Временная сладость

      Скорпиус сидел за столом, сгорбившись так, словно на его плечи давил весь груз Малфой-мэнора. Перед ним лежала стопка дорогого пергамента, но работа не клеилась. Он то и дело хватал перо, выводил несколько строк, а затем с тихим рычанием комкал лист и отбрасывал его в сторону. Пятый по счету бумажный шар только что отправился в мусорную корзину.       Роуз, уютно устроившаяся в глубоком кресле неподалёку, оторвала взгляд от толстого министерского фолианта с вызывающим названием «Психология подавления: как вывести соперника из равновесия без помощи волшебной палочки». Она молча наблюдала за мучениями Скорпиуса последние полчаса, и ехидная ирония на её лице становилась всё заметнее. — Знаешь, Малфой, — лениво протянула она, не закрывая книгу, — для человека, который буквально живет в библиотеке, ты слишком безрассудно тратишь пергамент. Если так пойдет дальше, нам придется вызывать службу спасения лесов, или ты просто завалишь нас бумажным мусором раньше, чем твой дед успеет что-либо предпринять.       Скорпиус обернулся, его глаза лихорадочно блестели. — Ты не понимаешь, Рози. Каждое слово должно быть как клинок. Если я ошибусь хоть в одной интонации, лорд Эзра решит, что я слаб и ищу жалости. А Гринграссы не помогают слабым.       Роуз хмыкнула и похлопала по обложке своей книги. — Судя по этой главе, чтобы заставить аристократа действовать, нужно взывать к его чувству собственного превосходства и старым обидам. Ты пишешь письмо, а не признание в любви.       Гермиона, которая всё это время стояла у окна, внимательно изучая Устав ещё раз, мягко подошла к столу. Она положила руку на плечо Скорпиуса, чувствуя, как он напряжен, словно натянутая струна. — Скорпиус, Роза права в одном: Эзра Гринграсс сейчас ждёт от тебя не изысканных придворных поклонов, а чёткой стратегии,— она наклонилась ниже, заглядывая в его перечёркнутый чернилами черновик. — Ты пытаешься быть слишком вежливым и осторожным. Возможно, стоит начать так...       Она склонилась над столом, и её голос обрел ту самую деловую, министерскую четкость: — «Лорд Эзра, право крови Малфоев стало угрозой для наследия моей матери Астории. Люциус пытается вычеркнуть имя Гринграссов из истории "Basilisk". Я прошу не опеки, я предлагаю союз, который вернет долги прошлого».       Скорпиус замер, пробуя эти слова на вкус. В них была сталь, в них был вызов и, что самое главное, в них было имя его матери, использованное не как просьба о помощи, а как знамя. — «Вернет долги прошлого», — повторил он, и его рука снова потянулась к перу. На этот раз движения были уверенными       Достопочтенный лорд Гринграсс, дорогой дядя Эзра. Вынужден констатировать, что Люциус Малфой желает использовать “право крови". В действительности это может обернуться планомерным уничтожением наследия, моей матери Астории. Мой дед более не скрывает своего намерения окончательно вычеркнуть имя Гринграсс из истории "Basilisk", предавая забвению всё то, что принадлежало нашей семье по праву и закону. Я пишу Вам не в поисках опеки или снисхождения — кровь, текущая в моих жилах, не позволяет мне просить о жалости. Я обращаюсь к Вам с предложением о союзе. Союзе, который позволит нам не только восстановить справедливость, но и заставит Люциуса выплатить долги прошлого, которые слишком долго оставались без внимания.       Я осознаю, что наше общение долгое время было ограничено лишь формальностями, навязанными моим дедом. Однако сейчас, когда Люциус Малфой готов превратить память об Астории в разменную монету для своих амбиций, молчание становится соучастием. Мой отец всегда говорил, что Гринграссы видят суть вещей там, где другие видят лишь тени. Сегодня я предлагаю Вам стратегический паритет. Устав "Basilisk" содержит пункты, которые Люциус предпочел бы сжечь, но которые станут неоспоримым правом в руках человека Вашего влияния. Я не ищу убежища. Я ищу союзника, способного оценить перспективу возвращения Гринграссов в совет директоров холдинга — место, которое принадлежит Вашему роду по праву крови и преданности, которую Вы хранили Астории. Жду Вашего ответа к завтрашнему утру. Времени для реверансов не осталось. С глубочайшим уважением к нашей общей крови, Скорпиус Гиперион Малфой». — Добавь каплю слезливой истории.— предложила Роуз. — Это... манипулятивно, — заметил Скорпиус, но его перо уже зависло над чистым пергаментом. — Это психология, Малфой, — парировала Роуз с победной ухмылкой. — Ты хочешь победить или хочешь быть «гордым и бедным»?       Гермиона кивнула: — В мире, где правит статус, позволить Эзре Гринграссу почувствовать себя героем-освободителем — лучший способ привязать его к нашему делу. Сочетай свою сталь с ... эмоциональным ядом.       Скорпиус сделал глубокий вдох и начал писать. На этот раз перо не дрожало. В тексте появились фразы о «последней воле Астории, которую Люциус втоптал в грязь» и о том, что «только кровь Гринграссов способна смыть этот позор с имени наследника». «...Однако сейчас, когда Люциус Малфой готов превратить память об Астории в разменную монету, молчание становится соучастием. Я до сих пор помню ледяное безразличие в глазах деда на похоронах мамы. Он смотрел не на гроб своей невестки и не на своего внука — он смотрел сквозь нас, словно мы были лишь досадными помехами на пути его величия. Позже я узнал, что последние письма мамы, которые она писала уже слабеющей рукой, так и остались нераспечатанными на его столе. Он счел её мольбы о защите моего будущего "женской сентиментальностью", недостойной внимания патриарха. Сегодня я понимаю: Люциус никогда не считал Гринграссов равными. Для него Ваша кровь была лишь временным вложением. Но я — её сын. И я отказываюсь позволить человеку, который игнорировал её предсмертные вздохи, теперь распоряжаться наследием, которое она так заботливо выстраивала со своим мужем. Только Вы, лорд Гринграсс, обладаете тем благородством и той силой, которые способны остановить это безумие. Я не ищу опеки — я прошу Гринграсса защитить Гринграсса от тирании человека, потерявшего всякое право называться моей семьей. Станьте тем щитом, который мой отец, в силу обстоятельств, временно не может держать». Гермиона, наблюдавшая за ним через плечо, медленно выдохнула. Она видела, как в этом подростке только что окончательно умер ребенок и родился игрок, способный выдержать взгляд Люциуса. — Печать, Скорпиус, — тихо напомнила она. — Чем ты его запечатаешь?       Мальчик не ответил. Скорпиус дрожащими пальцами расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и вытянул из-за ворота тонкую, но прочную серебряную цепочку. На ней висел двусторонний кулон — тяжелый артефакт, хранящий тепло его тела. Мальчик положил его на ладонь, и Роуз невольно подалась вперед, чтобы рассмотреть украшение.       С одной стороны на холодном металле горделиво замерли павлины — герб Малфоев, символ власти, богатства и ледяного превосходства, которое Люциус так отчаянно пытался вбить в своего внука. Но стоило Скорпиусу перевернуть кулон, как перед ним возникли переплетенные стебли терновника.       Это был герб Гринграссов. Личный знак Астории, который она надела на шею сына в один из последних вечеров, когда еще могла говорить. — Это не просто фамильное украшение, — тихо произнес Скорпиус, и его голос больше не выдавал страха. — Это моё законное право выбора.       Он с силой прижал тяжёлый кулон к лужице горячего алого воска. Серебро глубоко, со ушло в вязкую массу, оставляя чёткий, рельефный и колючий оттиск.       Печать Гринграссов намертво перекрыла собой всё остальное пространство, словно громогласно заявляя: в этом вековом споре чистокровных магов кровь матери имеет последнее, решающее слово. — Теперь это не просто письмо Малфоя, — произнесла Гермиона - Это вызов на дуэль, написанный на языке семейных ценностей. Скорпиус поднял взглядна нее. — Лорд Эзра придет не из-за «Basilisk» или меня. Он придет, потому что Гринграссы никогда не оставляют своих мертвых на растерзание стервятникам. Даже если этот стервятник — мой дед.       Они понимали - это письмо станет для Эзры не просто просьбой. Это будет голос Астории, звучащий из могилы через её сына. — Отправляй, — скомандовала она. — Пока воск не остыл.       Скорпиус подошел к окну и свистнул. Большая серая неясыть, до этого неподвижно сидевшая на карнизе, бесшумно соскользнула вниз и влетела в кухню. Мальчик привязал пергамент к лапе птицы, на мгновение задержав пальцы на прохладных перьях. — К лорду Гринграссу. Лично в руки. И без ответа не возвращайся, — как истинный хозяин, приказал он. Птица глухо ухнула и стрелой растворилась в глухой ночной синеве лондонского неба. Скорпиус ещё очень долго всматривался в темноту, пока силуэт неясыти окончательно не растаял.       На его ладони всё ещё горел покалывающий след от горячего воска, а на груди снова тяжело и весомо лежал серебряный кулон, теперь демонстративно повёрнутый к миру стороной с диким терновником.