Вавилон: стать человеком

— На левых идеях вечные ярлыки утопий, правые движения набирают силу! Левых осталось меньше, чем саамов в Европе, или чем в Америке индейцев сиу! Наци захватили инициативу в мире, когда на запад хлынули лавины мигрантов. У всех повстанцев на ногах потребительские гири, а у оппозиции карманы, полные грантов! Всегда кто-то хочет стать во главе, но дубинки полиции летят налево и направо: никто не хочет получить по голове. Не хотеть получать — наше общее право! Но как бороться за справедливость? Народы натравлены друг на друга: с кем теперь воевать, скажите на милость?— мужчина выдержал паузу, медленно осматривая лица прохожих. Никто не остановился, никто его не слушал, никто его не слышал. — А ни с кем! Хватит воевать с тенями. Посмотрите правде в глаза: все ваши протесты — это театр для отвода глаз. Правительству выгодно, чтобы вы кидали коктейли Молотова в свои же витрины. Пока вы отвлекаетесь, Башня качает силу из того, кто мог бы вас спасти. Из Ангела! Они превратили Спасителя в аккумулятор, а вы боретесь... А мы даже не боремся! Смешно! Но мы больше не можем просто топтаться на месте и получать дубинками налево и направо. Мы должны зайти и отключить провода! Один точный удар — и Ангел свободен. Башня рухнет! И тогда не будет ни "левых", ни "правых", ни натравленных народов. Будет только тишина и справедливость. Хватит прятаться на кухнях! Хватит дрожать от каждого шороха! Нам пора встать с колен и показать правительству, что власть всё ещё в руках народа! По календарю был август, по ветру на улице ноябрь, по душам проходящих людей — январь где-нибудь на севере России. Промозглый ветер бил в лицо мужчины, но он продолжал пробиваться в души людей своими словами. Вернее сказать продолжал пытаться. Но серые людишки проходили мимо, торопясь на свои серые работы по своим серым делам в этом сером мире. Мужчина уже было открыл рот, чтобы продолжить свою тираду об Ангеле, войне и справедливости, как вдруг кто-то положил руку на его плечо. Безумца пробила холодная дрожь. " Копы," — подумал он.

***

А ведь несколько лет назад всё было иначе. — Уважаемые граждане, мероприятие не согласовано! Не мешайте проходу людей! За нарушение закона вы будете привлечены к ответственности!Сотрудники полиции и военнослужащие несут службу с целью обеспечения вашей безопасности! Что значат пять лет в масштабах человеческой истории? Пылинка — не более! И тем не менее мир тогда отличался. В те времена даже воздух пах иначе: он был гуще, горячее, в нём чувствовался запах чужого пота, мятных леденцов, которыми угощали соседей по автозаку, и жжёной резины от шин полицейских фургонов. Люди выходили на улицы не по выходным, а когда накипало. А накипало часто. Утром ты шёл на работу, а уже вечером стоял в хороводе на главной площади, сжимая в кармане телефон, готовый позвонить адвокату или хотя бы предупредить мать, что сегодня задержишься. Сотни, тысячи, десятки тысяч — в Старой России, в Старой Германии, в Океании... Они говорили на разных языках, праздновали разные праздники, исповедовали разные религии, засыпали и просыпались в разное время, но всех их объединяла одна идея, связывала одна цель. "Мир во всём мире! Мир во всём мире!" — кричали люди на русском, английском, португальском и прочих языках и поднимали вверх телефоны с включёнными фонариками, освещая темноту над головами. Мороз щипал щёки, солнце нещадно било по головам, ветер сбивал с ног, но никто не уходил. Полиция стоял в пятидесяти метрах — плотная стена в чёрном, синем, зелёном с прозрачными щитками и дубинками, которые ещё не летели в толпу. Всё только начиналось. И казалось, что это начало чего-то большого, что всё ещё можно изменить, что Конец можно избежать.

***

— Молодой человек, я смотрю, у Вас довольно живая гражданская позиция. Парень, ещё минуту назад так громко кричавший лозунги против власти, сейчас стоял и дрожал, не смея повернуть голову. — Ну же, не бойтесь, посмотрите на меня. Паренёк медленно повернул голову. Зубы его стучали, ноги дрожали, а глаза дёргались из стороны в сторону. Однако стоило ему увидеть не синию одежду, как он выдохнул. Теперь он уже спокойно повернулся всем телом к подошедшему мужчине и быстро осмотрел его сверху вниз. Кучерявые темные волосы, того же цвета глаза, болезненный цвет худого лица и... Вот же странная вещь для этого серого мира — жёлтый плащ. — Знаете, Ваши слова поразили меня, — мужчина мягко улыбнулся. — Извините, как Вас зовут? — Йенсен. Йенсен Гольдштэйн. А Вы? — О, у меня сотня имён, — усмехнулся незнакомец в жёлтом. — Но обычно меня называют Пастором: я проповедую в подвале Старого Театра. Учу людей добру и миру. Так что в каком-то плане мы с Вами похожи, Йенсен. — Значит, Вы — священник? — напрягся Гольдштэйн. — Я не отношусь к официальной церкви, — признался мужчина, виновато улыбаясь. — Наше Общество собрано из добровольцев, готовых безвозмездно помогать обездоленным. Мы проповедуем исключительно миролюбивые взгляды, восхваляем Ангела нашего Спасителя и бесплатно кормим прихожан, — глаза незнакомца сияли такой искренность, что было невозможно не поверить в честность его намерений. Он осторожно взял парня за запястье двумя руками. — Приходите к нам. Мы всегда рады новым прихожаням. К тому же, у нас Вы сможете найти единомышленников. — Я... Мужчина не стал дожидаться ответа. Он быстро сунул одну руку в карман плаща, достал какой-то листок бумаги и вложил его в ладонь парня. — Я не заставляю Вас приходит именно сегодня, — мягко сказал Пастор. — Сходите домой, выпейте чай, подумайте. И если решите прийти, то здесь расписание проповедей и карта Театра. Мы будем ждать Вас столько, сколько Вам нужно, Йенсен. Бог с Вами. Гольдштэйн и моргнуть не успел, как незнакомец сделал несколько шагов и растворился в толпе. И как только парень смог потерять в серой толпе человека в жёлтом? Йенсен и сам этого не понимал.

***

Когда-то стены здесь были белыми, но годы и сырость превратили их в грязно-серые лоскутья: краска вздулась пузырями, кое-где шла трещинами, а местами и вовсе осыпалась до бетона. На полу — бетонная стяжка в трещинах, затёртая подошвами до тусклого блеска. Когда-то здесь была плитка, но её уже давно отковыряли и продали. Единственное окно находилось под потолком: маленькое, пыльное, за которым не было ни неба, ни улицы. У стены стоял железный стеллаж, на котором покоились грязная кружка с ложкой, да несколько радиоприёмников, половина из которых находились в разобранном виде. Посередине комнаты были стол, исцарапанный грубыми словами, свастикой, и прочими странными символами, да два стула, один из которых держался на честном слове. Ни кровати, ни шкафа, ни даже вешалки. Никакой видимой жизни. И всё же люди здесь были. — Кучка вечно недовольных кусков ходячего дерьма, — девушка пнула смятую банку лимонада, — не умеющих ничего, кроме как жаловаться на жизнь, правительство, погоду и прочую херню. И ты ещё тратишь деньги на то, чтобы бесплатно набить желудки этих... — девушка задыхалась от переполняющих её эмоций. — Этих ничтожеств? Этих паразитов! Тварей Господня! — Амалия, — голос человека в жёлтом плаще был спокойным, даже доброжелательным, — Господь учил помогать ближнему своему. Сейчас мы помогаем им, а после... — улыбка обнажила жёлтые зубы. — Они помогут нам. — Помогут разве что опустошить тарелки, — не унималась девушка. — Каждый день одно и тоже! Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Меня, может, уже заебала эта... — девушка замолчала, пытаясь подобрать слово по культурнее, — эта ебанистика! Ни еди, ни воды, ни жизни, блять, нормальной! — Может, тебе ещё одну таблетку выпить? — Да иди, блять, нахуй со своими таблетками! Нихуя не помогает твой чёртов обезбол! И харэ тему переводить! — Я правда бесопокюсь о тебе, дитя моё. — Э, старик, ебло завали. Ещё раз меня так назовёшь — я из тебя котлеты, блять, слеплю для твоих 'любимых' нытиков. Блять! Девушка согнулась, хватаясь за низ живота. Лицо её исказилось такой болью, такой агонией и злостью на мир, что даже мужчине в плаще стало не по себе. Улыбка пропала с его лица, сменившись на выражение реального беспокойства. — Одна из новых последовательниц работает врачом. Она могла бы осмотреть тебя... — Да, блять, это просто месячные, — голос у девушки был сдавленным, но не менее раздражённым. — Тц... Лучше перенеси сегодняшнюю проповедь. Или вообще отмени. Я блевану, если увижу этих паразитов. — Ты знаешь, что отменить проповедь нельзя, — мужчина замолчал, раздумывая над чем-то. — Я заменю тебя. Но только сегодня. — Ебать щедрость... Но, спасибо. — Отдыхай.

***

Зал Старого Театра когда-то был красивым, завораживающим и дорогим местом, где собирались люди в красивых нарядах, распивали во время антрактов шампанское с заоблачной ценой, закусывали его бутербродами с красной икрой, а после возвращались в зал для просмотра балета или оперы. Теперь же Театр напоминал руины собственной славы. Бархатные кресла, когда-то бордовые, бархатные, выцвели до мерзкого грязно-розового цвета, а местами даже порвались, обнажая жёлтый поролон. Ряды сидений были расставлены неровно — кто-то перетаскивал их, освобождая проходы, кто-то просто сдвигал, чтобы было удобнее сидеть группами. Пахло здесь сыростью, старой пылью и дешёвым ладаном — его жгли в жестяных банках, расставленных по углам, чтобы перебить запах плесени. Стены зала когда-то были украшены лепниной — ангелы, музы, венки. Теперь от них остались только серые осколки. Кто-то сбил их когда-то давно. Или они сами отвалились от времени. На стенах висели плакаты, написанные от руки, корявыми буквами: «Мир», «Любовь», «Ангел с нами». Но и они уже выцвели и обтрепались по краям. Гигантская хрустальная люстра давно пропала отсюда. Светильники вдоль стен так же не работали, а местами на их местах зияли дыры в стене — кто-то вырвал эти светильники с проводами. Вместо них вдоль стен тянулись провода, к которым крепились тусклые лампочки — жёлтые, едва тлеющие, дающие ровно столько света, чтобы видеть лица. В проходах между рядами стояли железные печки-буржуйки, из которых тянуло дымом и жаром. Вокруг них жались люди, пытаясь согреться — кто-то в старых пальто, кто-то в нескольких слоях одежды, кто-то просто в том, что нашёл. Сцена была сколочена из поддонов и досок, накрытых чёрной тканью. Когда-то здесь танцевали балерины в белых пачках и в натертых канифолью пуантах, пели оперные певицы, обвешанные жемчужными бусами, теперь же здесь стоял деревянный аналой, на котором лежала раскрытая книга. Сверху на проволоке висела одинокая лампа, направленная в центр сцены. Она освещала только одно место — то, где будет стоять проповедник. Люди рассаживались молча. Кто-то перешёптывался, но голоса звучали приглушённо. Иногда кто-то кашлял. Иногда печка трещала, подкидывая угли. Но больше звуков не было. В основном в зале сидели пожилые — те, кому уже нечего терять. Но были и молодые — студенты, рабочие, те, кто выглядел уставшим и голодным. У многих в руках были алюминиевые миски — знак того, что после проповеди будет еда. Стадо овец само пришло к пастуху, чтобы получить порцию 'своего' мнения. — Амалия? — мужчина в жёлтом плаще не скрывал своего удивления. — Почему ты пришла? — Думал, я правда скину на тебя свою проповедь, старик? — девушка самодовольно улыбнулась, поправляя волосы. — Не дождёшься. Давай сюда плащ. Я свой, ну... Это... В комнате оставила: не хотела опоздать. Мужчина ничего не сказал на признание девушки. Он спокойно снял с себя плащ и протянул его Амалии. Та ловко просунула руки в рукава, застегнула пуговицы и накинула капюшон на голову. — Ну как выгляжу, старик? Норм или волосы зализать? — Ты выглядишь замечательно, дитя моё, — улыбнулся мужчина. — Я тебе говорила так меня не называть. Ещё один раз и я тебе взаправду уебу. Старик знал, что никакого 'уебу' не будет, как бы часто он не называл девушку дитём. — Тебе уже пора: люди ждут проповедь. — Знаю я. Всё, адьос. Амалия ловко юркнула между пыльными шторами и вышла на сцену. Пастор проводил девушку взглядом. Он не собирался уходить, но и занять место в зале не торопился. Вместо этого мужчина решил проследить за проповедью прямо за сценой. За кулисами мир менялся. Здесь не было уюта, который пытались создать в зале. Здесь были только голые, обшарпанные, с осыпающейся штукатуркой кирпичные стены, бетонным, с пятнами масла и копоти пол — кто-то когда-то разлил что-то, а эта пакость взяла и въелась навсегда. Сразу за сценой стоял железный ящик, похожий на старый сейф. В нём хранились свечи, несколько чистых мисок, мешок с крупой и пачки сухих сухарей — всё, что нужно для кормёжки. Рядом на полу лежала стопка пледов и одеял, воняющих потом и сыростью. Дальше, за ящиком, начинался длинный коридор. Света в нём почти не было — только одна тусклая лампочка на проводе, свисающая с потолка. В коридоре вдоль стены стояли несколько стульев — сломанных, но собранных на скорую руку, стоявших здесь на всякий случай, — и стол, на котором лежала карта города. На карте были отмечены красным карандашом какие-то точки... Здесь, за сценой, всегда было тихо, но не так же, как в зале. Там тишина была от трепета. Здесь тишина была от пустоты. Слышно было, как гудит где-то в стенах вентиляция — или что-то другое, умеющее гудеть. Слышно было, как скрипят половицы, когда кто-то ёрзал на стуле. А так же было слышно крыс, которых ещё чудом здесь не съели. Но сейчас не об этом. Чаще всего сюда за сцену никто не заходил. Только Пастор. Иногда Амалия. Но больше никого. В конце коридора была ещё одна дверь. Тяжёлая, железная, с замком, который открывался не снаружи, а изнутри. За ней — очередная комната. В ней никто не бывал. Во всяком случае, никто из прихожан. А Амалия тем временем мастерски завладела ушами и душами прихожан. Она уже с полчаса-час читала книгу, параллельно трактуя то или иное событие. Наконец она закрыла книгу, обозначив этим конец проповеди. —... Не сдавайтесь. Не надо, нельзя сдаваться! Нам нужно помнить, что мы — огромная сила, которая находится под гнётом вот этих вот чуваков плохих лишь потому, что мы не можем осознать, насколько по-настоящему мы сильны. Всё что нужно для торжества зла — это бездействие добрых людей! Поэтому бездействовать не надо. На сегодня проповедь окончена.