Lust for power

      Офис корпорации «Плодородие Земли» располагался на вершине пологого холма в часе езды от Афин – старая, увитая плющом усадьба, которую Деметра превратила в штаб-квартиру много веков назад. Здесь не было ни голографических панелей, ни магических лифтов, ни кристаллов связи. Вместо этого – дубовые столы, книжные шкафы, заполненные пергаментами и амбарными книгами, и окна от пола до потолка, выходящие на бесконечные поля. Поля, которые Деметра возделывала сама. Своими руками. Без магии.       В этом она не изменила себе ни на йоту. Олимпийцы могли сколько угодно играть в корпорации, носить брючные костюмы и заказывать нектар с доставкой – Деметра оставалась богиней старой закалки. Она перемещалась по миру так, как перемещалась всегда: не через лифты и порталы, а мгновенно, растворяясь в воздухе и возникая там, где нужно. Это не было позерством. Просто магия земли текла в ней иначе – глубже, медленнее, естественнее. Как рост травы. Как смена времен года.       В то утро она сидела в своем кабинете, просматривая отчеты об урожае. Цифры были неплохими, даже хорошими – «Плодородие Земли» процветало, и смертные покупали ее продукцию с неизменным доверием. Но Деметра читала эти отчеты уже третий раз подряд и не могла понять, что в них написано.       Перед ней на столе стояла фотография в простой деревянной рамке. Кора в пять лет, с букетом ромашек в руках, смеется, глядя в объектив. Деметра не помнила, кто сделал этот снимок – кажется, одна из нимф. Она помнила только, что в тот день Кора впервые назвала ее «лучшей мамой в мире».       С тех пор прошло почти двадцать лет. Кора выросла, уехала в Афины, закончила университет Гестии, устроилась на работу в эту проклятую компанию Аиды Блэквелл – и заключила с ней брак. Кора стала Персефоной. Чужой женой. Чужой королевой. И где-то там, в Подземном царстве, куда Деметре не было хода, ее девочка проживала жизнь, о которой мать ничего не знала.       После свадьбы Деметра была сама не своя. Она бросалась в работу с остервенением, которое пугало даже ее ближайших помощниц. Она лично инспектировала каждое поле, каждую теплицу, каждый склад. Она пересмотрела контракты со всеми поставщиками. Она спала по три часа в сутки и считала, что этого достаточно. Нимфы шептались за ее спиной: «Она сгорает». Деметра их не слушала. Гореть – значит чувствовать. А она не хотела чувствовать. Чувствовать было слишком больно.       Сегодня работа не спасала. Цифры расплывались перед глазами. Она отложила отчет и взяла в руки фотографию. Провела пальцем по стеклу – по детской щеке, по цветам, по улыбке, которой больше не видела.       Потом достала телефон. Старый, кнопочный – она не доверяла современным сенсорным панелям. Нашла в списке контактов единственный номер, который имел значение. Нажала «вызов».       — Да.       Голос дочери прозвучал ровно. Деметра на мгновение прикрыла глаза. Ей показалось – всего на секунду, – что она слышит не взрослую женщину, а ту самую пятилетнюю девочку.       — Кора.       Она сама не заметила, как произнесла это имя. То, которым дочь не позволяла себя называть уже много лет.       — Мама.       Голос Персефоны дрогнул – совсем чуть-чуть, но Деметра услышала. И от этого стало еще страшнее.       — Я знаю, что ты занята, — заговорила она быстро, боясь, что дочь положит трубку. — Расследование, Эринии, весь этот ужасный хаос... Я не хотела отвлекать. Но я подумала... ты говорила, что, возможно, заглянешь. Когда-нибудь. И я...       Она замолчала. Слова кончились.       — Я в Элевсине, — наконец произнесла она. — В нашем старом святилище. Том самом, где... ну, ты помнишь. Я буду здесь до вечера. Одна. Если ты захочешь приехать – я буду ждать. Если нет – я пойму. Правда пойму. Но я хотела, чтобы ты знала.       Тишина в трубке длилась вечность. А потом:       — Я приеду.       Деметра выдохнула. Она не заметила, что все это время не дышала.       — Спасибо.       Она положила трубку и еще несколько секунд сидела неподвижно, глядя на фотографию. Ее пальцы, сжимавшие телефон, побелели. Потом она поднялась – медленно, словно тело стало тяжелее, чем обычно, – и закрыла глаза.       Мир вокруг нее дрогнул.       Она не пользовалась лифтами. Не заказывала такси. Она просто перестала быть здесь и стала там – так, как делала это испокон веков, когда Олимп еще не превратился в небоскреб, а боги – в корпоративных служащих.       Воздух вокруг нее сгустился, запахло влажной землей и цветущим тимьяном. Офис «Плодородия Земли» исчез. Вместо него возникли белые колонны, увитые плющом, старый алтарь и тишина, которую нарушал только ветер.       Элевсин.       Она открыла глаза. Святилище было пустым – как всегда в последние годы. Раньше здесь звучал смех Коры, ее босые ноги хлопали по каменным плитам, а маленькие руки тянулись к каждому цветку. Теперь здесь было тихо. Так тихо, что Деметра слышала собственное сердце.       Она медленно прошла через главный зал. Ее шаги отдавались эхом от стен. Она не была здесь с тех пор, как Кора уехала в Афины. И каждый раз, возвращаясь, чувствовала одно и то же: пустоту. Дом без нее был словно мертвым. Словно из него вынули душу.       Она остановилась у входа в детскую. Дверь была приоткрыта. Деметра толкнула ее и вошла.       Здесь ничего не изменилось. Маленькая кровать, застеленная покрывалом с вышитыми цветами. Деревянный столик у окна. Полка с книгами – старые сказки, которые она читала дочери перед сном. И коробка с игрушками.       Деметра опустилась на колени перед коробкой. Ее пальцы пробежались по старым куклам, деревянным зверюшкам, камушкам, которые Кора собирала на берегу ручья. И нашли то, что искали.       Глиняная птица. Соловей.       Она взяла ее в руки. Глина была теплой – может быть, от солнца, падающего в окно, а может, от ее собственных пальцев. Она провела ладонью по неровной поверхности и закрыла глаза.       И воспоминания нахлынули – те самые, которые она так долго запирала в самой глубине души, боясь, что они разрушат ее, если выбраться наружу. Она больше не могла их сдерживать.              

***

      Двадцать лет назад. Элевсин, весна.       Коре было пять лет, и она верила, что мир состоит из солнечного света и цветов. В то утро она проснулась раньше обычного, разбудила мать и потащила ее в поле – «смотреть, как распускаются асфодели». Деметра, еще сонная, накинула плащ и пошла за дочерью, потому что отказать Коре было невозможно. Она никогда не умела ей отказывать.       Поле было белым от цветов – асфодели, нарциссы, дикие лилии. Кора бежала впереди, и ее волосы развевались на ветру, как золотистое знамя. Она то и дело останавливалась, чтобы сорвать цветок, рассмотреть его, понюхать, а потом бежала дальше. Деметра смотрела на нее и чувствовала, как сердце наполняется чем-то огромным, невыразимым – любовью, которая была больше, чем она сама.       — Мама! — закричала Кора откуда-то из середины поля. — Иди сюда! Здесь самый красивый!       Деметра подошла. Кора стояла на коленях перед крошечным цветком – бледно-желтым, почти прозрачным, с пятью лепестками, которые трепетали на ветру.       — Смотри, — прошептала девочка. — Он как солнечный зайчик. Только живой.       — Да, — ответила Деметра, опускаясь рядом. — Очень красивый.       — Мам, а почему цветы умирают?       Вопрос прозвучал неожиданно. Деметра нахмурилась.       — Почему ты спрашиваешь?       — Потому что вчера я нашла мертвую птицу. Она лежала под деревом и не шевелилась. Я хотела, чтобы она ожила, но она не ожила. — Кора подняла глаза на мать, и в них – зеленых, как лесной мох, – стояли слезы. — Почему все умирает? Почему нельзя, чтобы все жило вечно?       Деметра притянула дочь к себе. Она не знала, что ответить. Она сама была богиней плодородия – той, что дает жизнь и забирает ее обратно. Но как объяснить это пятилетнему ребенку?       — Все, что рождается, когда-нибудь умирает, — сказала она наконец. — Это закон. Но пока мы живы, мы можем дарить жизнь другим. Вот как этот цветок – он скоро завянет, но его семена упадут в землю, и следующей весной вырастут новые цветы. Это называется круг жизни.       — А птица? — Кора все еще дрожала. — Она тоже станет цветком?       — Нет. Она станет землей. А из земли вырастет трава. И кто-то другой – может быть, бабочка или еще одна птица – будет есть эту траву и жить. Так все связаны.       Кора долго молчала, переваривая услышанное. А потом кивнула – серьезно, как взрослая.       — Тогда я хочу, чтобы, когда я умру, из меня вырос целый лес. Чтобы в нем жили птицы и звери, и никто не умирал просто так.       Деметра обняла ее крепче. В тот момент она поклялась себе: она сделает все, чтобы защитить эту девочку. Чтобы уберечь ее от боли, от смерти, от всего, что может разрушить ее свет.       Она еще не знала, что эта клятва станет ее проклятием.       В тот же день Кора слепила свою первую глиняную птицу. Она притащила комок серой глины с берега ручья, уселась на пороге храма и принялась лепить – старательно, высунув кончик языка от усердия. Деметра сидела рядом и смотрела, как маленькие пальцы мнут глину, превращая бесформенную массу в подобие птицы.       — Это соловей, — объявила Кора, демонстрируя результат. — Он будет петь для тебя, когда меня нет рядом.       — Но ты всегда рядом, — улыбнулась Деметра.       — Нет, — покачала головой девочка. — Иногда ты уходишь по делам, и тогда мне грустно. А так у тебя будет соловей, и он будет петь, и тебе не будет грустно.       Деметра взяла птицу в руки. Она была кривой, неказистой, с одним крылом заметно больше другого. Но для Деметры она была прекраснее всех сокровищ мира.       — Я буду хранить ее, — сказала она. — Всегда.              

***

      Девятнадцать лет назад. Элевсин, лето.       Коре было шесть, когда она впервые спросила об отце.       До этого Деметре удавалось избегать этого вопроса. Кора росла в окружении нимф и духов, которые обожали ее и никогда не упоминали о том, что у нее нет отца. Сама Деметра была для дочери целым миром – матерью, защитницей, подругой. Но однажды, играя с детьми из соседней деревни, Кора услышала слово «папа» и спросила у матери, что оно значит.       Деметра замерла. Она ждала этого вопроса. И боялась его.       — Это... человек, который помог мне создать тебя, — сказала она, тщательно подбирая слова.       — А где он? Почему он не живет с нами?       — Потому что... — Деметра запнулась. — Потому что он не может. Он... далеко.       — Он умер? — Кора нахмурилась.       — Нет. Он жив. Но он... очень занят. Он правит большим миром, и у него много дел.       Кора долго молчала, переваривая услышанное. А потом сказала – тихо, почти шепотом:       — Значит, он нас бросил?       Это было как удар ножом. Деметра опустилась на колени перед дочерью и взяла ее лицо в ладони.       — Послушай меня, — сказала она. — То, что он ушел – это не твоя вина. И не моя. Он ушел потому, что так выбрал. Но у тебя есть я. Я никогда тебя не брошу. Слышишь? Никогда.       Кора кивнула. Но в ее глазах Деметра увидела то, чего боялась больше всего: первый, едва заметный росток недоверия. И она поклялась себе, что больше никогда не допустит, чтобы кто-то причинил ее дочери боль. Она окружит ее такой защитой, таким коконом любви, что ни один человек – ни один бог – не сможет пробиться сквозь него.       Она еще не знала, что сама станет для дочери клеткой.              

***

      Гораздо раньше – за год до рождения Коры. Элевсин, весна.       Деметра знала Зевса всегда. Не «была знакома», не «встречала пару раз на олимпийских приемах». Именно знала – так, как знают члена семьи, который давно стал частью пейзажа. Он был верховным правителем Олимпа, Громовержцем, тем, кто решает судьбы мира, пока пьет нектар и принимает поклонение. Но в те годы он еще не был женат. Говорили, что он ищет достойную спутницу, что ему нужна царица, способная разделить трон. Богини шептались, гадая, на ком он остановит выбор. Деметра в эти игры не играла. Ее мир состоял из полей, семян, урожаев и цифр – бесконечных отчетов «Плодородия Земли», которые она просматривала по вечерам, сидя в своем храме с чашкой травяного чая. Она не искала власти. Не искала славы. И уж точно не искала мужчину.       Зевс появился, когда она меньше всего этого ждала. Это был тяжелый год – засуха на юге, неурожай в Аттике, проблемы с поставками. «Плодородие Земли» трещало по швам, и Деметра пропадала на полях с рассвета до заката. Она уставала так, что к вечеру у нее не было сил даже на то, чтобы поесть. Она просто падала в постель и проваливалась в сон без сновидений. И вот в один из таких вечеров – теплых, душных, пахнущих пылью и полынью – он пришел.       Не как громовержец. Без молний, без свиты, без пафосного сияния, которое обычно сопровождало его появления. Просто высокий, широкоплечий мужчина в простой льняной рубахе, который стоял на краю ее поля и смотрел, как она работает. Деметра заметила его не сразу. Она была занята – осматривала колосья, проверяла влажность почвы, что-то бормотала себе под нос. Когда она наконец подняла голову и увидела его, ее первой реакцией было удивление.       — Что ты здесь делаешь? — спросила она, вытирая лоб рукавом.       — Я просто хотел поговорить, — ответил он, и в его голосе не было привычной самоуверенности. Что-то в нем звучало иначе. Усталость? Или хорошо сыгранная усталость?       — О чем?       — О тебе. — Он улыбнулся – не той ослепительной улыбкой, которую направлял на толпу во время публичных выступлений, а другой. Мягкой, почти застенчивой. — Я много слышал о твоей работе. Говорят, ты заставляешь землю цвести одним прикосновением. Это правда?       — Правда, — ответила она, и в ее голосе прозвучала настороженность. Она не понимала, зачем он пришел. Зевс никогда не интересовался землей. Ему было все равно, откуда берется хлеб на его столе.       Он не нападал. Не пытался соблазнить с порога. Он просто начал приходить. Сначала – раз в неделю. Потом – чаще. Всегда на закате. Всегда один. Он говорил с ней о земле, о цветах, о том, как тяжело управлять миром, который не хочет быть управляемым. Он рассказывал о своих сомнениях – о том, что власть не приносит счастья, что он устал от дворцовых интриг, что ему одиноко. Что он ищет кого-то, кто поймет его – не как царя, а как мужчину. И Деметра, которая никогда не считала себя легковерной, начала верить.       Не потому, что он был красивым и обаятельным. А потому, что он казался искренним. Он говорил о вещах, которые она сама чувствовала, но никогда не произносила вслух. Он смотрел на нее так, будто видел не просто богиню плодородия – тихую работягу, которая возится в грязи, пока остальные правят миром, – а женщину. Удивительную. Единственную.       — Ты даже не представляешь, насколько ты особенная, — сказал он однажды, когда они сидели на краю поля и смотрели на закат. — Ты даешь жизнь. Ты – сама жизнь. А я... я только и делаю, что управляю. Приказы, указы, советники. Иногда мне кажется, что я забыл, зачем вообще все это. А потом я прихожу сюда, к тебе – и вспоминаю.       — Что вспоминаешь? — спросила она.       — Что мир – это не только власть. Что есть что-то большее.       Он говорил это так просто, так искренне, что Деметра не могла не верить. Она, которая всегда держалась в стороне от олимпийских интриг, которая никогда не искала внимания верховных богов, вдруг почувствовала себя увиденной. Не богиней плодородия. Не сестрой Геры. Просто женщиной. И когда он поцеловал ее – нежно, трепетно, как будто она была сокровищем, которое он боялся разбить, – она не оттолкнула его. Она позволила этому случиться. Она верила, что это любовь.       Той ночью он остался у нее. Он был нежен и внимателен – таким она никогда его не видела. Он шептал ей на ухо слова, от которых у нее кружилась голова. Он обещал, что она никогда не будет одна. Что он всегда будет рядом. Что она – его избранница, его истинная царица. И она, опьяненная его близостью, его голосом, его теплом, верила каждому слову.       А на рассвете он ушел.       Деметра не волновалась. Она думала, что он вернется. Он должен был вернуться. Он обещал. Она лежала среди смятых простыней и улыбалась, глядя, как восходит солнце. Она представляла, как они будут править вместе – не на Олимпе, а здесь, на земле, среди полей и цветов. Она представляла их детей – богов, которые будут повелевать урожаем и временами года. Она представляла жизнь, которая у них будет. Общую. Настоящую.       Она не знала, что в этот самый момент Зевс стоял на Олимпе перед Герой и просил ее руки. Что он говорил ей примерно те же слова, что и Деметре ночью. Что он смотрел на Геру тем же взглядом, каким смотрел на нее. Что он никогда не собирался выбирать Деметру. Что она была лишь интрижкой – короткой, приятной, ни к чему не обязывающей. Последним развлечением перед тем, как остепениться.       Деметра узнала о помолвке от самой Геры. Это случилось через три дня после той ночи. Деметра лежала в постели, все еще чувствуя тепло тела Зевса на простынях, все еще улыбалась, глядя в потолок и представляя, как он вернется. Она не знала, что он уже не вернется. Что он никогда и не собирался возвращаться.       Гера появилась без предупреждения – просто возникла в дверях храма, высокая, безупречная, в струящемся платье цвета слоновой кости. Ее пепельные волосы были убраны в высокую прическу, на запястьях позвякивали серебряные браслеты. Она выглядела как царица, которая пришла осмотреть свои новые владения.       — Сестра, — произнесла она, и в этом слове не было ни тепла, ни привязанности. Только холодная констатация факта.       Деметра села на постели, натягивая покрывало до груди. Она не ожидала гостей.       — Гера? Что ты здесь делаешь?       — Я пришла сообщить тебе новость. — Гера прошлась по комнате, скользнув взглядом по скромной обстановке храма. — Зевс сделал мне предложение. Мы поженимся в конце года. Я подумала, ты должна узнать об этом первой. Как сестра.       Деметра почувствовала, как кровь отливает от лица. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле.       — Когда? — выдавила она наконец.       — Три дня назад. — Гера повернулась к ней, и в ее серых глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — Он встал передо мной на колени. На самом деле, это было очень трогательно. Он сказал, что я – единственная, кто может править рядом с ним. Что он искал меня всю жизнь.       Деметра молчала. Ей казалось, что пол уходит из-под ног.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Гера, и в ее голосе прозвучала едва заметная усмешка. — Ты бледная. Надеюсь, ты не подхватила какую-нибудь заразу на своих полях.       — Я в порядке, — ответила Деметра. — Поздравляю.       Гера кивнула – снисходительно, как кивают служанке, которая вовремя подала чай, – и исчезла так же внезапно, как появилась. А Деметра осталась сидеть в постели, прижимая покрывало к груди, и внутри нее рушился мир.       Она нашла его через неделю.       Он был на Олимпе, в своих покоях, просматривал какие-то документы. Когда она вошла – без стука, без предупреждения, – он поднял голову и улыбнулся. Той самой улыбкой. Которая раньше заставляла ее сердце биться быстрее.       — Деметра! — Он поднялся из-за стола, разводя руками, словно приветствуя старую подругу. — Как я рад тебя видеть! Ты знаешь новость? Я...       — Ты женишься на Гере.       Он замер. Улыбка на его лице чуть дрогнула, но удержалась.       — Да. Я хотел сказать тебе лично, но...       — Ты говорил, что я – твоя избранница.       Улыбка исчезла. Зевс вздохнул и опустился обратно в кресло. Его лицо изменилось – медленно, как тень, наползающая на землю. Маска спала.       — Послушай, Деметра, — сказал он, и его голос стал другим. Усталым, почти раздраженным. — То, что было между нами, — это было прекрасно. Честно. Но ты должна понимать: я – царь богов. Мне нужна царица. Настоящая царица. Гера – властная, сильная, она знает, как управлять. А ты... ты замечательная. Ты растишь цветы. Это очень мило. Но этого недостаточно.       Деметра стояла неподвижно. Каждое его слово било, как пощечина.       — Я беременна, — сказала она.       Он замер. Улыбка исчезла окончательно. В его глазах мелькнуло что-то – не радость, не удивление, а скорее досада. Как у человека, который обнаружил пятно на любимом костюме и понимает, что оно не отстирается.       — Беременна? — переспросил он.       — Да. У нас будет дочь.       Зевс долго молчал. Потом провел ладонью по лицу, вздохнул – и сказал то, что Деметра не забудет никогда, до самой своей кончины:       — Избавься от нее.       Деметра отшатнулась, как от удара. Ей показалось, что пол ушел из-под ног. Она смотрела на него – на мужчину, который неделю назад шептал ей о любви, – и не узнавала его. Нет, узнавала. Именно в этом был весь ужас: она наконец увидела его настоящего.       — Что?       — Ты прекрасно слышала. — Он даже не потрудился смягчить тон. — Это не ко времени. Я женюсь на Гере через несколько месяцев. Ты хоть представляешь, что будет, если кто-то узнает? Что у царя богов есть внебрачный ребенок от богини, которую никто не воспринимает всерьез? Это не просто скандал, Деметра. Это угроза моей власти. Гера уничтожит меня. Ты уничтожишь меня. Этого нельзя допустить.       — Это не «это», — произнесла Деметра, и ее голос дрожал от ярости. — Это наша дочь. Твоя дочь. Ты дал ей жизнь.       — Я дал ей жизнь по ошибке. — Зевс откинулся в кресле и посмотрел на нее с выражением, которое она никогда не видела раньше и надеялась никогда не увидеть. Это не было гневом. Это не было даже жестокостью в привычном смысле. Это было холодное, расчетливое безразличие. Так смотрят на муху, которая жужжит над столом: не со злобой, а с легким раздражением. — Знаешь что? Ладно. Оставь ее.       Деметра моргнула.       — Что?       — Оставь, — повторил он и махнул рукой, словно речь шла о безделушке, которую она выпрашивала. — Вы, женщины, вечно хотите о ком-то заботиться. О цветах, о кошках, о… — он кивнул в сторону ее живота, — …об этом. Вам нужно кого-то нянчить, иначе вы чувствуете себя пустыми. Пусть будет. Пусть развлекает тебя, пока я управляю миром. Считай это моим подарком. Ты ведь любишь все выращивать. Ну так вырасти ее. Только не впутывай меня.       Деметра стояла, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что она проваливается в бездну, у которой нет дна.       — Ты… ты серьезно? — прошептала она. — Ты предлагаешь мне оставить ребенка, как… как домашнее животное? Как щенка?       — Ну, щенок хотя бы не задает вопросов, — усмехнулся Зевс. — Но ты права: ребенок посложнее будет. Ничего, справишься. Ты же богиня плодородия. Твое призвание – плодиться и растить. Вот и расти. Главное – чтобы без моего имени. Официально у этого ребенка нет отца. Ты меня поняла? Если кто-то спросит – ты не знаешь, кто он. Можешь сказать, что это был ветер. Или смертный. Или вообще непорочное зачатие. Что угодно. Лишь бы не я.       — Ты чудовище, — выдохнула Деметра.       — Я – царь, — поправил он. — А ты – моя ошибка. И этот ребенок – ошибка вдвойне. Но я милостив. Я разрешаю тебе сохранить ее. Разве этого недостаточно?       Деметра ничего не ответила. Она просто повернулась и вышла из его покоев, не сказав ни слова.              

***

      Двадцать два года назад. Элевсин, зима.       Коре было три года, когда она едва не умерла.       Это случилось в середине зимы – самой холодной за последние полвека. Деметра не могла согреть землю, не нарушив естественный ход вещей, и поля лежали под коркой льда. В храме было тепло – магия плодородия все еще работала в закрытых помещениях, – но Кора, которой было три года, не понимала, почему нельзя выйти на улицу в одном платье. Она ускользнула от нимфы, которая должна была за ней присматривать, выбежала в сад и провалилась под лед замерзшего ручья.       Деметра услышала крик и бросилась туда. Она вытащила дочь из воды – синюю, не дышащую, с остекленевшими глазами. Кора не дышала. Ее сердце остановилось. Деметра применила все, что знала: магию земли, магию жизни, древние заклинания, которые не использовала со времен войны с титанами. Она вдохнула жизнь в маленькое тельце собственным дыханием, собственными силами, собственной яростью. Кора задышала – судорожно, неровно, но задышала. А потом начался жар.       Он охватил ее через несколько часов – такой сильный, что Деметра не могла к ней прикоснуться, не обжигаясь. Кора металась в бреду, звала мать, плакала беззвучно, потому что голос пропал. Деметра перепробовала все травы, все заклинания, все молитвы, которые знала. Ничего не помогало. Жар пожирал ребенка изнутри, и Деметра понимала: она теряет ее. Ее собственных сил больше не хватало.       Она не знала, что Зевс в это время находился в Элевсине. Он приехал по каким-то делам – то ли проверял налоговые поступления от местных храмов, то ли просто решил прогуляться по землям, которые считал своими. Проходя мимо храма Деметры, он услышал плач. Не то чтобы его это тронуло – скорее, заинтересовало. Он толкнул дверь и вошел.       Деметра услышала шаги и обернулась. В дверях детской стоял Зевс – высокий, сияющий, в белом костюме, с сияющими бриллиантами на запонках. Он выглядел так, будто только что сошел с трона. От него пахло озоном и властью. Он смотрел на девочку в кроватке – на ее лицо, искаженное жаром, на маленькие ручки, судорожно сжимающие покрывало, на потрескавшиеся губы, – и на его лице не было ни тревоги, ни сочувствия. Только легкое, едва заметное любопытство.       — Это она? — спросил он.       — Да. — Голос Деметры сорвался от надежды. — Это Кора. Твоя дочь. Она умирает. Ты должен помочь ей. Ты – верховный бог. Ты можешь исцелить ее одним прикосновением. Пожалуйста. Я прошу тебя.       Она ждала. Ждала, что он шагнет к кроватке. Что протянет руку. Что сделает хоть что-то – не ради нее, так ради ребенка. Ради своей крови.       — И что? — спросил он.       Два слова. Простых. Ровных. Абсолютно спокойных.       — Что значит «и что»? — Деметра шагнула к нему, и ее голос зазвенел от неверия. — Она умирает! Твоя дочь! Ты слышишь меня? Твоя кровь! Ты можешь ее спасти!       — Я не целитель. — Он пожал плечами. — Это не моя забота.       — Не твоя забота? — Она не верила своим ушам. — Ты стоишь здесь, в моем доме, и смотришь, как твой ребенок сгорает в лихорадке, и говоришь, что это не твоя забота?       — Это не мой ребенок, — сказал он холодно. — Я тебе уже объяснял: официально у нее нет отца. А неофициально… неофициально она – ошибка. Моя ошибка. И честно говоря, Деметра, чем скорее эта ошибка исчезнет, тем лучше. Для всех.       Деметра замерла. Ей показалось, что воздух в комнате превратился в лед.       — Ты хочешь, чтобы она умерла, — произнесла она медленно, не в силах поверить в то, что говорила. — Ты стоишь здесь, смотришь на свою дочь – маленькую, невинную, умирающую – и хочешь, чтобы она умерла. Потому что так тебе будет удобнее.       — Я хочу, чтобы ты перестала устраивать истерики, — ответил он, и в его голосе прорезалось раздражение. — Ты сама решила оставить ее. Сама решила растить. Вот и расхлебывай. Я не обязан спасать каждую… каждую случайность, которую породил по неосторожности.       — По неосторожности? — Деметра смотрела на него, и ее трясло – не от холода, а от ярости, которая закипала внутри, вытесняя страх и отчаяние. — Ты называешь нашу дочь случайностью. Ты называешь ее ошибкой. Ты готов дать ей умереть, потому что тебе лень пошевелить пальцем. Ты… ты даже не человек. Ты просто…       — Я – царь, — перебил он. — А ты – никто. И твоя дочь – никто. Если ей суждено умереть – она умрет. Это естественный отбор. Выживают сильнейшие. Может, оно и к лучшему: меньше проблем в будущем.       Он повернулся, чтобы уйти.       — Если ты сейчас переступишь этот порог, — произнесла Деметра, и ее голос прозвучал так тихо и так страшно, что Зевс на мгновение замер, — если ты оставишь ее умирать, клянусь тебе всем, что у меня есть: я никогда этого не забуду. И никогда не прощу. Ты мне не муж, не царь, не бог. Ты – ничто. Пустота. И однажды, когда ты будешь нуждаться во мне – или в ней, – я вспомню этот день. И пройду мимо так же, как ты сейчас проходишь мимо нее.       Зевс обернулся через плечо. На его губах играла легкая, презрительная усмешка – та самая, с которой он смотрел на всех, кого считал ниже себя. А ниже себя он считал почти всех.       — Ты уже говорила это, — сказал он. — В прошлый раз. Когда просила оставить ее. Ничего не изменилось, Деметра. Ты все та же: слабая, истеричная, цепляющаяся за свои фантазии. Твоя дочь – такая же. Просто еще одна богиня, которая никогда не станет кем-то значимым. Если она выживет – что ж, значит, повезло. Если нет – мир не заметит потери.       Он ушел. Хлопнула дверь. В наступившей тишине был слышен только хриплый, прерывистый вдох Коры – и собственное сердце Деметры, которое колотилось так, будто готово было разорваться.       Она не заплакала. Она не закричала. Она просто развернулась, подошла к кроватке и опустилась на колени. Взяла дочь за руку – горячую, как уголек, – и закрыла глаза.       — Ты не умрешь, — прошептала она. — Ты слышишь меня, Кора? Ты не умрешь. Я не позволю. Я вытащу тебя. Чего бы это ни стоило.       Она не спала три дня и три ночи. Она выпаивала дочь травами, которые собирала сама. Заклинаниями, которые вспоминала из древних книг. Собственной жизненной силой, которую вливала в нее, не жалея себя. Она держала Кору за руку, когда та металась в бреду. Она пела ей колыбельные, когда та плакала. Она молилась – не богам, нет, после сегодняшнего она знала, чего стоят боги. Она молилась земле. Жизни. Той силе, которая была в ней самой.       На четвертый день жар спал. Кора открыла глаза – зеленые, ясные, – посмотрела на мать и улыбнулась. Как будто ничего не случилось. Как будто мир не пытался ее уничтожить.       — Мама, — прошептала она. — Я хочу пить.       Деметра разрыдалась. Впервые за много лет – с той самой ночи, когда Зевс сказал ей избавиться от ребенка, – она позволила себе плакать. Она принесла воды, напоила дочь, обняла ее и поклялась – на этот раз окончательно и бесповоротно, – что больше никогда не позволит никому причинить вред этому ребенку. Ни Зевсу, ни богам, ни самой судьбе.       Она еще не знала, что однажды этим «кем-то» станет она сама.              

***

      Элевсин, святилище. Настоящее время.       Элевсин встретил Персефону запахом сухой травы и нагретого солнцем камня. Она не была здесь с тех пор, как ее жизнь разделилась на «до» и «после» – до Аиды, до Подземного царства, до Хаоса. А может, и раньше – с тех пор, как она уехала в Афины, чтобы учиться и стать кем-то большим, чем просто дочерью богини плодородия.       Машина остановилась у подножия холма. Дальше Персефона пошла пешком, поднимаясь по знакомой тропе, которую она помнила наизусть. Каждый поворот, каждый камень, каждое дерево – все это было частью ее детства. Вот здесь она однажды нашла мертвую птицу и плакала три дня, пока мать не объяснила ей, что смерть – это часть жизни. Вот здесь она собирала дикие нарциссы для алтаря. Вот здесь, на этой самой скамье, она впервые попросила мать рассказать об отце – и получила уклончивый ответ, который потом преследовал ее годами.       Святилище почти не изменилось. Те же белые колонны, покрытые паутиной трещин. Тот же алтарь, увитый засохшим плющом. Те же каменные скамьи, на которых она, маленькая, сидела и плела венки из полевых цветов, пока мать проводила ритуалы. Здесь пахло временем – древним, спрессованным в камень, – и детством. Ее детством. Тем самым, которое она помнила как золотистый, залитый солнцем сон, но которое теперь, после всего, что случилось, казалось подернутым тенью.       Деметра ждала ее у входа.       Она стояла, прислонившись плечом к колонне, и смотрела на дорогу. Персефона поняла это сразу – по тому, как мать вздрогнула, увидев ее, как выпрямилась, как руки ее, сложенные на груди, разжались и опустились. Она ждала. Возможно, с того самого момента, как положила трубку. Возможно, дольше – с того самого дня, как Персефона ушла из ее дома и выбрала Аиду.       Ее пшеничные волосы, обычно убранные в тугую косу, сегодня были распущены и свободно спадали на плечи. На ней было простое льняное платье землистого оттенка – никаких украшений, никакой божественной атрибутики. Она выглядела не как богиня. Как женщина. Уставшая. Постаревшая. С морщинами в уголках глаз, которых Персефона раньше не замечала, и с той особенной бледностью, которая появляется у тех, кто слишком долго не спал и слишком много плакал.       — Ты приехала, — сказала Деметра, и в ее голосе прозвучало удивление, смешанное с облегчением. Она говорила так, будто до последнего не верила, что дочь действительно придет.       — Ты звонила, — ответила Персефона. — Я сказала, что приеду.       Они стояли друг напротив друга – две женщины, связанные кровью и болью, – и ни одна не решалась сделать первый шаг. Воздух между ними был плотным, как перед грозой. Персефона смотрела на мать и не знала, что чувствует. Она думала, что после всего случившегося – после броши иллюзий, после альтернативной реальности, после того, как Деметра едва не разрушила ее брак и ее жизнь, – она будет злиться. И она злилась. Но под этой злостью было что-то еще. Что-то, что она не хотела называть. Тоска. По матери, которую она когда-то знала. По женщине, которая пела ей колыбельные и учила различать травы по запаху. По тому времени, когда они были не врагами, а семьей.       Первой шагнула Деметра. Она медленно, неуверенно протянула руку и коснулась щеки Персефоны – той самой, на которой еще оставался едва заметный след от пореза, оставленного Гекатой.       — Что это? — спросила она, и ее голос дрогнул. В нем прозвучало все сразу: тревога, боль, чувство вины.       — Тренировка, — ответила Персефона.       Деметра хотела что-то сказать – Персефона видела, как слова уже складываются на ее губах, – но передумала. Просто убрала руку. И кивнула в сторону святилища.       — Я принесла чай. И мед. Тот, который ты любила в детстве. Помнишь?       Персефона помнила.       Все оставшееся время они сидели на старой каменной скамье. Деметра разлила чай по глиняным чашкам. Ее движения были неуверенными, почти робкими – словно она боялась что-то разбить или испортить. Словно она была не богиней плодородия, управляющей целой корпорацией, а нашкодившим ребенком, который пытается загладить вину.       Персефона взяла чашку и сделала глоток. Чай был именно таким, как она помнила: густой, сладкий, с медом и какими-то травами, названия которых она так и не выучила. Вкус детства. Он отозвался где-то глубоко внутри – теплой, щемящей нотой, – и Персефона на мгновение прикрыла глаза.       Они молчали. Это молчание не было враждебным – скорее, настороженным. Как два зверя, которые когда-то были одной стаей, а теперь пытаются понять, могут ли они снова быть вместе. Или хотя бы не разорвать друг друга при первой же попытке.       Персефона смотрела на мать и думала о том, как странно все сложилось. Деметра – богиня, которая вырастила ее одна, которая отдала ей все, что имела, которая любила ее так сильно, что эта любовь в конце концов стала клеткой. Деметра, которая не смогла принять ее выбор, не смогла смириться с тем, что дочь выросла и выбрала собственный путь. Деметра, которая уколола ее брошью иллюзий, запустив цепочку событий, едва не разрушившую все.       И она же – Деметра, которая сидит сейчас напротив, сжимая в руках глиняную чашку, и смотрит на дочь так, будто та – единственное, что имеет значение.       — Ты хотела поговорить, — сказала наконец Персефона. Голос прозвучал ровно. Без тепла, но и без холода.       — Да. — Деметра поставила чашку на скамью и сложила руки на коленях. Персефона заметила, как побелели костяшки ее пальцев. — Я хотела рассказать тебе… то, что должна была рассказать давно. Еще до того, как ты встретила Аиду. До того, как все это началось. До того, как я все испортила.       Последние слова она произнесла почти шепотом. Персефона не ответила. Она просто ждала.       — Я понимаю, что после того, что я сделала – после броши, после того, что ты увидела в иллюзиях… — Деметра запнулась, и на мгновение ее лицо исказилось болью. — Ты имеешь полное право не хотеть меня видеть. Я причинила тебе боль. Я едва не разрушила твою жизнь. И я не могу это исправить. Не могу вернуться назад и поступить иначе. Но я могу хотя бы быть честной. Сейчас. Впервые за все время.       Персефона смотрела на нее. Молча. Не помогая, но и не отталкивая.       — Ты права, — сказала она наконец. — Ты не можешь это исправить.       Деметра вздрогнула, но не отвела взгляда. Она приняла удар – как принимают заслуженное наказание.       — Но ты приехала, — произнесла она. — Ты все равно приехала. Это уже больше, чем я заслуживаю.       — Я приехала, потому что ты – моя мама, — ответила Персефона. — И потому что я хочу понять. Не простить – пока не простить. Но понять. Почему ты так ненавидишь Аиду? Что она тебе сделала?       Вопрос повис в воздухе – тяжелый, как камень, брошенный в тихую воду. Деметра опустила голову. Ее плечи поникли, и на мгновение она показалась Персефоне не богиней, а просто уставшей женщиной, которая слишком долго несла слишком тяжелый груз на своих плечах и ни разу никому не позволила его разделить.       — Дело не в Блэквелл, — сказала она наконец, и ее голос прозвучал глухо, словно она говорила сквозь толщу земли. — Дело во мне. И в Зевсе.       Персефона нахмурилась.       — При чем здесь Зевс?       Деметра подняла голову. В ее глазах стояли слезы – те самые, которые она сдерживала двадцать пять лет. Слезы, которые она не позволила себе ни когда Зевс сказал ей «избавься от нее», ни когда он ушел, оставив умирающего ребенка, ни когда Кора спросила об отце в шесть лет. Она копила их десятилетиями, и теперь они наконец прорвались.       — Потому что он – твой отец, Кора.       Воздух в святилище стал холоднее. Или это Персефоне показалось. Она сидела неподвижно, глядя на мать, и внутри нее рушилось что-то огромное – то, что она строила всю жизнь. Стена, отделявшая ее от правды о себе самой.       — Зевс, — повторила она. — Мой отец – Зевс.       Это не было вопросом. Она просто произнесла это вслух, чтобы осознать. Зевс. Верховный бог. Тот самый Зевс, который на саммите говорил о ней как о пешке в своей игре. Который называл ее «женой Владычицы» и улыбался так, будто знал что-то, чего не знала она. Который на совете богов смотрел на нее с расчетом, а не с теплом. Ее отец.       И вдруг все встало на свои места. Почему Деметра никогда не говорила о ее отце. Почему она так яростно ненавидела верховную тройку – Зевса, Посейдона и Аиду. Почему, когда Персефона выбрала Аиду, мать восприняла это как предательство – не просто дочери, а самой судьбы, которая снова отнимала у нее самое дорогое.       — Да, — сказала Деметра, и ее голос дрожал, но она продолжала. — Я не говорила тебе, потому что боялась. Боялась, что ты захочешь его найти. Боялась, что он отнимет тебя у меня так же, как отнял все остальное. Боялась, что ты возненавидишь меня за эту ложь. И я… я просто хотела защитить тебя. От него. От правды. От всего.       — Защитить, — медленно произнесла Персефона. — Ты защитила меня. Брошью иллюзий. Ложью. Криками. Угрозами.       Деметра вздрогнула, как от удара, но не стала оправдываться.       — Он обещал мне все, — сказала она, и ее голос наполнился старой, застарелой горечью. — Он говорил, что я особенная. Что я – сама жизнь. Что он хочет быть частью этой жизни. Он приходил ко мне на закате, говорил о звездах и травах, о том, как тяжело управлять миром. Он смотрел на меня так, будто видел не богиню, а женщину. И я поверила. Я была молодой, глупой, одинокой – и я поверила каждому его слову. А когда ты родилась, он даже не пришел. Когда ты умирала в лихорадке – он просто стоял и смотрел. И сказал, что если ты умрешь, мир не заметит потери. Его собственная дочь.       Голос Деметры сорвался на последнем слове, и она замолчала, прижимая ладонь ко рту. Персефона смотрела на нее и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не жалость – понимание. Она впервые видела перед собой не контролирующую мать, не женщину, которая разрушила почти все своим страхом. Она видела человека. Сломленного. Одинокого. Того, кто совершил ужасные ошибки, но кто все еще любит.       — Ты сказала, что дело не в Аиде, — произнесла она наконец. — Тогда почему ты ненавидишь ее?       — Я не ненавижу ее. — Деметра покачала головой. — Я ненавидела. Долгое время. Потому что мне казалось, что она – продолжение того же самого. Верховная богиня, которая забирает у меня дочь. Еще одна из той самой тройки, которая растоптала меня и выбросила, как ненужную вещь. Зевс – он уничтожил мою веру в любовь. А когда ты выбрала Аиду, я почувствовала, что опять теряю тебя. Снова. Как тогда. И я не смогла это вынести. Я обезумела от страха. От мысли, что еще одна из них – пусть даже другая, пусть даже не такая, как Зевс, – снова забирает у меня самое дорогое.       — Но Аида – не Зевс, — сказала Персефона.       — Я знаю. — Деметра подняла на нее заплаканные глаза. — Я поняла это не сразу. Слишком поздно. Аида никогда не обещала мне того, чего не собиралась давать. Она никогда не притворялась. Она просто была собой – отстраненной, холодной, честной. И она любит тебя. Я видела это на саммите. Я видела, как она смотрит на тебя. Так, как Зевс никогда не смотрел на меня. И я не могу ее за это ненавидеть. Хотя пыталась. Очень долго пыталась.       Персефона молчала. Ей нужно было время, чтобы переварить услышанное. Ее отец – Зевс. Тот самый Зевс, который предал ее мать и ни разу не удосужился даже взглянуть на собственную дочь. Который назвал ее ошибкой. Который сказал, что если она умрет, мир не заметит потери. А теперь она сидит здесь, в старом святилище, и смотрит на мать, которая двадцать пять лет несла этот груз одна.       В груди что-то сжалось – не жалость, не гнев, а сложная смесь того и другого. Она все еще не была готова простить. Но впервые за долгое время она была готова попытаться понять.       — Ты должна была рассказать мне, — сказала она наконец. — Давно. Еще до того, как я встретила Аиду.       — Я знаю. — Деметра опустила голову. — Я боялась. Боялась, что ты возненавидишь меня. Боялась, что ты захочешь его найти. Боялась, что он… что он сделает с тобой то же, что сделал со мной. Что он использует тебя, а потом выбросит.       — Я не ты, — сказала Персефона. — И Аида – не Зевс.       — Я знаю. Теперь знаю.       Они замолчали. Солнце клонилось к закату, и тени колонн становились длиннее. Где-то вдалеке пела птица – та самая, которую Кора когда-то пыталась слепить из глины. Соловей.       Деметра поднялась. Медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом. Она подошла к алтарю, запустила руку в небольшую нишу, скрытую за высохшим плющом, и достала оттуда то, что Персефона не видела больше двадцати лет.       Глиняная птица. Соловей. С одним крылом чуть больше другого, с кривым клювом, с отпечатками детских пальцев на боках.       — Ты слепила ее, когда тебе было пять лет, — сказала Деметра, и ее голос дрогнул. — Сказала, что это соловей. И что он будет петь для меня, когда тебя нет рядом. — Она протянула фигурку дочери. — Я хранила ее все эти годы. Это единственное, что у меня осталось от той девочки, которая собирала цветы и верила, что мир состоит из солнечного света. Я думала, что потеряла ее навсегда. Но теперь я вижу – она все еще здесь. Просто выросла.       Персефона взяла птицу. Глина была теплой – от рук матери, от солнца, от времени. Она провела пальцем по кривому крылу и на мгновение снова почувствовала себя пятилетней девочкой, которая верила, что все можно исправить, если очень сильно захотеть.       — Я не знаю, смогу ли я простить тебя, — сказала она наконец. — Но я попробую.       Деметра не ответила. Она просто опустилась на скамью рядом с дочерью и закрыла глаза. По ее щекам текли слезы – молча, беззвучно, как дождь, который шел весь этот долгий день.       И они сидели так, пока солнце садилось за колонны Элевсина. Хаос внутри Персефоны молчал. Но теперь это молчание было другим – не холодным, а теплым. Как птица, которая наконец-то вернулась домой.