мягко забрала просыпающееся дитя.       — Мы пойдем отдыхать, настоятель Соф, — смазано проговорила нане, и, перед тем как подняться и уйти, произнесла несколько неловко, явно смущаясь, — Спасибо, отец Петер. За доброе слово, и за благословение спасибо.       — Не благодарите, — смутился Петер, приподнимая ладони перед собой в защитном жесте, словно признательность могла ранить его растревоженную душу.       — Доброй ночи, Симкха, — отозвался вполголоса жрец Бетена, провожая взглядом уходящую к внутренним помещениям мать, и только потом вперивая взор на забредшего к нему отца иной церкви.       — Отец Петер, — мужчина обошел скамью, и Петер инстинктивно поднялся на ноги, не желая быть ниже настоятеля приютившей его на ночь церкви даже в такой ситуации.       Желание не было оправданным, но было горделивым — Петер был выше настоятеля, конечно же, но за свое резкое воспарение тут же поплатился.       Ноги от тяжести тела отозвались резкой, жгучей болью, и жрец не сдержался — чуть скривил лицо; впрочем, он скоро исправился, возвращая привычную, пусть и неидеальную вежливую отстраненность лику.       Настоятель сделал вид, что не заметил, чуть приподняв подбородок, чтобы смотреть Петеру в замутненные болью зрачки.       — Меня зовут Ойесо́ф, но для гостей я отец Соф или настоятель Соф. Но если напрягает сан, можно и просто по имени, мы все же почти братья.       Слова Ойесофа резанули непринятием, и у Петера немного дернулся уголок губы — от отвращения. С трудом можно было представить, что кто-то мог назвать жреца Хашиофета и жреца Бетена братьями. Походило на дурную, хамоватую шутку, но лицо Софа не изменилось; ни издевки, ни сквозящей грубости Петер не заметил.       Но даже дураку была бы очевидна провокация в этих словах.       Стало неприятно, но Петер уже был в еретическом храме, и возвращаться на улицу, потакая собственной гордости, желания не возникло.       Это всего на одну ночь.       — Рад знакомству, отец Соф, — подавив в себе желание высказаться на красноречивое подстрекательство произнес Петер, но напряжение в его абрисе едва ли сокрылось от внимательного настоятеля.       Аккуратная светлая бровь изобразила дугу в непонимании.       А потом лицо Софа чуть вытянулось.       — О, — протянул он, — Я не хотел вас оскорбить. Сейчас мало кто помнит историю Хашиофета и Бетена. Так что я не то имел в виду.       — Вот как, — недоверчиво нахмурился жрец Судии, — Я не оскорблен.       Соф покачал головой, явственно не доверяя словам Петера, а после тяжело втянул воздух, положил ладонь на шею, разминая ее и… зевнул.       Открыто, искренне и как-то совсем не по-злодейски. Так, словно он просто устал.       И Петер засомневался в собственных выводах — хотел ли уставший человек устраивать конфликт посреди ночи? Сомнительно. Вероятно, он и правда просто оговорился, не подумал, прежде чем взболтнул.       Вместе с этой мыслью странное, непривычное напряжение в теле Петера ушло под давлением домашнего, слишком человеческого жеста — показывающего уязвимость.       Похоже, в боевой готовности здесь был только Петер, а вот настоятель культа старой веры был… уставшим, сонным и ничуть не смущенным присутствием жреца истинной церкви в своей обители.       Поразительное спокойствие — такое глубокое, что Петер почувствовал себя глупцом, что только пыль с дороги почем зря копит.       — Пойдемте, отец Петер, надо промыть ваши раны.       Соф развернулся и пошлепал босыми, черными от травы и песка ступнями в противоположную от прохода к внутренним залам сторону, к небольшому тупичку, в конце которого во мраке затаилась невысокая дверца.       Петер, чуть замявшись поднял свой мешок, свои чёботы и последовал следом, ощутимо прихрамывая.       Собственная слабость неприятно щекотала шею — он проходил с больными ногами целый день и в ус не дул, а тут…       Тело, как назло, сдавало позиции именно сейчас.       Будь что будет — думал он, раз уж пришел, уйти сейчас было бы трусливо даже со словами о ереси на языке.       В конце концов — на мгновение воспоминания впились в разум, — настоятель Бетена сегодня с утра посещал Ган-Хаэль, да спустился с верхних этажей…       Не допустили бы туда совсем дурного человека, не так ли?       И Петер со скрипом, но наплевал на собственную бурлящую в груди тревогу и недоверие, лишь на один вечер, — то ли благодаря непостижимой логической цепочки, что выстроил, то ли от вялости, что едва ли помогала думать быстрее, чем улитка, ползущая по тонкому стеблю пшеницы.       Соф, как и предположил Петер, привел гостя в прохладный темный двор, но остановил на крыльце, указывая ладонью на скамью у самой кромки влажной от вечерней росы травы под смоковницей.       Священник Хашиофета не спорил, сел как велели, наблюдая, как настоятель подхватывает ведро и таз с сырой земли и идет к колодцу, таящемуся в зарослях винограда. Его худой абрис терялся в густой зелени виноградника, овивающего деревянные столбцы.       Соф дважды поднимал ведро и выливал воду в таз, прежде чем вернуться к Петеру и поставить бадью к изуродованным путешествием ступням гостя.       А потом он достал из-под скамьи небольшой ящик из дерева, обитый потершейся шагреневой кожей, взял толстую восковую свечу и расположил ее у ног Петера, ловким движением зажигая фитиль. Чем — Петер не рассмотрел, но предположил, что огниво у настоятеля было также спрятано в ящичке.       — Ну давайте посмотрим, — сказал Соф, сидя перед ним на корточках.       Голос у него был ровный, без начальственной важности, будто он не настоятель, а просто человек, который уже сотню раз видел сбитые, израненные ноги и знал, что с ними делать.       Петер уставился на собственные ступни, освещенные неровным желтым светом огня. Кожа на пятках и под пальцами была содрана, местами лопнула, край одной мозоли запекся кровью, другая, наоборот, размокла и выглядела совсем дурно.       Соф окинул это все быстрым, профессиональным взглядом.       — Горько, — только и произнес он, — Еще день так, и вы бы уже шли к костоправу за палкой.       Петер хотел ответить что-нибудь достойное, но сил на достоинство уже почти не осталось.       — Давайте ноги сюда.       Жрец Хашиофета протестующе дернулся.       — Не надо. Я сам.       Соф поднял на него глаза. Темные, внимательные, с тенью усталого терпения.       — Отец, вы и стоять-то толком не можете. Не спорьте с тем, кто пытается вам помочь.       Это «отец» прозвучало не как признание сана и не как издевка — скорее как уступка достоинству человека, которому и без того трудно. Петер, стиснув зубы, вытянул ноги.       Вода оказалась холодной, почти ледяной.       Петер дернулся всем телом.       — Судия…       — Потерпите, — спокойно сказал Соф, — Сначала будет больно, потом легче.       — Я сам мог… — начал было возмущаться Петер, да взгляд снизу вверх его рот сомкнул — темные глаза встрепенули нутро до мурашек за жалкое мгновение.       Глава прихода опустил горящие темным огнем глаза, а вот Петер так и застыл, уставившись на чужой затылок — ежик светлых волос топорщился в разные стороны. Волоски казались острыми, недружелюбными, но цвет… Был весьма редким даже для северных земель.       Соф придерживал его ногу крепко, но бережно. Худые руки настоятеля выглядели тонкими, почти слабыми, однако двигались уверенно. Вода в тазу быстро потемнела от дорожной пыли. Мужчина зачерпнул ладонью, смывая засохшую грязь с подъема, с косточки, с пятки, потом взял чистую тряпицу и принялся осторожно промокать самые худшие места.       Двор Бетены ночью был тих. За стеной шумел отходящий ко сну город — глухо, словно дышал во сне. Из виноградных листьев тянуло сыростью, над колодцем стрекотало какое-то насекомое. Откуда-то из внутренних покоев донёсся слабый младенческий всхлип, потом опять тишина.       Петер сидел прямо, будто все еще боялся показать лишнюю слабость, и следил за каждым движением Софа. Настоятель старой церкви, церкви темной, магической, злой… мыл ему ноги. Сам. Без лишних слов. И от этого Петеру было неловко почти так же сильно, как от боли.       — Не нужно было вам самому, — пробормотал он наконец, — Я мог сам. И у вас, должно быть, есть служки.       — Сами вы себе только хуже сделаете, раз довели до такого, — пристыдил его настоятель с едва уловимым смешком, — А служки есть. Но это мои стены. И вы пришли в них почти без ног. Ничего страшного со мной не случится, не из соли сделан, не растаю.       Он перевел вторую ступню в таз и, не поднимая глаз, добавил:       — К тому же, служки уже спят или притворяются, что спят. И правильно делают.       Петер, не удержавшись, фыркнул — коротко, беззвучно. Соф будто и не заметил, только уголок рта у него едва дрогнул.       Несколько мгновений они молчали.       Пальцы у настоятеля Бетена были сильные, уверенные. Он наконец отставил таз, взял маленькую баночку с полки у стены — Петер только сейчас заметил, что у крыльца устроен низкий столик с тряпками, пузырьками и пучками сушеных трав. Настоятель зачерпнул что-то густое, пахнущее маслом, полынью и еще чем-то горьковатым.       — Это щипать будет, — предупредил он.       Щипало и правда так, что у Петера сжалась челюсть, но больше не от боли, а от дернувшегося сердца в груди — последователи Церкви Бетена славились многим, и неизвестная мазь на собственных ступнях тревожила, костью встала в горле совсем неприятная мысль.       — Это не магия, — сказал настоятель вдруг, не поднимая головы.       Петер вспыхнул.       — Я ничего не сказал.       — У вас на лице написано.       У стены громко квакнула лягушка. Петер пытался унять взметнувшееся сердце.       — Это мазь из черной мирры, масла и листа полыни, — продолжил Соф, — Если хотите, можете считать, что она действует исключительно по милости Судии.       Петер промолчал. Соф тоже не стал развивать мысль.       Спустя несколько минут боль действительно притупилась. Не ушла, конечно, но стала выносимой — как будто кто-то отставил острые ее углы от плоти.       — Вот и все, — сказал настоятель, перевязывая ступню чистой тканью, — До утра доживете.       — Благодарю, — выдавил Петер, и слово это далось ему тяжелее исповеди.       Он окинул взглядом темный дворик и уткнулся в покосившиеся обросшие мхом и виноградом кельи из светлого самана — двухэтажные строения с небольшим деревянным навесом; маленькие окошки под потолком выпускали наружу дрожащий свет свечей. Жили ли там постояльцы, священники или те самые служки Бетена, Петер не знал, но, очевидно, они еще не спали.       Соф предложил ему ужин, и Петер не стал упрямиться.       Настоятель проводил его обратно в основное здание, и, пройдя через залу, они пришли в небольшую гостевую — не кухню, скорее небольшую комнату отдыха — здесь почти на всех горизонтальных площадях лежали и тряпицы для уборки, и использованные молельные чаши, и кое-какая верхняя одежда и даже шерстяные одеяла. Тут же был и небольшой столик у окна, к которому были придвинуты три стула, один из которых стоял на трех ногах.       Настоятель быстро освободил столешницу от глиняных молитвенных таблиц, смахнул со стула пустую плетеную корзину и ушел.       Через несколько минут он вернулся вместе с миской похлебки — жидкой, с чечевицей, луком и крупой — и кусок хлеба.       Петер уж не знал, что чувствует сильнее — стыд, усталость или странное облегчение оттого, что здесь нет других глаз, кроме черных очей настоятеля.       — Ешьте, — сказал Соф.       Петер хотел отказаться хотя бы от половины, но желудок предательски сжался так, что возражать оказалось невозможно. Он ел торопливо, потом медленнее, потом уже почти со стыдом, понимая, как голоден был весь день.       Соф сидел напротив, на противоположном неустойчивом стуле, и пил воду.       Кидар он так и не надел снова, и теперь Петер мог рассмотреть его яснее: худое лицо с резкими скулами, тонкий, почти упрямый рот, брови светлые, выцветшие на солнце, темные круги под веками. Настоятелю Бетена было, все-таки, лет двадцать семь, не больше.       Когда миска опустела, Соф спросил:       — Теперь скажете, что вас привело в столицу? — и, недолго думая, добавил, — Я спрашиваю только из личного интереса.       Петер поднял на него усталые глаза.       — А могло быть иначе?       Соф рассмеялся хрипло, но даже как-то музыкально, совсем негромко и коротко, глаза его улыбались:       — Не могло, конечно. Но вы явно мне не доверяете.       Петер поколебался. Гордость уже была достаточно растоптана за день, чтобы скрытничать, да и дружелюбие Софа, а также полный желудок притупили его настороженность.       Он рассказал.       Не всё сразу, сперва коротко: смерть настоятеля Азара, завещанное преемство, дорога, Ган-Хаэль, прошение Иллира, задержка, деньги. Потом, увидев молчаливый интерес, поведал подробнее. Потом, сам того не заметив, пересказал и разговор со стариком в сквере, и сухое лицо Тирона, и почти издевательское «особое подношение в пользу делопроизводства».       Соф слушал молча, не перебивая.       Лишь после всей истории спросил:       — Тирон? Высокий, темноволосый, складка между бровей, выражение на лице такое, будто мир ему должен?       — Да, — кивнул Петер.       — Узнаю.       — Вы его знаете? — лукавя душой переспросил жрец Хашиофета. Он прекрасно помнил как отец Соф с утра пререкался с тем самым Тироном.       — К несчастью, — спокойно ответил бетенец.       После этого наступило молчание.       Где-то во внутренних помещениях звякнула посуда. За стеной прошли чьи-то торопливые, сбитые шаги. Ночь снаружи уже окончательно опустилась на переулок.       Наконец Соф потер переносицу и сказал:       — Ваше дело не задержат на шесть недель.       Петер сонно моргнул. Мысль на сытый желудок текла лениво, вязко.       — Откуда вы знаете?       — Потому что оно либо решится быстрее, либо его постараются утопить так глубоко, чтобы вы не всплыли вообще.       — Почему?       — Это просто, — скрестил руки на груди Соф, — Если бы речь шла о бедном провинциальном приходе и незаконнорожденном жреце, вам бы просто отказали сразу. Вежливо. С печатями, — заметив, как скривился Петер, бетенец строго вставил, — Не обижайтесь. Это правда. Но раз вы здесь, раз у вас забрали запись посвящения, раз Тирон говорит с вами лично, значит, дело зацепило что-то еще.       У Петера по спине прошел холодок.       — Что именно?       Соф посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом.       — А вот это, отец, уже интересный вопрос.       Петер старался прикинуть что именно могло быть завязано на приходе, чем его вопрос мог привлечь этого Тирона, но, кажется, у него было слишком мало информации, а в голове клубился туман.       Настоятель встал и вытянул из-под носа гостя опустевшую миску.       — Пойдемте, отец Петер, я вас провожу, вы засыпаете.       Соф показал ему покои на втором этаже главного здания — недалеко от прохода к балкону у нефа — небольшую комнатушку, но чистую, теплую и с окном — и даже без соседей, зато с кроватью. Петер было хотел возразить, что ему специальных условий не надо, он не прочь и в общей келье поспать, да хоть в сарае, но настоятель только рукой махнул, мол, я слишком умаялся, и ты ложись скорее там, где сказано, не шуми.       И жрец не стал напрягать бетенца своими спорами, хоть и явственно чувствовал, что не заслужил столь хороших условий — совесть грызла — и за дурные мысли об еретиках в присутствии человека, что на его сан и происхождение смотрел сквозь пальцы, и о глупых откровениях, что соскальзывали с языка весь вечер.       И о чем он только думал, когда рассказывал?       Не то чтобы Петер завтра не пожалеет о том, что расслабился в чуждом молельном доме, но сейчас все казалось слишком далеким: и проблемы, и собственная жизнь. Даже вполне логичные опасения скреблись как-то за горизонтом сознания, забытые за теплом в желудке. Никаких колдунов здесь не было — по меньшей мере никто при нем не колдовал; а ведь жрец успел себе всякого надумать.       Легко кольнуло от стыда, стоило только подумать о брошенном Софом: «У вас на лице написано».       Укладываясь на соломенном матрасе, укрываясь незаслуженным шерстяным одеялом, Петер только и успел, что вознести молитву богу, прежде чем разум покинул его, погружая тело в блаженную негу сна.       Снилось ему что-то противное, осевшее на языке кисло-гнилостным привкусом.       Проснулся он до рассвета — как привык еще в родном приходе. Хоть убей, молодой священник не смог вспомнить ничего из своих тревожных сновидений сразу после того как оторвал голову от матраса. В груди только осталось ощущение смутной тревоги и чего-то сладковато-прелого.       После дороги, подумал он, всякое видеться может. Да и расстройств вчерашний день оставил немало.       Комната была чужой и незнакомой, даром что уютной, и память не сразу подсказала ему, во что он на этот раз вляпался.       А когда подсказала, что же… Петер, опершийся на локти, упал обратно на матрас, закрыв лицо руками. Оно горело аж до шеи.       Но долго валяться на постели он не мог, как бы и не хотел притвориться, что его боле не существует.       Опустив ноги на деревянные половицы и поднявшись в полный рост, Петер с удивлением отметил, что может ходить, даже не морщась при каждом шаге — раны еще ныли, но в сравнении со вчерашним все было терпимо.       А потом в разум ударило осознание, которое почти парализовало его ужасом — чёботы и суму свою Петер в комнате не обнаружил.       Документы. Деньги.       Ужас, заполнивший его, вырвался в ноги, и юноша рванулся к двери, распахнул ее и выскочил в коридор на одном дыхании.       И тут же споткнулся, чуть не упав навзничь. Спасли его ладони, инстинктивно выставленные перед собой - только благодаря им он не размазал себе нос.       Глянув вниз, между собственных колен, Петер выдохнул с облегчением.       Под ногами ютились перевернутые от удара чёботы и запахнутый кожаный мешок. Именно о них он едва не навернулся.       Должно быть, отец Соф или кто иной подложил их под дверь ночью, не решаясь разбудить уставшего гостя.       Упрятав суму под кровать, Петер быстро собрался. Чёботы и кидар натягивать не стал — только ризу надел, да так и спустился — босой и с непокрытой головой.       Приход еще дремал, да и солнце не появилось из-за горизонта. Осматривая молчаливые каменные стены, юноша вышел во двор, и, припоминая, где хранится таз и ведро, умылся ледяной колодезной водой. Прохлада утра освежала и тело, и мысли. Редкая птица уже начала свой утренний напев, трель ее оседала на душе мирским, одухотворенным покоем, да не прогоняла скребущихся кошек, немилосердно его ранящих.       Церковь Бетена оказалась совсем не такой, какой ему виделась раньше по рассказам отца Азара и старших братьев в родном приходе. Ни тебе полуголых людей, ни мрачного, кровавого окружения. Наоборот, все было светло и даже уютно, слишком по-домашнему. Всё похоже на то, что Петер ценил в Ша-Этане.       Здесь было чисто, немного хаотично — видно, что люди здесь и жили, и работали. У стены стояла лопата и грабли, на углу таился холщовый мешок с выкрашенной глиной тканью. Тут же, сверху, лежал позабытый кем-то серп. Судя по затупившемуся и проржавевшему лезвию, ночевка на улице инструменту была не впервой.       Роса на траве холодила раны сквозь тонкую ткань бинта, снимая жжение и зуд.       Было, если смотреть здраво, хорошо. Приход, пусть и чужой, светлеющее на глазах утро, колодец и намечающиеся утренние хлопоты. Раны больше не тревожили так сильно, Петер выспался и был сыт.       И, что странно, никто вчера даже не уточнил, сколько ему здесь разрешено оставаться.       Гостеприимно для тех, кто проповедует кровную месть.       Но даже если жреца Хашиофета не погонят взашей, Петер и сам понимал — ему надо уходить. Под крылом чуждого, жестокого бога он находиться права не имел.       — А вы раньше солнца встаете, — раздалось со стороны крыльца, и Петер повернул голову к дверям, провел по непослушным кудрям на голове пятерней, зачесывая влажные локоны назад. Проморгался.       Настоятель, такой же босой, но уже в жилете и кидаре, только пояс не повязан, стоял на ступеньках крыльца. Внутри, в груди, неприятно нагрело, словно к сердцу подложили грелку. Словно мышца вот-вот остановится.       — Мир Судии, — на автомате сказал Петер, и тут же спохватился, — То есть. Не знаю, как тут принято.       Соф рассмеялся — по-настоящему, искренне, и звук этот показался уместно теплым для прохлады утра.       Жар за ребрами распространился до шеи, кончиков ушей.       — Отец Петер, мне все равно, как именно вы желаете доброго утра, правда, — настоятель подошел к колодцу, становясь по другую его сторону и, вылив воду из ведра в заросли винограда тут же, вновь опустил чан в провал в земле.       — Разве это не обижает?       — На обиженных воду возят, — хмыкнул Соф, поднимая ведро и умываясь, — А у нас тут принято говорить: «Храни имя твоё Бетен». Но я не собираюсь заставлять человека менять привычки.       Соф умывался, едва проникая кончиками пальцев под кидар.       — Имя? Это имеет какой-то подтекст? — задумчиво спросил Петер, роясь в обрывках своих скудных знаний о еретической Церкви, теребя лист винограда.       Стало как-то подозрительно тихо, и жрец Хашиофета обернулся к отцу Софу.        И с замершим сердцем заметил, как настоятель остановился на единый, но долгий миг, прежде чем опустить ладони от лица и открыть темные, как ямы глаза. Со светлых, выжженных солнцем ресниц слетели несколько капель колодезной воды.       — А вы любопытный, отец Петер, — утвердил настоятель Бетена, и лицо его стало серьезным и отстраненным, как в первую их встречу в Ган-Хаэле.       — Я не хотел быть бестактным, — на всякий случай уточнил жрец Судии, мысленно отвешивая себе оплеуху за оплеухой.       — Вы не были, — куда проще бросил настоятель, — Вы немного знаете о Бетене, верно? Сколько вам лет?       — Двадцать один, — отчего-то смутившись, признался Петер.       Соф вскинул брови слегка удивленно:       — И так рано наследуете приход? Однако, ваш настоятель действительно в вас верил.       — Так и есть, но веру его я едва ли оправдываю. Меня обучал сам настоятель при храме, не в городской Типе́, так что мои знания весьма выборочны, — с легкой горечью признал Петер.       Отец Соф странно на него смотрел, чуть нахмурив брови.       — Отчего же не в Типе? Вы не кажетесь глупым.       Петер вспыхнул, как бывало раньше, когда настоятель Азар отчитывал его.       — Не в том дело, что я был глуп.       — Поведение хромало?       — Нет! — воскликнул юноша, и только после заметил, как горят от задора глаза настоятеля Бетена.       Да он над ним потешался!       — На то были свои причины, — смазано, стараясь не сболтнуть чего еще лишнего, протараторил жрец, — Возвращаясь к вашему вопросу, я знаю только то о Бетене, что слышал от братьев, настоятеля и добрых людей, да по новостям в городе.       Соф провел рукой по лицу, снимая остатки воды с бровей и ресниц, с кончика носа:       — Знаю я, что говорили тогда, — потухшим голосом, полным названного безразличия произнес Соф, — Везде одно и то же.       Увидев, что Петер нахмурился, не особо понимая, настоятель дополнил:       — Вы и сами вчера думали об этом. Про магию. И вижу я, что вас это тревожит, пусть вы и стоите тут, говорите со мной, а в плечах как было недоверие, так и осталось. Но я в том вас не виню.       Петер промолчал, не думая ни опровергать, ни подтверждать, и Соф продолжил:       — Триста лет прошло с великой чистки. Это малый срок для бога и человечества. Потребуется куда больше зим, чтобы люди могли смотреть на Бетена без отвращения и страха. Немало мудрецов погибнет за свои слова защиты, и много людей пострадает за одни лишь вымыслы.       Соф остановился, отвернулся к смокве. Петер проводил его взгляд и заметил, что дерево было бесплодно.       Петер размышлял о том, что ему вообще не стоило ничего спрашивать. Ему всего-то надо было умыться и покинуть еретический храм, а не начинать беседу с настоятелем Бетена о приветствиях и истории. И все же настоятель перед ним был как мог искренен, что подкупало и пробуждало в юном жреце Хашиофета нездоровый, запретный интерес, смешанный со скептичной злой усмешкой. Слова Софа — о магии, о злом навете, о каких-то мудрецах, которые, почему-то вдруг будут защищать Бетена, не отразились в нем ничем, кроме неверия и какой-то будничной мысли: «Еще триста лет, и ничего от церкви Бетена не останется».       Сам настоятель мысли не читал, да и не кажется, что был заинтересован в мнении случайного жреца, забредшего в его приход. Он неспешно промочил шею и запястья, прежде чем ответить на первый вопрос:       — «Знающий имя его да будет властен повелевать им».       — Что? — переспросил Петер, потеряв нить разговора.       — Это из первого писания — так говорят о детях Бетена, сокрытых по ту сторону. Наше приветствие: «храни имя твоё Бетен» — всё оттуда.       — Но этого нет… — уверенно начал возражать Петер.       — Нет в вашем первом писании? — Соф растянул губы в беззубой улыбке, первые лучи солнца легли на его ухо и острую скулу. Черные глаза в окружении темных кругов показались омутами — жуткими, глубокими, утягивающими в бездну.       У Петера от затылка до плеч прошелся табун мерзких мурашек.       Юноша почувствовал себя мальцом на первом занятии у Азура, только в отличие от юношеских лет ему стало по-настоящему не по себе, словно человек напротив в действительности был опасен.       Соф, погасив улыбку, стал похож на восковое изваяние, голема, о которых слагались жуткие истории. Отведя взор от напуганного собеседника, настоятель продолжил:       — Ваш Машра́ут имеет мало общего с истинным первым писанием. Мы зовем его То́даа, — он помолчал, давая Петеру то ли осмыслить информацию, то ли собираясь с собственными мыслями, — В Типе истинное писание тоже не изучают, так что вам не стоит думать, что вы как-то неверно образованы. Его законам теперь подчиняются лишь такие, как я.       — Как вы? — зачем-то уточнил Петер, хотя вряд ли Соф мог иметь в виду что-то отличное от поверхностного значения этих слов.       — Староверы, если угодно, — Соф потянулся, вытягивая руки вверх. Он издал тихий, хриплый стон, прежде чем хрустнуть позвонками между лопаток, — Ваш Машраут очень возвышенный — все эти величественные заветы, правила, законы. В Тодаа все звучит несколько иначе, и многое совсем не божественно. И про имена — все о том же, приземленно. Для паствы Бетена было важно хранить свои истинные имена в тайне от всех. Иногда это доходило до абсурда — люди скрывались под чужими именами всю свою жизнь. Это стало особо популярно с приходом Хашиофета к единоличному… правлению.       Тема была неприятной — хотя бы потому, что Хашиофет никуда не приходил, он всегда и был единственным истинным богом. Но спорить сейчас с разговорившимся бетенцем показалось как-то совсем неуместно. Да и информация из уст извечного врага истинной Церкви была слишком увлекательной для юного ума.       — Почему скрывать имя так важно?       Соф посмотрел на Петера с какой-то поразительной искрой в глазах, криво усмехнулся, оперся о колодец локтем и подпер ладонью подбородок.       — А отец Петер сам не догадывается?       Петер понял сразу — по злой, почти нечитаемой печали в глубине черных глаз. И ему стало неуютно, настолько, что пришлось отвести взор прочь от лица настоятеля.       — Вот и я о том, — потерял задор Соф, — Великая чистка. Охота была беспощадной. Убивали целыми семьями, деревнями — один обвиненный в колдовстве значил погибель для всей семьи. Поминая, что в поселении почти все так или иначе друг другу родня, да и молятся все одному богу… Сами понимаете, отец.       Истории о ведьмах и колдунах были страшной сказкой, которую рассказывали ему взрослые — мать, а после отец Азур, старшие жрецы. Они не были трагедией, но голос Софа был наполнен именно ей — горькой, глубокой печалью.       — Люди стали прятаться, повально менять имена, уезжать из родных земель. Так и появилось это выражение. Как просьба о благословении, о мирной жизни. Если Бетен сокроет твое имя, значит ты будешь жить. Значит будет жить вся твоя семья.       Он закончил глухо, всматриваясь в росу, осевшую на виноградных листьях, а Петер не мог оторвать взгляда от собственных босых ступней.       — Как ваши ноги? — вдруг спросил Соф, словно только что не рассказывал о чем-то совсем неприятном и жутком.       — Намного лучше, — выдохнул Петер, все еще не зная как должен реагировать на лекцию от настоятеля чужой церкви.       — Тогда сделайте мне приятно — помогите мне на кухне. Не тяжести таскать. Умеете чистить овощи?       — Конечно, — кивнул жрец, обрадованный предложению поработать — привычные однообразные действия сейчас были бы кстати; ему нужна была тишина и время, чтобы обдумать все услышанное и принять решение — куда идти дальше.       — Ну вот и славно, — хлопнул ладонями Соф, и Петер обратил внимание, что тот кажется еще более хрупким и худым под мягким утренним светом. Он был ниже жреца Хашиофета на полголовы, а запястья его были тонкими, как у женщины, и только широкие ладони с длинными пальцами были явно мужскими.       Наверняка, подумал Петер, запястья достались Софу от его матери.