Долохов

Очки в бою - помеха. У воина должно быть идеальное зрение. Я смог избавиться от очков, ковыряясь внутри своего — теперь уже своего — магического ядра. Такому обычно не учат в Хогвартсе, да и в любой другой магической школе. Эти знания передаются по наследству как сакральные. В прошлой жизни меня учили с трех. Правильно держать нож и палочку, правильно метать топорик. Граф Долохов — это не просто звание или титул. Скорее проклятье человека, готового защитить и убивать в любой момент. В это же жизни... я в пять лет учился правильно держать в руках ложку. Не получалось, но получилось. Сначала в кулачке, потом как взрослый. Пальчики были слабенькими, но все же держали. Вспоминая свою прошлую жизнь, хотелось смеяться и плакать одновременно. Мою совесть давно сожрали дементоры. Но я всегда убивал из чувства справедливости, из защиты своих идеалов, из того, что казалось правильным. Странно, что мне дали второй шанс на жизнь. Иногда я рассуждал об этом, сидя в своей комнате на втором этаже дома Дурслей. Теперь уже своей комнате. Я родился в день смерти Владимира Ильича Ленина. Двадцать первого января тысяча девятьсот двадцать четвертого года. А сейчас на улице был тысяча девятьсот восемьдесят девятый. Фактически, я прожил жизнь, а теперь заперт в голове юнца, тело которого едва дошло до девятилетнего возраста. Восстанавливая магическое ядро Поттера, данное ему по праву рождения, в медитациях, приходилось глубоко проваливаться. Его память, хоть и серая, грязная и тяжелая — теперь стала моей. Я знал мальчишек, которые над ним издевались. Знал соседей, которые смотрели с жалостью. Помнил все. Даже Сириуса Блэка, который катал его на своей спине. Козырь ли это или наказание — вот, что было неизвестной переменной. В один из вечеров, когда восстановление ядра почти подошло к концу, я почувствовал его — темный, мерзкий сгусток души. Заключенный в пульсирующую оболочку где-то в районе правого полушария. Крестраж. Магия была знакомой, до боли знакомой. Темный Лорд. Не Том. Том Марволо Реддл всегда ощущался как колючая роза, покрытая инеем. А Волдеморт — как кусок расплавленного металла. В тот вечер я много ругался. На всех языках, которые знал и помнил. В Венгрии, когда мы были юнцами и изучали магию в первозданном виде, одна сумасшедшая бабка нагадала Реддлу смерть. Надо же. И этот гений повелся. Я уговаривал, ругался, чуть нос ему не сломал, а он все равно сунулся к изучению крестражей. «Я не собираюсь их создавать, просто хочу узнать больше!» — кричал он тогда с возмущением, отплевывая кровь. Не создал, как же. Создал. Семь, как я помнил. Оказалось, восемь, считая Гарри Поттера. С этим нужно было что-то решать и делать, потому что если все вернется на круги своя, то Британия снова утонет в крови. Кучка Пожирателей может быть безумной, потому что безумен и сам Лорд — метка была не просто связью, но и формой обмена магическими силами. А если я умер... то и тормозить эту великолепную команду было некому. Но это все — позже. А пока... стоило продолжать приручать тело к своим навыкам. Сложно. Я почти пятьдесят лет из своей жизни посвятил оттачиванию движений — ноги были точны, как у балерины, руки — как у пианиста. А теперь все приходилось повторять заново. Собирать заново. Каждое движение по сотне повторений, каждое приседание, каждое отжимание. Иногда я забывал, что был маленьким, как котенок, и мог воткнуться в дверной косяк. Иногда, наоборот, слишком осторожничал. Дадли больше не задирался, не лез, вел себя смирно. Возможно, Петунья все-таки что-то осознала в день нашей «первой» встречи. Возможно, импульс магии что-то в ней сдвинул и она, наконец, прозрела и решила остановиться и остановить своего сына. Вернон игнорировал, потому что видел в «племяннике» что-то, что его пугало до такой степени... Не что-то. Я его пугал, специально. Легкий морок, которому меня научила прабабка. Казалось бы, безобидное развлечение, но магглу мерещилось, что он тихонько сходит с ума. Меня все устраивало. Петунья изредка смотрела на мужа и на ее уставшем лице, еле заметно, просачивалось отвращение. За эти четыре года с момента моего появления на Тисовой улице в теле Поттера, многое изменилось. Незначительно, по кусочкам, но изменилось.

***

Письмо из Хогвартса пришло неожиданно. Не для меня, для семьи Дурсль — Петунья заметно напряглась, когда увидела пожелтевший пергамент. Вероятно, вспомнила о Лили. Вернон лишь недовольно крякнул. Дадли был занят телевизором. На улице был тысяча девятьсот девяносто первый. Темный Лорд скорее всего в теле Квирелла рассекал по улицам магического Лондона, в поисках способа вернуться. Забавно, что он сам рассказал эту глупую историю за бокалом огневиски. Воспоминания иногда накатывали как у сентиментальной бабки, но я не мог с собой ничего поделать. Менталитет, чтоб его. Я открыл письмо и поморщился. «Ждём вашу сову не позднее 31 июля.» Сову, которой у меня нет. Замечательно придумано, восхитительная незамутненность англичан. Недовольно цокнув, нацарапал корявый детский ответ с обратной стороны пергамента и вышел на крыльцо перед домом. Старушка Фигг пристально глядела с обратной стороны живой изгороди. Думала, что я ее не вижу. Вижу, еще как вижу. И кошек... книззлов ее вижу. Пушистые засранцы часто приходили и подглядывали в окно моей спальни. Следили. Вскинув руку с клочком пергамента вверх, присвистнул. Сова подлетела и, схватив ответ, упорхнула. Я сделал вид, что удивился. Магия, не иначе. Фигг довольно выдохнула и пошла по своим делам.

***

За мной пришел Хагрид, чтобы сопроводить за покупками к школе. Полувеликан, который мог раздавить одним неправильным движением руки. Добродушный, как летняя ромашка, абсолютно бесхитростный и мягкий, как перина. Удивительный... человек, в котором сочеталось так много мощи, магии и нежности ко всему живому. Главное, не взбесить, а остальное — формальности. Я встречался с Хагридом раньше. Мы даже выпивали с ним в Кабаньей голове, зацепившись в споре о фестралах. Сколько мне тогда было? Лет тридцать пять? Сорок? — Привет, Гарри, — пророкотал он, входя в гостиную. Петунья вжалась спиной в столешницу кухонного гарнитура. Вернон с Дадли уехали к Мардж, праздновать день рождения очередного щенка. — Здравствуйте, а вы кто? — мне показалось логичным, что я не должен знать его в этой детской памяти. — Я — Рубеус Хагрид, хранитель ключей и лесничий школы Чародейства и волшебства. — Полувеликан немного приосанился. — Вы из Хогвартса? — Ага, — Хагрид улыбнулся так широко, что в этой улыбке можно было спрятать небольшую деревню. — Пришел забрать тебя за покупками. Палочка, котел, книги, мантии. Все как положено. Как положено. У англичан это выражение заменяло здравый смысл, совесть и иногда — инструкции по выживанию. Я посмотрел на Петунью. Та молчала, сжимая край столешницы так, будто собиралась вырвать его и использовать как щит. Женщина похудела за последние годы, стала тише, резче. Сломалась? Нет. Трещины пошли, но до конца не рассыпалась. Иногда даже пыталась быть человеком. Кашу ставила на стол не швырком, одежду Дадли подгоняла под меня без прежнего выражения лица, будто кормит крысу. За это я ее пока не трогал. — Мне нужно переодеться? — спросил я, изображая растерянность. — Да ты и так хорош, — Хагрид неловко кашлянул, оглядев мои слишком большие джинсы и свитер, в котором можно было укрыть раненого гнома. — Ну, может, курточку возьми. В Лондоне нынче ветер. Ветер. В июле. Британцы, будь они неладны, умели жаловаться на погоду даже перед концом света. Петунья дернулась. — Он вернется сегодня? Не «Гарри». Не «мальчик». Просто «он». Прогресс был, но до нормальной человеческой речи ей еще ползти и ползти. Хагрид посмотрел на нее с таким искренним недоумением, что мне стало почти смешно. — Конечно вернется, мэм. Куда ж ему деваться-то до первого сентября? Она кивнула, но по глазам я видел: хотела, чтобы не вернулся. И одновременно боялась, что если не вернусь, то случится что-то хуже. Вернон, например, снова станет главным ужасом дома, а не смешным мужиком, который обходил меня по стеночке. Я поднялся наверх, взял куртку, старый рюкзак и маленький нож. Не магический. Обычный кухонный, с обломанным кончиком, украденный давно и заточенный о камень в саду. Детская рука плохо держала рукоять, но лучше плохо с ножом, чем отлично без ничего. Палочки у меня еще не было. Внизу Хагрид уже рассказывал Петунье что-то про Лондон, школу и «лучшее место на свете». Петунья слушала с лицом женщины, которой в дом занесли живого дракона и попросили не наступать ему на хвост. Мы вышли. Солнце било в глаза. Я прищурился, поправил рюкзак на плече и заставил тело идти ровно. Не пружинить, не экономить шаг, не ставить носок слишком точно. Одиннадцатилетний мальчишка не должен двигаться как человек, которого учили убивать с трех лет. Это было сложнее, чем казалось. Тело уже слушалось. Не идеально, но достаточно. Я мог бежать долго, мог падать без переломов, мог ударить так, чтобы взрослый захрипел и сел. Но приходилось постоянно держать себя в узде. Гарри Поттер должен быть худым, странным, немного замкнутым ребенком, а не маленьким палачом в чужих обносках. — Ты чего такой тихий? — спросил Хагрид, когда мы дошли до угла. — Думаю. — О чем? О крестраже в голове. О Темном Лорде, который, возможно, уже присосался к затылку бедного профессора. О Дамблдоре, который десять лет держал героя магической Британии у магглов под присмотром старухи с книззлами и считал, что это охуенно умный план. — О школе, — сказал я. — Нервничаешь? — Немного. Хагрид понимающе кивнул. Добрый человек. Опасное качество, если рядом нет того, кто будет думать за тебя. В магический Лондон мы попали через «Дырявый котел». Запах старого пива, мокрого дерева, пыли и магии ударил в нос так резко, что я на секунду остановился. Дом. Не мой дом, нет. Мой дом пах иначе: воском, железом, снегом на шубах, дымом из печи и старой кровью, въевшейся в камень. Но магический мир имел общий запах. Слой за слоем: палочки, зелья, чары, чужие эмоции, слабые проклятия на дверях, артефакты в карманах. После Тисовой улицы это было как глоток водки после больничной воды. — Все хорошо? — Хагрид наклонился ко мне. — Да. Просто... много всего. — Привыкнешь. Я почти рассмеялся. Привыкну. Спасибо, Рубеус, ценная мысль. В пабе на меня смотрели. Сначала лениво, потом внимательнее. Потом кто-то узнал шрам. Шрам, мать его. Молния на лбу была не просто следом от проклятия. Она зудела, когда рядом проходила темная магия, ныла в дождь и иногда жгла, если я слишком глубоко залезал в собственное ядро. На вид — детская отметина. По сути — дверь, которую Реддл умудрился оставить открытой собственной дуростью. — Гарри Поттер, — прошептал кто-то. И понеслось. Руки. Улыбки. Слезы. Благодарности. Какая-то ведьма едва не раздавила мне пальцы. Старик в зеленой мантии кланялся так низко, что я подумал — сейчас упадет лицом в пол. Все эти люди смотрели на меня как на икону. На ребенка. На мертвого ребенка, если быть точным. Внутри стало холодно. Не от страха. От злости. Они благодарили мальчишку, которого бросили гнить под лестницей. Они называли его спасителем, но ни один не пришел проверить, жив ли он. Ни один не спросил, ест ли он, спит ли в кровати, не боится ли шагов тяжелого мужчины по лестнице. Светлая сторона, чтоб ее черти драли, любила символы. С живыми людьми было сложнее. Я улыбался. Неловко, по-детски. Позволял жать руку, кивал, прятался за Хагрида. Отличная роль. Чем слабее ты выглядишь, тем больше тебе рассказывают. Косой переулок встретил шумом. Магия стекала по вывескам, шуршала в клетках сов, звенела в стеклянных колбах, щелкала замками лавок. Я поймал себя на том, что иду медленнее. Не из-за усталости. Смотрел. За десять лет многое изменилось, но не суть. Маги оставались магами. Половина лавок торговала бесполезной ерундой, четверть — опасной ерундой, остальное можно было применить в быту, бою или преступлении. Хороший баланс. — Сначала в Гринготтс, — сказал Хагрид. — Деньги забрать. — У меня есть деньги? Он остановился и посмотрел так, будто я спросил, бывает ли у людей голова. — Конечно есть. Твои родители оставили. Родители. Джеймс и Лили Поттер. Я помнил их урывками. Не своими глазами — глазами мальца, глазами Сириуса, рассказами пьяных Пожирателей, слухами. Джеймс был наглым, громким, талантливым. Лили — упрямой, умной и слишком доброй для войны. Оба мертвые. В банке гоблины смотрели на меня с тем профессиональным равнодушием, которое я уважал. Им было плевать, кто ты, пока ты не лезешь в их золото. А если лезешь — тем более плевать, потому что трупы не жалуются. Хагрид сунул письмо, гоблин сверил печать и повел нас к тележкам. Под землей пахло камнем, железом и жадностью. Мне нравилось. В хранилище Поттеров золото лежало аккуратными кучами. Много. Не Малфои, конечно, но для сироты — более чем. Я взял немного, ровно столько, сколько мог бы взять мальчик под присмотром взрослого. Хотелось забрать документы, проверить наследственные привязки, поискать родовые артефакты, но рядом был Хагрид. А Хагрид был добрым, честным и болтливым. Ужасное сочетание. Потом мы заехали в другое хранилище. Маленький сверток. Высокая секретность. Философский камень, если память мне не изменяла. А память, к сожалению, изменила бы мне только после хорошего удара по голове. Я смотрел, как Хагрид прячет сверток во внутренний карман, и думал о Дамблдоре. Старик начал партию. Может, давно начал. Может, еще той ночью, когда оставил корзинку на крыльце и пошел заниматься великими делами. Что ж, Альбус, играй. Только теперь на доске появилась фигура, которой ты не знаешь. И фигура эта была злая. После банка пошли лавки. Мантии. Котел. Перья. Пергамент. Учебники. В книжном я задержался дольше, чем следовало. Хагрид терпеливо сопел за спиной, пока я выбирал не только школьные книги, но и несколько справочников по современному законодательству, магическим болезням и базовой артефакторике. Пришлось сделать вид, что меня заинтересовали картинки. — Любишь читать? — спросил Хагрид. — Да. Это было правдой. Хорошая книга иногда полезнее палочки. Плохой книгой можно ударить по носу. В аптеке я купил ингредиенты для школьного набора и пару лишних мелочей. Не запрещенных. Просто таких, из которых при правильном подходе можно сварить обезболивающее, чистящий раствор и мерзкую гадость, вызывающую двухдневный понос. Детям в Хогвартсе предстояло многому научиться. Мне — тоже. Палочка осталась напоследок. Лавка Олливандера была такой же, как я помнил. Пыльная, узкая, тихая. В ней хотелось говорить шепотом или стрелять первым. Старый мастер вышел из-за стеллажа бесшумно, как тень. — Гарри Поттер, — произнес он. — Я гадал, когда увижу вас. А я гадал, сколько он видит на самом деле. Олливандер был не просто продавцом палочек. Такие люди редко бывают простыми. Он помнил каждую палочку, которую продал, а значит — помнил руки, магию, привычки. В бою его лучше было бы убить до того, как он закончит улыбаться. — Здравствуйте, сэр, — сказал я. Он взял мою руку. Пальцы у него были сухие, холодные. На секунду я почувствовал касание чужой диагностики. Тонкой, как волос. Не лез в разум, нет. В магию. Смотрел, что осталось от мальчика. Я позволил. Чуть-чуть. Старик моргнул. — Любопытно, — прошептал он. Вот этого не надо. Первые палочки не подошли. Вторая треснула полку. Третья заставила коробки дрожать. Четвертая легла в руку почти правильно, но магия скользнула мимо, как нож по стеклу. Тело напряглось от раздражения. Я заставил плечи опуститься. Ребенок бы устал, испугался. Хотелось попросить нормальный инструмент, а не эти английские веточки для салонных дуэлей. Олливандер достал узкую коробку с верхней полки. — Остролист и перо феникса. Одиннадцать дюймов. Гибкая. Шрам ожег лоб еще до того, как я коснулся рукояти. Палочка легла в ладонь. Магия ударила вверх теплой волной, растрепала волосы, подняла пыль с пола. Где-то внутри, в правом полушарии, мерзкий сгусток души зашевелился. Узнал. Потянулся. Я улыбнулся. Не детской улыбкой. Не успел. Олливандер побледнел совсем немного, но заметил. Хагрид, конечно, нет. Хагрид сиял так, будто мне подарили щенка. — Чудесно, — сказал мастер. — Очень любопытно. Сестра этой палочки оставила вам шрам. — Сестра? — я наклонил голову. — Перо из того же феникса было в палочке Того-Кого-Нельзя-Называть. Глупая фраза. Имя не пуля, от него не увернешься молчанием. — Значит, она уже знает, с чем имеет дело, — тихо сказал я. Олливандер посмотрел пристально. — Простите? — Я сказал, значит, хорошая палочка. Он не поверил. Но спорить не стал. На улице Хагрид купил мне мороженое. Шоколадное. Я ел его маленькой ложечкой и думал, что в жизни бывают странные унижения. Сначала тебя убивает Аластор Грюм маггловским ножом, потом ты сидишь у лавки с полувеликаном и ешь мороженое, пока в голове лежит кусок души твоего бывшего друга. — Гарри, — Хагрид неловко переминался. — Ты, это... если в школе кто спросит, ты не переживай. Все знают, что ты особенный. — Я не особенный. Он нахмурился. — Как же не особенный? Ты же выжил. Я посмотрел на прохожих. На ведьму с корзиной, на мальчишку, тащившего новую метлу, на двух стариков, споривших о налогах Министерства. Живой мир. Глупый, шумный, трусливый, но живой. — Выжить мало, — сказал я. — Нужно еще понять, зачем. Хагрид замолчал. Не понял, но почувствовал. Иногда этого достаточно. Мы вернулись на Тисовую улицу к вечеру. Петунья открыла дверь почти сразу, будто стояла за ней все это время. Посмотрела на пакеты, на меня, на Хагрида. Сжалась. — Все прошло хорошо? — спросила она. — Да, мэм, — Хагрид улыбнулся. — Мальчик у вас замечательный. Петунья дернулась так, будто ее ударили. Я увидел, как эта фраза вошла под кожу. Не глубоко, но вошла. Может быть, однажды она поймет, что мальчик действительно был у нее. Был. Пока не умер в чулане. А я — другое. Ночью, когда дом уснул, я разложил покупки на полу своей комнаты. Палочка лежала отдельно. Я смотрел на нее долго. Взять в руку хотелось так сильно, что пальцы зудели. Нельзя. Не сразу. Палочка — это не нож и не пистолет. Она продолжение воли, нерва, магического ядра. Если взять ее неправильно, она запомнит. Если дать крестражу дернуться вместе со мной, она тоже запомнит. А мне не нужна палочка Гарри Поттера, которая слушает осколок Волдеморта. Мне нужна моя. Я сел на пол, скрестил ноги и закрыл глаза. Внутри было темно. Не пусто — никогда не пусто. Магическое ядро Поттера светилось глубоко в груди ровным, тяжелым светом. Уже не треснувшее, не рваное. Шрамы остались, но шрамы — это нормально. Они напоминают, куда били. Выше, в голове, ворочался крестраж. Я подошел к нему мысленно. Не близко. Дураки лезут руками в капкан и удивляются, когда остаются без пальцев. Сгусток души был злой, голодный, обрывочный. Не личность. Не Том. Даже не Волдеморт. Скорее заноза, которая помнила, что когда-то была человеком, и злилась на все живое за сам факт дыхания. — Ну здравствуй, — сказал я ему беззвучно. Он дернулся. Боль полоснула по шраму. Я не шелохнулся. — Не ори. Я тебя слышу. Ответа не было. Только давление. Чужое, жадное. Попытка пролезть глубже, ухватиться за страх, за одиночество, за детскую память Гарри. Опоздал. Все, что осталось от мальчика, уже было во мне. Его страх, его боль, его маленькая надежда, что однажды кто-то придет и заберет. Крестраж тянулся к этому, как червь к теплу. Я закрыл проход. Не уничтожил. Не мог пока. Слишком опасно. Убьешь осколок неправильно — убьешь тело. А тело мне было нужно. Да и без хорошей подготовки лезть в такую магию — все равно что чистить мину зубами. Но клетку укрепить можно. Слой за слоем. Воля, дыхание, память. Старые русские заговоры, венгерская школа, немного того, что Том когда-то называл «варварством», пока это варварство не спасло ему жизнь под Будапештом. К утру я рухнул на бок, мокрый от пота, с кровью из носа и улыбкой на лице. Крестраж молчал. Палочка на полу чуть дрожала, будто ждала. — Рано, — прохрипел я. — Не суетись. Первого сентября Дурсли отвезли меня на вокзал. Вернон отказался выходить из машины. Дадли тоже. Сидели оба, как два куска теста, и делали вид, что меня не существует. Удобно. Я давно считал это лучшей формой общения с ними. Петунья шла рядом, держа губы тонкой линией. На платформе Кингс-Кросс было людно, шумно, пахло паром, железом и чужими завтраками. — Там... — она остановилась, не глядя на меня. — Твоя мать была счастлива. Когда уезжала туда. Я посмотрел на нее. Петунья постарела за секунду. Не лицом — внутри. Зависть, обида, любовь, стыд. Все переплелось в такой узел, что нормальный легилимент плюнул бы и ушел пить. — Я понял, — сказал я. Она кивнула. Потом вдруг сунула мне в руку маленький пакет. — Бутерброды. Смешно. До боли смешно. — Спасибо, тетя. Она вздрогнула от этого «спасибо», как от пощечины, и быстро ушла. Я остался один между платформами девять и десять, с рюкзаком, чемоданом, новой палочкой и чужой славой на лбу. Платформа девять и три четверти ждала. Я мог пройти сразу. Конечно мог. Но постоял еще минуту, слушая шум маггловского вокзала. Впереди был Хогвартс. Дамблдор. Квирелл. Камень. Дети Пожирателей, дети авроров, дети тех, кто стоял в стороне и потом громче всех рассказывал о победе. Впереди была война, которая еще думала, что спит. Я поправил очки, которые стали аксессуаром, по новой привычке коснулся шрама и усмехнулся. — Ну что, Поттер, — тихо сказал я. — Посмотрим, кто кого приручит. И шагнул сквозь стену.