Временная сладость

      Когда Гермиона и Драко переступили порог Грейстоуна после шума платформы девять и три четверти, величественная тишина поместья мгновенно окутала их, точно тяжелый дорогой бархат. На мраморном крыльце, почти полностью сливаясь с густыми тенями широкого дверного проема, их терпеливо дожидался домашний эльф. В его тонких, дрожащих ручках покоился длинный лакированный футляр, туго перевязанный шелковой лентой цвета драконьей крови. — Господин Драко, ваша доставка, — пропищал эльф, склонившись в глубоком поклоне. — Господин Имин с величайшей благодарностью прислал её вам. Здесь всё в точности так, как вы просили, господин. Драко, чьи тонкие губы тут же тронула торжествующая и одновременно предвкушающая улыбка, небрежно принял посылку. Он не стал срывать печати прямо на пороге, а стремительно прошел вглубь залитого мягким светом холла, увлекая Гермиону за собой. Его серые глаза, обычно холодные и скрытые за стальной броней самообладания, сейчас буквально искрились темным, обволакивающим пламенем, от которого у Гермионы потеплели ладони, а сердце пропустило удар. — Что там, Драко? — Гермиона с искренним любопытством покосилась на загадочную коробку. Через «мост» уже вовсю разливалась густая, горячая волна его малфоевского самодовольства. — О-о-о, моя дорогая супруга, — Драко бережно опустил футляр на столик из темного полированного дерева и медленно, нарочито растягивая удовольствие, потянул за скользкий край шелковой ленты. — Вчера, во время нашей… весьма увлекательной беседы, я вдруг вспомнил об одной маленькой детали. Она никак не связана со мной лично, но я точно знаю, что она заставляет тебя мурлыкать.       Он откинул крышку, и по комнате мгновенно поплыл густой, терпкий аромат лета и сладости. Внутри, на белоснежном шелке, покоились семь крупных, идеально спелых ягод вишни сорта «Черное сердце». Их кожица, почти черная и глянцевая, блестела, словно драгоценные камни, ограненные самой природой. — Драко… — Гермиона невольно ахнула, коснувшись кончиками пальцев прохладной поверхности ягод. — Они же стоят целое состояние. Он сократил расстояние между ними. Его дыхание коснулось её уха, а руки властно, но бережно легли на талию. — Нет, Грейнджер, — прошептал он, и его голос вибрировал от скрытой страсти. — Целое состояние стоишь ты. А эти ягоды… они лишь жалкое дополнение. Но они — единственное, что достойно касаться твоих губ в этот вечер, прежде чем их коснусь я.       Драко неторопливо извлек из белоснежного шелка одну вишню. Гермиона послушно приоткрыла рот, перехватывая налившуюся ягоду одними лишь губами. Прохладная, туго натянутая глянцевая кожица с тихим треском лопнула, выпуская густой, терпкий, почти пряный сок. Непроизвольный вздох удовольствия эхом разнесся по притихшему холлу Грейстоуна. Гермиона крепко зажмурилась, смакуя невероятную, концентрированную сладость, которая, казалось, мгновенно побежала по венам огненными каплями, согревая ее изнутри. — Драко… — выдохнула она, медленно приоткрыв глаза, в которых зажегся глубокий, влажный блеск. — Ты просто обязан ее попробовать. Это... это великолепно. Она потянулась к лакированному футляру, намереваясь угостить его, но Драко мягко перехватил ее запястье на половине пути к его губам. Его пальцы были обжигающе горячими, а взгляд — невыносимо пристальным, прошивающим насквозь. Он медленно наклонился к ней, сокращая дистанцию до тех пор, пока их дыхание не смешалось. — Великолепнее меня, Грейнджер? — вкрадчиво переспросил он, и в этом вопросе сквозило столько малфоевского собственнического азарта и затаенной, безудержной страсти, что «мост» буквально взвыл от предельного напряжения. От неожиданности рука Гермионы дрогнула, и она сжала вишню чуть сильнее, чем следовало. Тонкая мякоть сдалась, и густой, темно-красный сок, похожий на каплю выдержанного дорого вина, потек по его руке. Он не отвел взгляда. Его глаза, потемневшие от желания, продолжали сверлить её насквозь. А затем он сделал то, чего она никак не ожидала: медленно, не разрывая зрительного контакта, он слизал сок со своей руки. Сделал это так тягуче и порочно, что в комнате мгновенно выгорел весь кислород.       Секунда — и её собственное желание, острое и нестерпимое, смешалось со вкусом вишни у него во рту. Драко притянул её к себе, вжимая в свое тело, и их поцелуй стал продолжением этого ягодного безумия — терпким, сладким и сокрушительным.       Эта ночь в поместье превратилась в тягучее, вишневое марево, где время окончательно перестало существовать, а огромный мир сузился до размеров одной лишь спальни. Когда Драко легко подхватил ее на руки, Гермиона почувствовала, как их магический «мост» превратился в раскаленную добела нить, намертво связавшую их вдохи, выдохи и удары сердец в единый безумный ритм.       Он опустил её на прохладный шелк простыней, но пьянящий аромат ягод не остался в холле — он неотступно следовал за ними, заполняя все пространство спальни. Драко намеренно перенес сюда футляр с остатками «Черного сердца», превращая эту ночь в изысканный, почти священный ритуал. Каждое его прикосновение было насквозь пропитано этой терпкой, дразнящей сладостью. Он покрывал поцелуями её ключицы, оставляя влажные следы, и когда прохладный сок раздавленной ягоды вновь коснулся её нежной кожи, Гермиона судорожно выгнулась, окончательно теряя осязаемую связь с реальностью.       Он наглядно показал, что его умение слизывать сок не ограничивается лишь его собственной ладонью. Его губы и язык с пугающей и одновременно дразнящей точностью ловили каждую каплю с её горячей кожи, заставляя Гермиону трепетать от переполнявших её чувств. Его ласки были жадными, но невероятно искусными — он превратил вкус редкой вишни в прелюдию к чему-то гораздо более глубокому, мощному и первобытному. Волшебный вишневый фейерверк накрывал их с головой, с каждым разом становясь всё ярче, жарче и сильнее. Их магия вырвалась наружу. Перед глазами Гермионы то и дело вспыхивали яркие вишневые искры. В первый раз это случилось, когда Драко коснулся губами её шеи. Во второй — когда его руки собственнически и уверенно скользнули по её бедрам. На четвертый раз, когда комната заполнилась густым, багровым свечением, отражающим неистовый жар их тел, разум Гермионы окончательно сдался. После следующей ослепительной вспышки, когда Драко хрипло прошептал её имя, вкладывая в этот выдох всю свою многолетнюю жажду, она полностью перестала считать время и пространство.       Весь огромный мир за пределами этой кровати попросту перестал существовать. Остался только терпкий вкус «Черного сердца» на их губах, оглушительный стук пульса и ослепительный, чистый свет их общего, сокрушительного экстаза. Древние камни Грейстоуна мелко вибрировали, принимая и впитывая эту колоссальную чистую силу, а сотворенные избытком чувств серебристый горностай и призрачная выдра счастливо сплелись в воздухе над ними, растворяясь в вихре вишневых искр.       Когда первые бледные лучи рассвета начали несмело пробиваться сквозь тяжелые портьеры, окрашивая спальню в нежные, розовато-пепельные тона, Гермиона наконец забылась глубоким, безмятежным сном в его надежных и крепких объятиях. Она всё еще чувствовала на своих губах едва уловимый, дразнящий привкус вишневого сока и ощущала кожей мерное, убаюкивающее биение его сердца.       Последнее, что долетело до ее сознания, прежде чем она окончательно провалилась в мягкую, бархатистую темноту сна, был его хриплый, бесконечно нежный шепот прямо у самого уха: — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер... Я люблю тебя всем сердцем, Гермиона Малфой.       В этом тихом признании, прозвучавшем под сводами засыпающего дома, больше не оставалось места былым сомнениям или мрачным теням военного прошлого. Драко произнес обе эти фамилии вместе, безмолвно объединяя ту отважную девочку, кем она когда-то была, с той удивительной женщиной, кем она стала здесь, рядом с ним. По их «мосту» прокатилась финальная на эту ночь волна абсолютного, умиротворяющего покоя и тепла, подтверждая непреложную истину каждого сказанного им слова.       Грейстоун, казалось, тоже облегченно выдохнул вместе со своими хозяевами, погружаясь в благословенную утреннюю тишину.