Lust for power

      Верхний мир встретил их суетой.       Через день после саммита «Инферно Инкрустед» гудел, как улей: курьеры сновали между этажами, духи-секретари разбирали корреспонденцию, где-то наверху шло совещание, и Геката, едва переступив порог, исчезла в водовороте дел, бросив на ходу, что вернется через час. Танатос отправился в архив – ему нужно было сверить надписи из храма Эриний с текстами, которые удалось скопировать на саммите. Аида задержалась в подземном гараже, отвечая на вызов по планшету – что-то связанное с Элизиумом, судя по ее нахмуренному лицу.       Персефона поднялась в свой кабинет одна.       Она редко пользовалась им – предпочитала работать в Подземном царстве, в библиотеке замка Аиды или в саду, но сегодня ей нужно было место, где можно собраться с мыслями. После вчерашнего вечера мысли разбегались, как ртутные шарики. Гера. Венка на шее. Вспышка воспоминаний – горячих, тошнотворных, чужих. И главное – ощущение, что она не может ни с кем поделиться. Даже с Аидой. Особенно с Аидой.       Она опустилась в кресло и прикрыла глаза. Хаос внутри молчал – пока. Она чувствовала его, как чувствуют затихший вулкан: дышит, живет, ждет. После вчерашнего он словно насытился – или, наоборот, затаился. Что из этого хуже, Персефона не знала.       В дверь постучали.       Она открыла глаза и выпрямилась. На пороге стояла Геката с планшетом в руках и с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.       — Есть новости, — сказала она, проходя и опускаясь в кресло напротив. — Я связалась с контактом Аиды. Тем самым нейтралом, который знает все, что происходит в тени.       — И?       — Он согласился встретиться. Но у него есть условие. — Геката провела пальцем по экрану. — Он хочет, чтобы на встрече присутствовала ты.       Персефона нахмурилась.       — Я? Почему?       — Этого он не объяснил. Возможно, хочет убедиться, что богиня весны действительно участвует в расследовании. Возможно, что-то другое. В любом случае, Аида уже в курсе. Она сказала, что решение за тобой.       Персефона помолчала. После вчерашнего ей хотелось спрятаться, а не идти на встречу с таинственным нейтралом. Но с другой стороны, это был шанс продвинуться в расследовании. И отвлекало от мыслей о Гере.       — Я согласна, — сказала она. — Что за источник?       — Это Гефест, — ответила Геката со скупой усмешкой. — И у него есть информация о Ноже Атаманта, которой нет больше ни у кого.              

***

      Дом Гефеста стоял на окраине Афин – неброский особняк из серого камня, почти сливающийся с небом в утренней дымке. Никаких колонн, никаких золотых украшений – только кованые ворота, увитые плющом, да узкая дорожка, ведущая к массивной дубовой двери. Аида припарковала машину у обочины и заглушила двигатель. Геката и Танатос остались ждать снаружи – они решили, что на первую встречу лучше идти вдвоем, чтобы не создавать впечатление допроса.       Дверь открыл сам Гефест.       Он был именно таким, каким его знали все олимпийцы – широкоплечий, кряжистый, с грубыми чертами лица, словно высеченными из куска базальта. Его руки, покрытые сеткой старых шрамов и мозолей, выглядели так, будто могли согнуть подкову без всякой магии. Одет он был в простой темный костюм, который сидел на нем немного мешковато – Гефест всегда шил одежду сам и предпочитал, чтобы она не стесняла движений. На носу сидели очки в толстой стальной оправе с крошечными линзами, усиливающими зрение для работы с мелкими деталями.       От него пахло металлом, машинным маслом и чем-то еще – тонким, как после грозы. Озоном. Так пахнет только что закаленная сталь.       — Госпожа Аида, — произнес он, и его голос оказался ниже, чем можно было ожидать: глубокий, с легкой хрипотцой, словно он недавно работал в кузнице и надышался дымом. — И госпожа Персефона. Проходите.       Он провел их через короткий коридор в гостиную – просторную, но скромно обставленную комнату с каменными стенами и деревянными балками под потолком. В углу тихо гудела старинная печь, на полках вдоль стен теснились книги и чертежи, а на низком столике у окна стояла наполовину разобранная модель какого-то механизма.       — Прошу, — сказал он, указывая на кресла, и осекся.       На диване, поджав под себя ноги, сидела Афродита.       Персефона замерла на пороге. Она ожидала чего угодно – но не этого. Богиня любви, еще вчера ослеплявшая золотом и розами на саммите, сейчас выглядела так, будто ее застали в самый неподходящий момент. На ней была мягкая домашняя пижама нежно-розового цвета – простая, уютная, с немного потертыми манжетами. Белокурые волосы, наспех собранные в небрежный пучок, уже начали рассыпаться, и несколько прядей упали на лицо. В одной руке она держала керамическую кружку с кофе, а в другой – потрепанный томик в мягкой обложке, заложенный пальцем.       Она подняла глаза от книги, и в первую секунду на ее лице отразилось искреннее, ничем не прикрытое удивление.       — О, — сказала она. Потом перевела взгляд на Гефеста, на гостей, снова на Гефеста. — Ты не сказал, что у нас будут гости.       — Я не знал, — честно ответил Гефест.       Афродита медленно, без суеты, опустила ноги на пол и отложила книгу. На ее щеках проступил легкий румянец – не тот искусственный, что появлялся от комплиментов, а настоящий, теплый, – но она не стала извиняться или убегать. Вместо этого она окинула взглядом вошедших и чуть улыбнулась – уголками губ, почти застенчиво.       — Боюсь, я не в том виде, в каком меня привыкли видеть, — произнесла она, и в ее голосе не было ни кокетства, ни дежурной сладости. Только легкая ирония, направленная на саму себя. — Но, полагаю, вы пришли к моему мужу, а не ко мне. Так что, думаю, переживу.       Она перевела взгляд на Гефеста – и в этом взгляде мелькнуло что-то, чего Персефона не ожидала увидеть между ними: спокойная, устоявшаяся привязанность, лишенная пафоса, но оттого не менее настоящая. Никакой вражды, о которой судачили на Олимпе. Никакой показной холодности. Просто двое, которые давно научились жить под одной крышей.       — Я буду в саду, — сказала Афродита, поднимаясь. Кружка с кофе осталась у нее в руке. Проходя мимо Гефеста, она на секунду коснулась его плеча – легко, почти машинально, – и выскользнула из комнаты, оставив после себя тонкий аромат кофе и лаванды.       Гефест проводил ее взглядом, и на его грубоватом лице мелькнуло что-то почти неуловимое. Затем он повернулся к гостям и указал на кресла:       — Прошу, садитесь. Вы пришли из-за Ножа Атаманта, верно?       — Верно, — ответила Аида, опускаясь в кресло и кладя папку на колени. — Мы знаем, что Нож был уничтожен, но его эманации все еще активны. Они сводят Эриний с ума.       — И вы хотите знать, как их убрать.       — Именно.       Гефест откинулся в кресле и снял очки. Без них его лицо казалось еще более суровым, почти аскетичным. Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил – медленно, взвешенно, словно каждое слово выковывал заново:       — Нож Атаманта – не просто оружие. Это артефакт, который выковал не я. Он был создан задолго до моего рождения – возможно, еще до рождения большинства олимпийцев. Материал, из которого он сделан, – обсидиан, но не простой. Его пропитывали кровью.       — Чьей? — спросила Персефона.       — Первозданной, — ответил Гефест, и его взгляд стал тяжелее. — Кровью кого-то из детей Хаоса. А может, и самого Хаоса. Точнее не скажет никто. Но суть в том, что артефакты такого рода не уничтожаются до конца. Даже если разбить Нож на тысячу осколков, его суть останется в камне, в земле – и в крови того, кто его активировал.       Аида подалась вперед.       — Ты хочешь сказать, что, пока жив тот, кто проводил ритуал, эманации будут активны?       — Именно, — кивнул Гефест. — И не просто активны – они будут расти. Со временем они могут начать влиять не только на Эриний. Нож Атаманта был создан, чтобы карать. Его природа – искажать справедливость, превращать вину в невиновность и наоборот. Если эманации не остановить, они расползутся дальше. Возможно, уже расползаются.       Персефона почувствовала, как где-то в глубине ее сознания шевельнулся Хаос – словно зверь, который услышал знакомый запах. Она заставила себя дышать ровно.       — Значит, нужна жертва? — спросила она. — Кровь того, кто проводил ритуал?       — Да. И не просто кровь – нужно, чтобы она была пролита в том же месте, где активировали Нож. Только тогда эманации схлопнутся.       — Электра, — сказала Аида. — Или...       — Или тот, кто ей помогал, — закончил Гефест. — И, судя по тому, что вы рассказали о до-олимпийском языке на алтаре, это кто-то очень старый. Кто-то, кто знает магию крови на уровне, недоступном большинству богов.       Он замолчал, и по его лицу пробежала тень. Персефона заметила, как его пальцы, лежащие на подлокотнике, чуть сжались.       — Ты знаешь, кто это может быть? — спросила она.       Гефест поднял глаза. В них был холод – тот самый, какой бывает у тех, кто видел слишком много и хотел бы забыть.       — Есть одно имя, — сказал он. — Но я не хочу произносить его, пока не буду уверен. Если я прав, то мы имеем дело с кем-то, кого не видели со времен войны с титанами. С кем-то, кто служил Кроносу. И кто до сих пор жив.       В комнате повисла тишина – густая, как перед грозой.       — Как нам его найти? — спросила Аида.       — Никак, — ответил Гефест. — Он сам найдет вас, если вы подойдете слишком близко. Но я могу дать вам кое-что, что поможет его опознать.       Он поднялся и подошел к одному из стеллажей. Среди книг и чертежей его пальцы нащупали небольшую шкатулку, и он вернулся с ней к столу. Внутри, на бархатной подушечке, лежал осколок – маленький, не больше ногтя, кусочек обсидиана, который, казалось, поглощал свет.       — Это осколок Ножа, — сказал Гефест. — Я нашел его много лет назад, когда изучал артефакты Кроноса. Если вы окажетесь рядом с тем, кто активировал ритуал, осколок засветится. Это все, что я могу дать.       Аида осторожно взяла шкатулку и закрыла крышку.       — Этого достаточно, — сказала она. — Благодарю, Гефест.       Он кивнул, но его лицо оставалось мрачным.       — Будьте осторожны, — произнес он, провожая их до двери. — Тот, кто служил Кроносу, не прощает тех, кто встает у него на пути.       — Мы тоже, — ответила Аида.              

***

      Машина тронулась. Персефона сидела у окна, глядя на проплывающие мимо афинские улицы, но мысли ее были далеко. Осколок в шкатулке, лежащей на коленях у Аиды, казалось, пульсировал даже сквозь дерево – или ей это только чудилось. Хаос внутри нее реагировал на него, как реагирует металл на магнит. Он узнавал эту вещь. И это пугало больше всего.       — Ты в порядке? — спросила Аида.       — Да, — солгала Персефона. — Просто думаю.       Она чувствовала на себе взгляд Аиды – долгий, изучающий, – но не оборачивалась. Не сейчас. После вчерашнего разговора с Герой, после того, что показал ей Хаос, она не могла смотреть Аиде в глаза. Потому что одно дело – знать, что внутри тебя живет тьма. И совсем другое – увидеть, на что эта тьма способна.       Машина въехала в подземный гараж «Инферно Инкрустед». Геката и Танатос, сидевшие впереди, вышли первыми, обмениваясь короткими фразами о дальнейшем плане. Аида задержалась, помогая Персефоне выйти, и ее пальцы на секунду задержались на ее запястье.       — Ты уверена, что в порядке?       — Уверена, — ответила Персефона, встречая наконец ее взгляд. — Правда.       Аида кивнула, но в ее глазах читалось: она не поверила. Однако она не стала давить – просто отпустила ее руку и направилась к лифту. И от этого Персефоне стало еще хуже.       Следующие несколько часов прошли в работе. Команда собралась в кабинете Гекаты: на столе были разложены карты, заметки Танатоса, фотографии храма Эриний и теперь еще шкатулка с осколком. Обсуждали дальнейшие шаги.       — Нужно найти того, кто служил Кроносу, — говорила Геката, расхаживая перед голографической панелью. — Если Гефест прав, и это действительно кто-то из старых сил, то он не просто так помогает Электре. У него есть своя цель.       — Дестабилизация, — произнес Танатос. — Если Эринии перестанут работать, правосудие рухнет. А без правосудия начнется хаос.       При слове «хаос» Персефона вздрогнула – и на этот раз не смогла этого скрыть. Геката заметила, но промолчала.       — Хорошо, — подвела итог Аида. — Танатос, продолжай анализировать надписи. Геката, свяжись с Гермес – возможно, у нее есть доступ к архивам, которые закрыты для нас. А я...       — А ты попробуй заставить Зевса поделиться информацией о войне с титанами, — закончила Геката. — Он единственный, кто сражался с Кроносом лично.       — Я не буду просить Зевса, — холодно ответила Аида. — Я потребую.       Когда все разошлись, Персефона вернулась в свой кабинет. Ей нужно было разобрать бумаги, оставшиеся после саммита, – рутина, которая сейчас казалась почти спасительной. Она села за стол и попыталась сосредоточиться, но мысли снова и снова возвращались к вчерашнему вечеру, к Гере, к венке на ее шее, к тому, как Хаос внутри нее узнал эту венку.       Она не заметила, как дверь открылась.       — Можно?       Персефона подняла голову. На пороге стояла Аида. Без стука. Без папки с документами, без деловой маски, которая всегда появлялась на ее лице, стоило им оказаться в стенах «Инферно Инкрустед». Она успела переодеться: вместо строгого костюма на ней была простая черная рубашка с закатанными рукавами, открывавшими предплечья. Волосы, распущенные и чуть влажные, спадали на плечи – видимо, она воспользовалась душевой в заднем кабинете. Персефона знала о нем: небольшая комната за фальш-стеной, о существовании которой не догадывались даже старшие духи. Узкая кровать, вешалка для костюмов, маленькая душевая кабина – вот и все убранство. Аида никогда не говорила о нем вслух, но Персефона знала: если Владычица исчезает за этой дверью, значит, день был долгим, а ночь будет еще длиннее.       Но сейчас Аида стояла не в своем кабинете. Она стояла в ее кабинете. И это было... странно.       — Ты сегодня сама не своя, — сказала Аида, закрывая за собой дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко в тишине. — Я вижу это с самого утра. Что случилось?       Персефона выпрямилась в кресле. Ее взгляд метнулся к двери, потом снова к Аиде.       — Ничего, — ответила она. — Просто устала.       — Ты уже говорила это. — Аида шагнула ближе. — И я тебе не поверила.       — Аида... — Персефона оглянулась на дверь. — Мы в офисе. Сюда может кто угодно зайти. Геката, Танатос, духи-секретари...       — Дверь заперта.       — Ты никогда не приходила ко мне в кабинет. — Персефона смотрела на нее с чем-то средним между удивлением и тревогой. — За все время – ни разу. Ты всегда говорила, что на работе мы коллеги.       — Говорила, — согласилась Аида. Она стояла теперь совсем близко — Персефона чувствовала запах лаванды и грозы, тот самый, что запомнила с их первой ночи в покоях Аиды. — Но сегодня ты смотришь на меня так, будто боишься. И я не могу просто пройти мимо.       — Я не боюсь.       — Боишься. — Аида опустилась на край стола, и теперь их лица были на одном уровне. — Не меня. Того, что внутри тебя.       Персефона хотела ответить что-то резкое, но слова застряли в горле. Потому что Аида была права. Потому что она действительно боялась – не Аиды, а того, что Хаос показал ей вчера. Того, на что она была способна в альтернативной реальности. И того, что Аида, узнав об этом, отшатнется.       — Я не могу тебе рассказать, — прошептала она. — Пока не могу.       — Я знаю. — Аида не двинулась с места, не сократила дистанцию, не попыталась коснуться. Просто смотрела – спокойно, терпеливо, как смотрят на море, ожидая, когда утихнет шторм. — И я не буду спрашивать. Но я здесь. И я никуда не уйду.       — Ты рискуешь, — сказала Персефона. — Если кто-то узнает, что ты была здесь...       — Мне все равно.       — Тебе никогда не было все равно. Ты строила эту стену годами. А теперь ломаешь ее сама.       — Может быть. — Аида наконец протянула руку и коснулась ее щеки. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Персефона вздрогнула, как от электрического разряда. — Может быть, эта стена больше не нужна.       Персефона прикрыла глаза. Дышать стало трудно – не от страха, а от того, как сильно она хотела этого прикосновения. Как сильно она хотела, чтобы Аида осталась здесь, несмотря на все правила, несмотря на офис, несмотря на Гекату, которая могла постучать в любую минуту.       — Если кто-то войдет... — начала она.       — Никто не войдет, — ответила Аида. — Я заперла дверь. И Геката знает, что я здесь. Она не станет мешать.       — Ты сказала Гекате?       — Она и так все поняла. Ты забыла любовь моя, – от Гекаты нельзя ничего скрыть.       Персефона открыла глаза. Аида смотрела на нее – и в этом взгляде не было ни намека на деловую маску. Только нежность. Только желание. Только та самая уязвимость, которую она никогда не позволяла себе на людях.       — Ты хочешь, чтобы я ушла? — тихо спросила Аида.       — Нет, — выдохнула Персефона. — Останься.       Тогда Аида осталась, она наклонилась и поцеловала ее – не спеша, не набрасываясь, а словно пробуя на вкус. Их губы встретились, и напряжение последних дней наконец дало трещину. Персефона ответила на поцелуй с той же жадностью, с какой измученный жаждой путник припадает к воде. Она запустила пальцы в еще влажные волосы Аиды и притянула ее ближе – так близко, что между их телами не осталось воздуха.       — Ты даже не представляешь, — прошептала Аида, отрываясь на секунду, чтобы перевести дыхание. Ее губы скользнули по скуле Персефоны, по шее, по ключице. — Как сильно я хочу тебя. Все еще. Как в первый раз.       — Тогда не останавливайся, — ответила Персефона.       И Аида не остановилась.       Она подхватила Персефону со стула и усадила на край стола – не грубо, но властно, так, что у Персефоны перехватило дыхание. Бумаги, которые она разбирала весь день, с шорохом полетели на пол, но ни одна из них этого не заметила. В мире не осталось ничего, кроме рук Аиды, скользнувших под блузку, и ее губ, прокладывающих дорожку от ключицы к плечу.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? — прошептала Аида, и ее голос был низким, гортанным, почти рычанием. — Весь день я смотрела на тебя и не могла ни прикоснуться, ни подать виду. А ты сидела напротив и даже не догадывалась.       — Догадывалась, — выдохнула Персефона, откидывая голову назад и позволяя Аиде стянуть блузку с плеч. — Потому что сама чувствовала то же самое.       — Тогда почему молчала?       — Потому что ты установила правила.       — К черту правила.       Аида припала губами к ее шее – туда, где бился пульс, частый и неровный. Персефона застонала, и этот звук, сорвавшийся помимо воли, заставил Аиду улыбнуться прямо в поцелуе. Ее пальцы уже расстегивали застежку бюстгальтера – медленно, дразняще, и когда ткань соскользнула вниз, Аида на секунду замерла, просто глядя.       — Ты прекрасна, — сказала она. Не как комплимент. Как констатацию факта. — Каждый раз, когда я вижу тебя такой, я забываю, как дышать.       — Тогда не дыши, — ответила Персефона и притянула ее к себе.       Их губы встретились – на этот раз жестче, требовательнее. Это был не тот поцелуй, которым обмениваются у алтаря или в тишине спальни. Это был поцелуй, в котором смешались голод, разлука, страх, нежность и желание, копившееся весь день, всю неделю, всю их жизнь до встречи. Язык Аиды скользнул в рот Персефоны, и та ответила с той же яростной жадностью, запуская пальцы в ее влажные волосы и притягивая ближе, еще ближе – пока между их телами не осталось ни миллиметра.       Руки Аиды не теряли времени. Они скользнули вниз по спине Персефоны, обвели талию, сжали бедра, заставив Персефону выгнуться навстречу. Пальцы подцепили край юбки и потянули вверх, собирая ткань в складки. Персефона помогла ей – приподнялась, позволяя стянуть юбку совсем, и осталась сидеть на столе в одном лишь кружевном белье, которое Аида оглядела с таким откровенным восхищением, что Персефона покраснела.       — Это новое? — спросила Аида, касаясь пальцем кружевного края.       — Геката основательно подошла к выбору моего гардероба.       — Я должна поблагодарить Гекату.       Она наклонилась и поцеловала Персефону в живот – чуть выше пупка, там, где кожа была особенно чувствительной. Персефона вздрогнула и вцепилась пальцами в край стола. Аида продолжала: ее губы прокладывали дорожку все ниже и ниже, пока не коснулись кружева. Она не стала снимать белье сразу – вместо этого поцеловала сквозь ткань, туда, где жар был сильнее всего, и Персефона застонала громче, чем собиралась.       — Тише, — напомнила Аида, поднимая голову. Ее глаза, темные и глубокие, смотрели на Персефону снизу вверх, и в этом взгляде было столько желания, что у Персефоны перехватило горло. — Мы в офисе.       — Тогда заставь меня молчать.       Аида усмехнулась и стянула белье одним плавным движением. Ее ладони легли на бедра Персефоны, разводя их в стороны, и Персефона откинулась на локтях, запрокинув голову. Она чувствовала себя выставленной напоказ, уязвимой, но в то же время невероятно желанной, особенно когда Аида замерла на секунду, просто глядя на нее, и в этом взгляде не было ничего, кроме обожания.       — Ты даже не представляешь, — повторила Аида, и на этот раз ее голос дрогнул, — как сильно я тебя хочу.       — Представляю, — ответила Персефона. — Потому что чувствую то же самое. А теперь перестань говорить.       Губы Аиды накрыли Персефону там, где жар был сильнее всего. Первый же поцелуй вырвал у Персефоны стон, который она попыталась заглушить, закусив губу. Но Аида не дала ей сдержаться: ее язык двигался медленно, дразняще, обводя круги, которые заставляли Персефону выгибаться и хвататься за край стола так, что костяшки побелели.       — Аида... — выдохнула она. — Аида, я...       — Я знаю, — ответила Аида, не отрываясь. — Не сдерживайся.       И Персефона не сдержалась. Волна накрыла ее – горячая, ослепляющая, сметающая все на своем пути. Она вскрикнула, и этот крик, приглушенный ее собственной ладонью, эхом разнесся по кабинету. Аида не останавливалась, проводя ее через каждую секунду этого наслаждения, пока Персефона не обмякла, тяжело дыша и чувствуя, как мир медленно возвращается на место.       Но Аида не дала ей отдышаться.       Она поднялась – плавно, как хищница, – и поцеловала Персефону. Та почувствовала на ее губах собственный вкус, и это было настолько интимно, настолько лично, что внутри снова загорелся огонь.       — Теперь моя очередь, — сказала Персефона, и в ее голосе появилась та самая властная нотка, которая всегда удивляла Аиду.       Она спрыгнула со стола – ноги все еще дрожали, но ей было все равно – и развернула Аиду, прижимая ее спиной к столу. Пальцы Персефоны нашли пуговицы на рубашке и начали расстегивать их одну за другой, но ей не хватило терпения. Она просто потянула ткань в стороны, и пуговицы с тихим стуком разлетелись по полу.       — Я любила эту рубашку, — заметила Аида.       — Я куплю тебе новую.       Персефона стянула рубашку с плеч Аиды и на секунду замерла. Даже после всего, что между ними было, она не уставала любоваться ею: бледная кожа, тонкая сетка шрамов, сильные плечи, узкая талия. Ее женщина. Ее Владычица. Ее.       Она наклонилась и поцеловала Аиду в шею – туда, где бился пульс. Аида застонала – тихо, сдавленно, и этот звук был лучшей наградой. Персефона продолжила: губы скользнули ниже, к ключице, к груди. Она обвела языком сосок, чувствуя, как он твердеет, и Аида выгнулась навстречу, впиваясь пальцами в край стола.       — Ты дразнишь меня, — выдохнула она.       — Да, — согласилась Персефона. — И тебе это нравится.       Она опустилась на колени. Ее пальцы расстегнули брюки Аиды, стянули их вниз вместе с бельем. Аида переступила через упавшую ткань и осталась стоять перед ней – обнаженная, прекрасная, тяжело дышащая. Персефона посмотрела на нее снизу вверх, и в этом взгляде было столько обожания, что Аида на секунду прикрыла глаза.       — Иди ко мне, — прошептала Персефона.       Она притянула Аиду к себе и припала губами к самому центру ее жара. Аида застонала – на этот раз громче, забыв о том, что они в офисе, забыв обо всем на свете, кроме губ и языка Персефоны, которые двигались в совершенном, сводящем с ума ритме. Рука Аиды легла на затылок Персефоны – не направляя, а просто удерживая, словно боясь, что она исчезнет.       — Персефона... — Ее голос сорвался. — Я...       — Да, — ответила Персефона, не отрываясь. — Сейчас.       И Аида разбилась. Ее тело выгнулось дугой, пальцы сжали волосы Персефоны, и крик, сорвавшийся с ее губ, был самым прекрасным звуком, который Персефона когда-либо слышала.       Позже – на несколько минут или на несколько часов позже, время в тот момент не имело значения – они лежали на полу, на ворохе сброшенной одежды и разбросанных бумаг. Персефона устроила голову на плече Аиды, и ее пальцы рассеянно очерчивали старый шрам на ее ребрах – тот самый, о котором она так и не спросила.       — Это было... — начала Персефона.       — Непрофессионально? — подсказала Аида. В ее голосе слышалась улыбка.       — Я хотела сказать «великолепно». Но и непрофессионально – тоже.       — Ты убедишь совет уволить меня?       — Обязательно. Сразу после того, как мы закончим расследование.       Аида тихо рассмеялась. Персефона чувствовала, как ее грудная клетка поднимается и опускается в такт смеху, и от этого внутри разливалось тепло. Тьма, которая мучила ее весь день, отступила – не исчезла совсем, но ушла на задний план, убаюканная близостью.       — Спасибо, — сказала Персефона тихо.       — За что?       — За то, что пришла. За то, что не стала ждать, пока я сама справлюсь.       Аида повернула голову и поцеловала ее в лоб.       — Я всегда буду приходить. Даже когда ты не зовешь.       Они полежали еще немного, прежде чем реальность напомнила о себе: где-то в коридоре послышались шаги, и Персефона резко села, прижимая рубашку к груди. Аида, напротив, поднялась медленно, с грацией, которая казалась почти оскорбительной в такой момент.       — Не волнуйся, — сказала она, натягивая брюки. — Это, скорее всего, Геката. Она не войдет.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что она умнее, чем кажется. И потому что я предупредила ее.       Персефона уставилась на нее.       — Ты предупредила Гекату? О том, что...       — Я сказала: «Мне нужно поговорить с женой наедине». Она все поняла.       — О боги. — Персефона закрыла лицо руками. — Теперь она будет смотреть на меня этим своим взглядом.       — Каким взглядом?       — Таким, будто знает что-то, чего не знаю я.       — Она всегда так смотрит, — резонно заметила Аида. — Это ее обычное выражение лица.       Персефона не выдержала и рассмеялась. Напряжение последних дней, страх, тошнотворные воспоминания – все это отступило, вытесненное теплом и облегчением.       — Я люблю тебя, — сказала она. — Ты это знаешь?       — Знаю, — ответила Аида, застегивая рубашку. Несколько пуговиц отсутствовали, но ее это, кажется, не беспокоило. — И я люблю тебя. А теперь одевайся. У нас совещание через полчаса.       — Кстати, — Персефона кивнула на рубашку, — я же обещала купить новую.       — Я запомнила.              

***

      Час спустя они снова сидели в кабинете Гекаты – уже вчетвером. Аида, как ни в чем не бывало, просматривала заметки Танатоса. Персефона старалась не смотреть на нее слишком часто – и, судя по тому, как Геката хмыкнула, входя в кабинет, ей это не совсем удавалось.       — Есть новости, — объявила Геката, кладя планшет на стол. — Я связалась с Гермес. Она согласилась помочь.       — Что она хочет взамен? — спросил Танатос.       — Ничего. Сказала, что это в интересах всех олимпийцев. — Геката сделала паузу. — А еще она сказала, что Посейдон и Зевс провели собственное расследование и пришли к тому же выводу, что и мы. Кто-то из старых сил замешан в этом.       — Это упрощает дело, — заметила Аида.       — Или усложняет, — возразила Геката. — Если Зевс начнет действовать сам, он может спугнуть Электру.       — Тогда нам нужно опередить его, — сказала Персефона. — Найти Электру раньше, чем это сделает Зевс.       — Или найти того, кто ей помогает, — добавил Танатос. — Осколок Гефеста – наш лучший шанс.       — Тогда завтра выезжаем, — подвела итог Аида. — У нас есть наводка на убежище Электры. Пора проверить, насколько она близко.       Персефона кивнула, чувствуя, как внутри снова закипает решимость. Хаос молчал. Но она знала: это ненадолго.