Временная сладость

      Неделя пролетела в лихорадочном тумане, где дни не шли, а стремительно осыпались, словно мелкий, раскалённый песок в неисправных песочных часах. Каждое утро Гермиона просыпалась с давящим ощущением, что время не просто течет, а безжалостно вымывает последнюю почву у неё из-под ног.       Проверка, пришедшая из Министерства, превратилась в поверхностную шутку. Инспекторы входили в комнату Рона с такой опаской, словно ступали на территорию спящего дракона. Они едва смели поднять глаза на Гермиону, чей силуэт в полумраке коридора казался высеченным из холодного базальта.             Чиновники ставили свои размашистые подписи в журналах контроля, едва мазнув взглядом по приборам — парализующий страх перед нестабильным «Якорем» и сокрушительный авторитет Министра превращали их работу в пустую, механическую формальность. Для них это была лишь позорная бюрократическая отмашка, способ как можно скорее покинуть дом, где сам кислород казался густым и наэлектризованным от вибраций чужой, первобытной магии.       Но когда последняя песчинка этой бесконечной недели со звоном ударилась о дно, пришло время сбросить маски. Настала пора выбирать боевую броню и отправляться в самый эпицентр шторма.       Гермиона застегнула пуговицы темно-зеленого пиджака — цвета глубокого мха и слизеринских знамен, цвета, который был вызовом и обещанием одновременно. Строгие брюки подчеркивали её непоколебимую вертикаль. Финальным штрихом стала маленькая серебряная брошь: изящный терновник, безжалостно оплетающий холодное металлическое сердце. Этот знак Гринграссов на лацкане Министра выглядел как объявление войны всему старому миру Малфоев.       Роуз стояла в дверях, молча наблюдая за матерью. В её взгляде не было детской тревоги — лишь немое восхищение той титанической, пугающей силой, которая теперь исходила от Гермионы. Мать казалась ей живым бастионом, за стенами которого ковалось нечто необратимое. Оставалась последняя, самая болезненная проблема — её «проклятый час». Шестьдесят минут свободы, которые висели на ней тяжелым свинцовым грузом.       До самой последней секунды Гермиона затаилась в тени своей прихожей, выжидая идеальный момент для удара. В её руках был портфель с документами, и то, что она собиралась выложить на стол совета директоров, было опаснее хроно-бомбы, которая могла разорвать магическую Британию.       Когда стрелка часов замерла в верхней точке, Гермиона шагнула к камину. В её глазах отразилось изумрудное пламя.       Стеклянный зал Главного департамента холдинга был местом, где упрямая человеческая архитектура отчаянно спорила с фундаментальными законами гравитации. Огромный, парящий высоко в небе прозрачный купол словно завис над бездной туманного Лондона, но внутри него воздух казался неестественно сгущённым, тяжёлым и почти осязаемым.       В каждом порыве сквозняка здесь чувствовалась холодная и острая магия, напоминавшая иней на стекле. Это был отпечаток воли Драко Малфоя — он выстраивал это пространство под себя, и теперь казалось, что его незримый фантом замер у окна, с презрением наблюдая за теми, кто пришел препарировать его жизнь.       В центре зала возвышался массивный стол из черного дерева, настолько отполированный, что в зеркальном полу под ним разверзалась иллюзия бездонной пропасти. Акционеры, чинно сидевшие на высоких стульях, выглядели крошечными, хрупкими фигурками над обрывом. Солнечные лучи, проходя сквозь скошенные грани купола, дробились на тысячи острых стеклянных кинжалов, которые безжалостно, как на допросе в Аврорате, подсвечивали каждую морщину на бледных аристократических лицах и каждую нервную дрожь пальцев.       Гермиона вошла последней. Тяжелые створки дверей сомкнулись за её спиной с гулким, фатальным звуком, отсекая путь назад. Её министерский взгляд мгновенно, как стрела, прошил пространство, зацепившись за Эзру Гринграсса — лорд застыл в густой тени мраморной колонны, подобно неподвижной средневековой горгулье, бдительно охраняющей вход в фамильный склеп.       Но настоящим ударом для всех присутствующих стал Скорпиус. Мальчик, облачённый в парадную мантию цвета глубокого изумруда и начищенное серебро, больше не напоминал растерянного подростка, нуждающегося в опеке. В его безупречной осанке, в его неподвижном, холодном взгляде и едва заметном, высокомерном повороте головы отчётливо читалась точно такая же ледяная дистанция, которая всегда служила верным щитом его отцу. Он не просто присутствовал на этом совете — Скорпиус властвовал над стеклянным пространством по неоспоримому праву крови.       Невидимый метроном в голове Гермионы отсчитал: пятьдесят восемь минут. Битва за «Драконов» начиналась в мертвой тишине, которую нарушал лишь тихий шелест её темно-зеленого пиджака. — Мы начинаем, — произнесла Гермиона, и её голос, усиленный акустикой зала, прозвучал как удар меча о щит.       Люциус Малфой поднялся с места медленно, с той изысканной грацией, которая свойственна Малфоям. Он не опирался на стол — он возвышался над ним, а его пальцы, унизанные перстнями, едва касались серебряного набалдашника трости. В Стеклянном зале, залитом безжалостным светом, его голос зазвучал не как речь бизнесмена, а как поминальная молитва, пропитанная ядом. — Дамы и господа, друзья моего сына, — начал он, и в его интонациях послышалась та самая «надтреснутая» нота, которую он годами оттачивал для публичных выступлений. — Последние несколько дней стали для меня, как для отца, суровым, поистине сокрушительным испытанием. Густая тьма неизвестности — самое страшное, невыносимое проклятие для родительского сердца. Когда Драко… исчез в том чудовищном, подозрительно своевременном вихре событий в Косом переулке, я физически чувствовал, как само сердце моего древнего рода перестаёт биться.       Он сделал паузу, опустив глаза, словно борясь с подступившими чувствами. Несколько акционеров сочувственно закивали, завороженные этой безупречной игрой. — Однако к моему бесконечному облегчению, благодаря неоценимой — хоть и несколько избыточной в своей патологической, параноидальной секретности работе Министерства, я наконец-то узнал горькую истину. Мой сын жив. В данную секунду он находится под надзором в Больнице Святого Мунго. Но позвольте мне, господа, задать один-единственный вопрос, который не даёт мне спать по ночам: как могло случиться, что взрыв хрономагии столь разрушительной силы произошёл именно в тот момент, когда мой сын Драко начал задавать нашему глубокоуважаемому Министерству… весьма неудобные, острые вопросы? Люциус медленно перевёл свой леденящий взгляд на Гермиону, и на мгновение в глубине его зрачков блеснула безжалостная сталь, не имеющая абсолютно ничего общего с провозглашённой отцовской любовью. — Странная, пугающая случайность, не находите, Министр? К сожалению, состояние Драко сейчас крайне тяжелое. Он не может мыслить и, что важнее всего, не может защитить то, что строил годами от тех, кто, возможно, инициировал этот «несчастный случай», чтобы наложить руку на его капитал.       Он обвел зал величественным жестом, и его голос окреп, становясь властным. — Именно поэтому я стою перед вами. Как отец, я не могу позволить наследию сына превратиться в пыль или стать разменной монетой в руках бюрократов, чьи методы устранения оппонентов вызывают столько… дискуссий. Я готов взять на себя это бремя. Я стану его волей, пока — Мерлин, даруй нам это чудо! — он не поправится. Это мой долг перед кровью. И я уверен, что никто из присутствующих не усомнится: в руках патриарха рода Малфой активы Драко будут в абсолютной безопасности от любых министерских посягательств.       Люциус сел. В наступившей тишине маятник в голове Гермионы отсчитал: пятьдесят две минуты.       Лорд Эзра Гринграсс не стал подниматься со своего места. Он остался сидеть, небрежно и свободно откинувшись на высокую спинку резного кресла, и этот обманчивый жест расслабленной, вековой уверенности подействовал на притихших акционеров куда сильнее, чем весь театральный, драматический подъем Люциуса. Эзра терпеливо переждал, пока фальшивое эхо «отцовской любви» Малфоя окончательно растворится в прозрачных стеклянных сводах купола, и лишь тогда нарушил тишину — заговорил негромко, но с такой сокрушительной, весомой плотностью звука, что каждое его слово казалось тяжелым ударом оникса по мрамору. — Как поэтично, Люциус, — Эзра едва заметно усмехнулся, и эта улыбка была холоднее, чем иней на стенах оранжереи. Твоя внезапная трогательная забота о сыне так же безупречна, как и твоя избирательная память. Ты сейчас так красноречиво и долго рассуждал здесь о «сердце рода», но почему-то в своей пламенной речи напрочь забыл упомянуть, что у Драко есть не только престарелый отец. У него есть сын. Законный наследник, который в эту самую минуту сидит по правую руку от меня.       Он медленно перевел взгляд на акционеров, и те инстинктивно выпрямились под этим ледяным давлением. — Мы все здесь люди дела. Давайте оставим сентиментальность и предположения для «Ежедневного пророка». Люциус предлагает вам «бремя», но я предлагаю вам закон. Согласно параграфу двести двенадцать сурового устава холдинга «Basilisk», в случае официально подтвержденной недееспособности действующего главы, приоритет в управлении компанией безоговорочно отдается вовсе не «старшему по крови» патриарху. Он отдается либо супруге либо регенту, выбранному чрезвычайным советом акционеров исключительно для защиты юридических и финансовых интересов несовершеннолетнего наследника.       Эзра сделал гроссмейстерскую паузу, и в наступившей мёртвой тишине зала стало отчетливо слышно, как на пределе сил гудит и вибрирует древняя магия защитных барьеров. — Скорпиус Гиперион Малфой — единственный и полноправный владелец всего будущего этой компании. И он, пользуясь своим священным правом наследника, уже выбрал себе законного представителя. Я официально выдвигаю свою кандидатуру на пост временного регента холдинга.       С сухим шуршанием он бросил на зеркальную поверхность стола увесистую, скрепленную печатями папку с гербом рода Гринграсс. — Люциус говорит о «безопасности активов». Я же говорю о праве матери. Астория Гринграсс внесла в этот холдинг не только приданое, но и свою жизнь. Я здесь не для того, чтобы «заботиться» о бизнесе. Я здесь для того, чтобы убедиться: пока Драко без сознания борется за жизнь в Мунго, его великая империя не будет цинично растащена на куски под лицемерной маской «семейного долга». У Гринграссов очень длинная память и еще более длинные, острые шипы. И сегодня мы переступили порог этого зала, чтобы вернуть себе право голоса, которое Люциус Малфой слишком долго и опрометчиво считал своей личной собственностью. Эзра посмотрел на Люциуса в упор, и в этом взгляде был неприкрытый вызов. — Выбор прост: либо вы доверяете человеку, который своими амбициями привел собственную семью к полному краху и позору, либо вы доверяете Гринграссам, которые сумели сохранить безупречную чистоту имени и колоссальный капитал, пока другие фанатично играли в Темных Лордов. Сорок пять минут.       Битва двух титанов аристократии началась, и теперь каждое слово акционеров было на вес золота.       Стеклянный зал замер, когда в его центр медленно выплыла Чаша Справедливости — древний артефакт из дымчатого кварца, предназначенный для принятия судьбоносных решений в Совете директоров. Её стенки мерцали изнутри холодным белоснежным свечением. — Голосование открыто, — возвестила Гермиона, и её чистый, размеренный голос прозвучал под прозрачными сводами как чёткий удар невидимого метронома. Сорок две минуты. Невидимые кандалы хроно-связи на её груди отозвались глухим, предостерегающим покалыванием. Акционеры один за другим начали подниматься со своих мест. Дальнейшая процедура была полностью лишена слов, но до краёв полна тяжёлого, почти осязаемого смысла: каждый присутствующий должен был собственноручно начертать на пергаменте имя выбранного им кандидата и безмолвно бросить его в пульсирующее нутро кварцевого кубка.       Клочки бумаги падали на дно Чаши Справедливости, словно камни, летящие в бездонный колодец. Тишина Стеклянного зала теперь была заполнена пульсирующим светом магического подсчета, и этот свет был беспощаден.       Первой к Чаше подошла Анелия Скримджер. Её черная мантия шуршала по зеркальному полу, как крылья ворона. Она не смотрела на Люциуса, хотя тот сверлил её взглядом, полным ядовитого ожидания. Анелия коротким, резким жестом бросила пергамент. Мерцание было синим — цвет закона. Она выбрала Эзру.       Следом поднялся Корнелиус Торн. Он выглядел нервным, постоянно поправляя манжету. Его рука слегка дрогнула, когда он опустил листок. Красное свечение окутало чашу.       Эзра Гринграсс, до этого момента сохранявший маску античного спокойствия, заметно вздрогнул. Его пальцы, сжимающие ониксовый набалдашник трости, побелели от напряжения. Он резко повернул голову к Гермионе, и в его ледяных глазах промелькнула искра подлинного, почти панического недоумения. Люциус же встретил этот свет с выражением глубочайшего, почти религиозного удовлетворения. Гермиона даже не шелохнулась. Багровое зарево, затопившее зал, отразилось в её глазах, но не вызвало в них и тени страха. Она сидела идеально прямо, её плечи были развернуты, а лицо оставалось непроницаемым, словно отлитым из того же холодного стекла, окружавшее зал заседаний.       Крэбб-старший, тучный и потный, почти вбежал к кубку, бросая имя Малфоя так, словно спасал собственную жизнь. Свечение стало багровым — цветом «старой крови». Его примеру последовали еще несколько мелких акционеров, запуганных Люциусом накануне. Зал разделился. Багровый и лазурный свет плясали на прозрачных стенах, отражаясь в панораме Лондона.       Следом, медленно и вальяжно, поднялся Теодор Нотт. Он остановился между Люциусом и Скорпиусом, заставляя всех затаить дыхание. Тео посмотрел на Люциуса — с иронией, а затем на Скорпиуса — с глубокой, скрытой печалью. — Память — дорогая вещь, Люциус, — негромко произнес Нотт. — Но наше будущее… будущее стоит гораздо дороже.       Он опустил пергамент. Кубок на мгновение затих, а затем Ослепительно-лазурный свет, вырвавшийся из кубка после выбора Теодора, заполнил стеклянное пространство, на мгновение стерев багровые тени Люциуса.       Гермиона видела, как Нотт вернулся на свое место, не удостоив Малфоя-старшего даже взглядом. Лазурное сияние все еще пульсировало в воздухе, когда пришло время финальных голосов.       Гермиона Грейнджер поднялась первой. Она не шла к кубку — она шествовала, и её темно-зеленый пиджак в этом свете казался почти черным. Она опустила свой пергамент с таким видом, будто подписывала смертный приговор старому режиму. Лазурный свет вспыхнул с новой силой, холодный и чистый.       Люциус Малфой поднялся с места — не как проигравший, а как триумфатор, который уже чувствует вкус крови на губах. Он не просто понимал математику зала, он сам её написал.       В его распоряжении были не только верные штыки старой гвардии, но и те самые 1,4%, которые он методично вырывал у мелких акционеров последние бессонные ночи. Это был его личный симметричный ответ Гермионе, её зеркальное отражение: на каждое её усилие он отвечал двойным ударом.       Он бросил свой пергамент в чашу, и багровый всполох — густой, ядовитый и торжествующий — затопил пространство. Этот свет не просто смешивался с лазурью, он стремился подавить её, превращая зал в арену для фиолетовых сумерек.       За Эзрой наблюдали в абсолютной, звенящей тишине. Он поднялся — медленно, с той монументальной величественностью, которую невозможно приобрести, с ней можно только родиться. Его движения были скупыми и выверенными, лишенными малейшей суеты.       Он шел к кубку гордо, с идеально прямой спиной, хотя внутри него, под слоями аристократического самообладания, билось глухое осознание: математика Люциуса победила. Эзра Гринграсс, старый лис и политический тяжеловес, понимал, что этот раунд проигран в сухих цифрах. Но он не позволил себе ни единого жеста поражения.       Стук его трости о зеркальный пол звучал как метроном, безжалостно отсчитывающий последние минуты старого мира. Он не смотрел на кубок. Его взгляд был прикован к Люциусу — в этом взоре кипела вековая, концентрированная ярость обманутого и оскорбленного рода. Это был взгляд человека, который готов пойти ко дну, но только вместе со своим врагом. Эзра опустил пергамент в чашу.       Свет в зале мгновенно изменился. Он стал невыносимо ярким, небесно-голубым, почти ослепляющим. Эта лазурная волна с яростью шторма ударила в багровые тени Люциуса, вытесняя остатки красного свечения в самые дальние, пыльные углы зала. На несколько мгновений Эзра превратил свой проигрыш в визуальный триумф, заставив стеклянный купол вибрировать от мощи своего присутствия. Он вернулся на место, так и не отведя глаз от Люциуса       Малфой старший оперся на серебряный набалдашник трости, и на его губах застыла та самая улыбка, от которой у врагов Малфоев веками холодело внутри. — Вы достаточно хорошо умеете считать, госпожа Министр, или вам всё же требуется моя скромная помощь с элементарной арифметикой? — его вкрадчивый голос, теперь полностью лишённый даже намёка на фальшивую отцовскую скорбь, зазвучал под стеклянным куполом с режущей остротой. — Должен прилюдно признать: ваши судорожные, хаотичные попытки наспех скупить копеечные доли у мелких перепуганных лавочников Косого переулка, вытряхивая ради этого личные сбережения из сейфов Гринготтса до последнего несчастного кната, вызвали у меня лишь… мимолётную жалость.       Он сделал паузу, смакуя момент, и в его взгляде промелькнуло ледяное презрение. — Продавать свои книжные лавки ради несчастных одного и четырех десятых процента? Неужели вам действительно так отчаянно захотелось поиграть не в привычную для вас министерскую бумажную волокиту, а в реальное золото и большую власть? Боюсь, вы всё ещё слишком малы для этой песочницы. На вашем месте я бы поберег эти крохи для семейства Уизли. Насколько мне известно, оно в последнее время… стремительно редеет на здоровых членов. Должен признать, Ваше упорство возможно заслуживает похвалы для первого раза, но я считаю лучше.       Он обвел присутствующих взглядом хозяина положения, и цифры выстроились в его голове безупречным строем: Личный пакет (с учетом перекупленных долей): 7,4% Крэбб: 5,4% Торн: 5% Аббот: 3% Яксли: 3% Розье, Трэверс и Хробус: суммарные 1,6% — Двадцать пять целых и четыре десятых процента голосов, — Люциус жёстко чеканил каждое число, буквально пережёвывая и смакуя победные цифры. — Это не просто большинство от свободных акций, господа. Это окончательный, не подлежащий обжалованию приговор вашему вопиющему дилетантству.       Его самодовольство было осязаемым, как физическая преграда. Он уже видел себя полноправным регентом, хозяином этой империи, пока Чаша Справедливости в центре стола не начала свою финальную трансформацию.       Дымчатый кварц старинного артефакта лихорадочно запереливался. Кубок словно захлебнулся, то багровея под натиском яростного свечения Люциуса, то испуганно вспыхивая робкой лазурной голубизной Эзры Гринграсса. На одно короткое мгновение замершему залу показалось, что тяжёлый, зловещий багрянец «старой крови» вот-вот окончательно поглотит стекло, навеки запечатав триумф Малфоя-старшего. Но внезапно Чаша Справедливости содрогнулась от мощного внутреннего толчка. В её недрах, прямо посреди пергаментных обрезков, начал стремительно зарождаться ослепительный огонь истины. Сперва он казался белым, слабым и зыбким, но уже через секунду Чаша яростно вспыхнула ярким, уверенным и сокрушительным Лазурным пламенем. Люциус непроизвольно зажмурился, отшатнувшись назад. Ослепительный, чистый столб лазурного света с гулким свистом ударил высоко вверх, прямо в прозрачные грани купола, не оставляя присутствующим ни единого пространства для сомнений. Закон и Скорпиус победили. — Арифметика — наука чрезвычайно точная, мистер Малфой, — спокойно отозвалась Гермиона, и её пальцы коснулись броши на лацкане ее пиджака. — Жаль только, что вы забыли простую истину: цифрам свойственно меняться, если за ними стоят люди.       Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как тишина в зале становится вакуумной. — Скажем, вы заходите в цветочную лавку, — продолжила она, и в её голосе зазвучал металл. — Вы используете угрозы и шантаж, чтобы заставить владельца отдать вам голос. В обмен вы даете Непреложный обет: не трогать ни один цветок в его бизнесе, не вредить ни его родственникам, ни лично ему, ни самостоятельно, ни через других лиц. И он исполняет обещание. Цветочник отдает свой голос, Люциус. Жаль только, что этот голос оказывается очень тихим и хрупким как стебель цветка — всего один процент.       Гермиона едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была холоднее, чем иней на стеклах купола. — Остальные четыре процента акций мистер Торн совершенно случайно оставил в моём букинистическом магазине, — её голос, ровный и кристально чистый, безжалостно разрезал тишину зала. — Заложенными в качестве закладки в старинную книгу под названием «Справедливость и честность».       Гермиона неотрывно смотрела, как в расширившихся зрачках Люциуса медленно, капля за каплей отражается страшное, парализующее осознание того, что именно только что провернула с ним эта «гриффиндорская девочка» в строгом костюме цвета слизеринских знамён. Он искал в ней мораль, а нашел чистую, хирургическую беспощадность.       В тени мраморной колонны лорд Эзра Гринграсс почувствовал, как по его спине пробежал ощутимый леденящий холодок. До умудрённого годами аристократа вдруг дошло: Гермиона Грейнджер в этой новой, пугающей ипостаси была куда опаснее и страшнее Люциуса. Она не просто играла по сложным правилам старого чистокровного мира — она хладнокровно взламывала их изнутри, оставаясь при этом безупречно, стерильно чистой перед лицом министерского закона. Эзра был искренне, глубоко рад, что эта сокрушительная сила сейчас стоит на его стороне. Ибо то была сила новой эпохи, с которой магической Британии оставалось либо безоговорочно считаться, либо покорно пасть перед ней на колени.       Скорпиус, наблюдавший за этим крахом деда, медленно выдохнул. Парализующее оцепенение последних дней окончательно спало с его плеч. Главная битва за его будущее была завершена, и она была выиграна не банальным перевесом сухих цифр, а непреклонной волей женщины, которая ради него пошла на то, чего от неё никто во всем мире не ожидал.       Чаша Справедливости в самом центре зеркального стола в последний раз глухо содрогнулась, впитав финальный расклад сил, и окончательно замерла, до самых краёв заливая притихший зал ровным, величественным лазурным сиянием триумфа Гринграссов. Двадцать шесть минут. — На основании непреложного магического подсчёта, — Гермиона поднялась, и её голос зазвучал как приговор, — временным Регентом ювелирного холдинга «Basilisk» официально назначен лорд Эзра Гринграсс.       Гермиона смотрела на Люциуса, ожидая вспышки ярости, но он лишь молча, с пугающей аристократической грацией, поднял трость. В его поблекших глазах не было позорного поражения — там застыла ледяная бездна человека, который осознал истинную мощь своего противника. Он не проронил ни единого слова. Но за этим мёртвым молчанием уже скрывалась лихорадочная, изощрённая работа ума. Люциус не умел проигрывать — он умел отступать, чтобы перегруппировать силы.       Сохраняя безупречную, гордую осанку, Люциус Малфой медленно развернулся и покинул зал заседаний. Сухой, чёткий стук его шагов по зеркальному полу гулким эхом отражался от стеклянных стен купола, пока тяжёлые двери с глухим хлопком не закрылись, навсегда отсекая его от мира «Драконов».       Гермиона чувствовала, как невидимый счетчик в голове бьет набатом: двадцать одна минута. Ошибка в расчетах теперь могла стоить ей дома. Она быстро подошла к Эзре, который всё еще не сводил с неё изучающего взгляда. — Любите шахматы, Гермиона? — негромко спросил лорд Эзра, чуть переведя вес на свою ониксовую трость. — Нет, — отрезала она, и её голос прозвучал сухо, отрывисто и по-министерски деловито. — Садоводство мне куда больше по душе. Там, если приложить усилия, на месте вырванных гнилых растений и сорняков всегда можно вырастить прекрасный, жизнеспособный сад. А волшебные шахматы… это бесконечный, бессмысленный круг. Каждый раз, когда ты побеждаешь, игра неизбежно заканчивается, и приходится начинать всё с нуля, заново расставляя бездушные фигуры для нового сражения. К тому же, — Гермиона на мгновение зажмурилась от пульсации в висках, — после партии все они — и надменные короли, и беззащитные пешки — всё равно покорно ложатся в одну тесную, темную коробку. И ради этого финала тратится слишком много времени. А оно сейчас слишком дорого для меня.       Эзра едва заметно склонил свою серебряную голову, и в его ледяных серых глазах промелькнула искра подлинного, глубокого понимания. — Время — это единственная валюта, которую Гринграссы ценят выше золота, Министр. И я вижу по вашему взгляду… ваш кошелек почти пуст. Невидимый счетчик в её голове отсчитал: девять минут. Она подошла к Скорпиусу и властно положила руку ему на плечо, пресекая любые попытки Эзры затянуть прощание. — Нам пора, Скорпиус, — произнесла она, и в её голосе зазвучали тёплые, домашние нотки, так странно резонировавшие со стеклянными стенами зала. — Роуз, скорее всего, уже накрыла стол. Будет крайне невежливо заставлять её ждать, тебе не кажется?       Скорпиус на мгновение замер, поражённый этой резкой сменой декораций: от битвы за миллионы и власть — к домашнему ужину. Он едва заметно улыбнулся и кивнул, делая шаг вслед за ней.       У самого выхода, там, где прозрачные стены смыкались с массивным камнем коридоров, Гермиона на мгновение замерла. Она обернулась через плечо и улыбнулась. И в этой улыбке не было радости — только чистое торжество силы. — Удачного правления, Эзра, — бросила она. — Постарайтесь не прополоть лишнего в своём новом саду.       Не дожидаясь ответа, она шагнула в сторону камина. Зеленое пламя взметнулось вверх, жадно слизывая очертания её темно-зеленого пиджака и серебряной броши с терновником.