Lust for power

      Утро в «Инферно Инкрустед» началось с тишины – той особенной, напряженной тишины, которая воцаряется в офисе, когда все уже прочитали утреннюю рассылку и теперь делают вид, что ничего не произошло. Духи-секретари переговаривались шепотом, прикрывая рты ладонями. Сотрудники избегали смотреть друг на друга, уткнувшись в планшеты с таким усердием, будто от этого зависела судьба мироздания. Даже кофемашина на пятнадцатом этаже, обычно жизнерадостно жужжавшая, сегодня работала как-то приглушенно, словно и она чувствовала: случилось непоправимое.       Причиной всему был меморандум. Акаст разослал его на рассвете – официальный документ, подписанный тремя членами совета директоров. Бюджет департамента по связям с божественными сообществами – того самого департамента, который Персефона возглавляла уже несколько месяцев, – был заморожен до «завершения всестороннего аудита эффективности». Формулировка была обтекаемой, как угорь в масле, но смысл – убийственно ясным. Акаст нашел лазейку в уставе и наносил удар именно тогда, когда старшее руководство было отвлечено расследованием.       Персефона узнала о меморандуме, едва переступив порог офиса. Она еще не успела снять плащ, когда к ней подлетела молодая нимфа с растрепанным пучком – та самая, которую Персефона запомнила еще с первых дней работы. Кажется, ее звали Эвридика.       — Госпожа Персефона! Вы уже видели? Бюджет... Акаст заморозил бюджет! Как мы теперь...       — Я разберусь, — коротко ответила Персефона, хотя на самом деле еще ничего не видела. Она поднялась в свой кабинет, на ходу включила планшет и открыла документ. С каждой прочитанной строкой ее пальцы сжимали край стола все крепче. Акаст бил точно в цель. Он не нападал на расследование Эриний напрямую – он действовал хитрее. Он атаковал ту часть работы Персефоны, которая была видна всем, которую нельзя было скрыть или засекретить. Департамент по связям с божественными сообществами. Ее департамент. И формально он был прав. Последние недели она действительно пренебрегала своими прямыми обязанностями. Расследование по Эриниям, выезды, храм, святилище Мороса, Электра, Гидра, Тартар – все это пожирало ее время без остатка. Она физически не могла разорваться. Отчеты копились, запросы оставались без ответа, текущая работа департамента легла на плечи заместителей, которые не имели права принимать ключевые решения. И теперь Акаст использовал это против нее, выставив все так, будто она просто ленится.       Не успела она дойти до середины документа, как дверь кабинета открылась без стука. Вошла Геката. В ее руке был планшет, на лице – выражение, которое Персефона уже научилась расшифровывать: «я в ярости, но пока держусь, хотя это ненадолго».       — Ты уже прочитала? — спросила Геката, опускаясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу. Движение было резким, почти агрессивным.       — Да. — Персефона отложила планшет. — Он выбрал идеальный момент. Пока мы гоняемся за Эриниями, пока я мотаюсь между Афинами и Тартаром, департамент стоит на паузе. Он это знает. Он, наверное, собирал данные с первого дня моего назначения.       — Собирал, — подтвердила Геката. — У него есть осведомители в каждом отделе. Твои отчеты действительно просрочены. Запрос из Дельф действительно лежит без ответа. Формально он может требовать не только заморозки бюджета, но и твоей отставки.       Персефона подняла бровь:       — Почему же не требует?       — Потому что это слишком прямой удар. Акаст не воюет в открытую. Он как удав – предпочитает душить постепенно. Сначала бюджет, потом штатное расписание, потом твоя должность. Он хочет, чтобы ты сама признала свое поражение и ушла. Элегантно, с поклоном, под аплодисменты совета директоров. — Геката помолчала, разглядывая свои ногти. — Кстати, твой заместитель уволилась. Вчера.       Персефона открыла рот, чтобы ответить, но Геката опередила ее:       — Не паникуй. Я уже нашла замену. Эвридика, из отдела регистрации. Та самая, что встретила тебя у лифта с криком о бюджете. Сообразительная, исполнительная, и — что важнее – она тебя боится. В хорошем смысле. Будет работать вдвое усерднее, чтобы не подвести.       — Эвридика, — повторила Персефона, вспоминая растрепанный пучок и глаза, полные паники. — Она справится?       — Справится. Я временно повысила ее. С испытательным сроком. Не благодари.       — Я и не собиралась. — Персефона позволила себе слабую улыбку. — Но все равно спасибо.       — Не за что. — Геката поднялась и направилась к двери, но на пороге обернулась. — Иди в кофейню. Выпей кофе. У тебя совещание через час, а вид такой, будто ты провела ночь в Тартаре.       — Я и провела, — пробормотала Персефона себе под нос, но Геката уже не услышала.       Кофейня «Инферно Инкрустед» располагалась на двенадцатом этаже и официально называлась «Амброзия», но никто, кроме новичков, не называл ее так. Все говорили просто: «кофейня». Это было просторное помещение с панорамными окнами, выходящими на Акрополь, и длинной стойкой из черного мрамора, за которой священнодействовала немолодая нимфа по имени Филомела. Она варила лучший кофе в Афинах – по крайней мере, так считали все сотрудники «Инферно Инкрустед», а они знали толк в этом напитке, потому что без него здесь не выживал никто.       Когда Персефона вошла, в кофейне было немноголюдно – утренний час пик уже схлынул, оставив после себя горку грязных чашек и несколько занятых столиков. За одним из них, у панорамного окна, расположилась группа сотрудников из отдела аналитики. Она узнала их по нашивкам на рукавах, хотя имен не помнила. Один из них – молодой дух с вечно взъерошенными волосами и живыми, насмешливыми глазами – стоял, уперев руки в бока, и с выражением читал что-то, явно кого-то передразнивая. Остальные – три нимфы и пожилой сатир в смешных очках – слушали его, забыв про остывающий кофе.       — …и я говорю: «Но, советник, это же элементарная магия!» А он мне: «Элементарная? Вы хоть понимаете, сколько бюджетных средств уходит на эту… элементарщину?» — Молодой дух сделал паузу, нахмурил брови и прижал воображаемый галстук к груди. — А я ему: «Понимаю, советник. Именно поэтому предлагаю сократить расходы на ваши бесконечные апелляции. Знаете, сколько бумаги уходит на каждую? Леса Элизиума плачут».       Сотрудники захохотали. Персефона узнала пародию: Акаст. Она задержалась у стойки, делая вид, что изучает меню, хотя на самом деле прислушивалась.       — Ладно, ладно, — замахала руками молодая нимфа с короткой стрижкой, отсмеявшись. — Акаст – это слишком легко. Он сам напрашивается. Давайте кого-нибудь посложнее. Гекату!       — Гекату? — дух по имени Эвандр фыркнул. — Ты хочешь, чтобы меня уволили? Я еще жить хочу.       — Мы же не всерьез! — взмолилась нимфа. — Давай, изобрази, как она заходит в кабинет и видит бардак. Всего один раз!       Эвандр оглянулся на коллег, вздохнул с видом мученика, поднимающегося на эшафот, и вдруг – каким-то неуловимым, почти магическим образом – преобразился. Плечи расправились, подбородок вздернулся, спина стала прямой, как клинок. Взгляд сделался острым, пронзительным, и когда он медленно обвел воображаемый кабинет глазами, Персефона могла бы поклясться, что видит перед собой не духа-аналитика, а саму Гекату Ван Дерлин.       — Я оставила вас на пятнадцать минут, — произнес Эвандр ледяным тоном, и в этом тоне было столько металла, что даже Филомела за стойкой на мгновение замерла. — Пятнадцать. А вы уже превратили департамент в свинарник. Это что? — Он указал на воображаемый предмет на столе. — Кофейное пятно? На отчете для совета директоров? Мне вызвать Цербера для охраны порядка, или вы сами приведете себя в чувство?       Сотрудники взвыли от смеха. Пожилой сатир хлопнул себя по колену, едва не сбив очки. Нимфа с короткой стрижкой уткнулась лицом в ладони, плечи ее тряслись.       — Аиду! — выкрикнул кто-то сквозь смех. — Давай Аиду! Ну пожалуйста!       Эвандр на мгновение замялся, бросил быстрый взгляд на дверь – не идет ли кто из начальства, – но азарт взял свое. Он выпрямился еще больше – так, что стало казаться, будто он стал выше ростом. Его лицо застыло, превратившись в непроницаемую маску. Взгляд стал абсолютно пустым – ни гнева, ни радости, ни тени эмоций. Он стоял и смотрел на коллег. Просто стоял. Просто смотрел. Тишина затягивалась. Секунда. Две. Три. Нимфа перестала смеяться. Сатир нервно поправил очки. Кто-то кашлянул.       — Э-э-э… — начала нимфа. — Это все?..       Эвандр поднял одну бровь – ровно на миллиметр, не больше, но именно так, как это делала Аида, когда кто-то из сотрудников нес чушь. И произнес одно-единственное слово. Тихо. Спокойно. Почти ласково.       — Уволены.       Кофейня взорвалась хохотом. Филомела за стойкой фыркнула в кружку, которую протирала, и закашлялась. Сатир зааплодировал. Нимфа с короткой стрижкой сползла со стула, держась за живот. А Персефона – Персефона невольно улыбнулась, потому что это действительно было до ужаса похоже. Аида, которая не повышает голоса, не угрожает, а просто смотрит на тебя и одним словом стирает в порошок. Эвандр определенно был наблюдателен.       — Каллию! — выкрикнул кто-то. — Давай Каллию!       Смех стал громче – на этот раз с особым оттенком. Персефона заметила, как переглянулись сотрудники: кто-то закатил глаза, кто-то многозначительно хмыкнул. Было видно, что ассистентка Аиды – тема, которую обсуждают часто и с определенным ехидством.       Эвандр откинул воображаемые волосы за плечо и выпятил грудь так, что едва не потерял равновесие. Походка мгновенно превратилась в вихляющую – он шел, покачивая бедрами с таким энтузиазмом, будто участвовал в конкурсе красоты, а не пересекал офисную кофейню.       — О, госпожа Блэквелл! — проворковал он голосом, который был на целую октаву выше его обычного, и прижал воображаемую папку к груди так, что та, казалось, должна была вот-вот лопнуть. — Я принесла вам документики на подпись. И не только документики…       Зал взвыл. Сатир застучал кулаком по столу. Нимфа с короткой стрижкой замахала руками, изображая то ли протест, то ли восторг.       — Вы сегодня особенно божественны, госпожа, — продолжал Эвандр, закатывая глаза к потолку и делая жест, будто поправляет невидимое ожерелье, спускающееся в глубокое декольте. — Этот черный костюм так подчеркивает вашу… власть. Я бы сказала, что вы затмеваете само солнце, но солнце – это так банально. Так по-человечески. Вы затмеваете саму Тьму. Позвольте мне поправить ваш воротничок. И, может быть, снять его. Ой, я случайно!       Он изобразил, как спотыкается на ровном месте и падает прямо в объятия воображаемой Аиды – руки растопырены, губы трубочкой, глаза зажмурены в притворном ужасе. Кофейня стонала от хохота. Филомела уронила тряпку, которую держала в руках. А Персефона вдруг почувствовала, как что-то внутри нее скручивается в тугой, холодный узел.       Это не было ревностью. Нет. Ревность – это когда боишься потерять. А она знала, что Аида никогда… Но видеть это. Слышать, как сотрудники смеются над тем, что Каллия клеится к ее жене, – клеится так откровенно, так нагло, что это заметили уже все, даже младшие аналитики, – было… неприятно. Она опустила глаза на свою руку, сжимавшую стаканчик с кофе. И увидела, как по тыльной стороне ладони медленно, словно змея, проступает тонкая черная вена. Хаос.       Она замерла. Вторая вена проступила на запястье, пульсируя в такт сердцу. Тьма внутри нее отозвалась – не яростью, а чем-то более глухим, собственническим. Моя. Не тронь. Она заставила себя глубоко вздохнуть и прикрыла руку рукавом рубашки.       И в этот самый момент дверь кофейни открылась.       Вошла Геката.       Она остановилась на пороге, скрестив руки на груди, и медленно обвела взглядом помещение – тем самым взглядом, который Эвандр только что так блестяще пародировал. Совпадение было настолько комичным, что Персефона, несмотря на внутреннее напряжение, едва не рассмеялась.       Эвандр замер. Он все еще стоял в позе Каллии – грудь вперед, руки растопырены, губы трубочкой. Нимфа затихла. Сатир, который после прошлого испуга так и не вылез из-под стола окончательно, снова замер и, кажется, перестал дышать. Тишина наступила такая, что было слышно, как на двенадцатом этаже гудит кондиционер.       Геката не произнесла ни слова. Она просто стояла и смотрела на них – с выражением лица, которое было абсолютно непроницаемым. Секунда. Две. Три. Эвандр побледнел до состояния утреннего тумана и медленно, очень медленно опустил руки. В наступившей тишине скрип его опускающихся рук, казалось, был слышен на Акрополе.       — Ну и? — произнесла Геката. В ее голосе не было ни гнева, ни угрозы – только бесконечная, вселенская скука. — Я жду продолжения.       Эвандр издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик.       — Г-госпожа Ван Дерлин… — пролепетал он. — Это… это не то, что вы подумали… Мы просто…       — Просто что? — Геката шагнула вперед, и все сотрудники одновременно вздрогнули. — Просто репетировали корпоративный театр? Просто проходили тренинг по межличностным коммуникациям? Просто изображали старшее руководство в нерабочее время в общественном месте, где вас может услышать любой – включая, например, меня? Или, скажем, саму Каллию? Или, что гораздо хуже, Владычицу, чье чувство юмора, как вы могли заметить, значительно уступает моему?       Она сделала паузу, обвела взглядом замерших сотрудников и добавила – тем самым тоном, который не предвещал ничего хорошего:       — Хотя, должна признать, у вас неплохо получается. Особенно Аида. — Она помолчала, и уголок ее губ дрогнул. — И Каллия. Честно говоря, я даже не знала, что у нее такое… выразительное декольте. Вы очень точно подметили. Почти натурально.       Эвандр открыл рот, но не смог издать ни звука.       — В следующий раз, — продолжила Геката, — когда вам снова захочется поиграть в театр, сделайте одолжение: заприте дверь. Хотя бы на символический засов. Потому что если бы сюда зашла не я, а, скажем, Акаст – он бы уже составлял докладную о падении нравов в корпорации. А если бы зашла сама Каллия… — Она сделала паузу и чуть наклонила голову, как хищник, разглядывающий добычу. — Впрочем, думаю, Каллия не обиделась бы. Вы ей польстили.       С этими словами она развернулась и вышла из кофейни, даже не взглянув на Персефону. Но Персефона знала этот жест – Геката хотела, чтобы она вышла следом.       В коридоре Геката ждала ее, прислонившись спиной к стене. Ее лицо больше не было непроницаемым – она улыбалась, и в этой улыбке было что-то почти детское.       — Ты видела его лицо? — спросила она вполголоса, все еще сдерживая смех. — Этот дух чуть не растворился в воздухе. Буквально. Я думала, он прямо там дематериализуется от страха.       — Ты специально это сделала, — сказала Персефона. — Зашла именно в тот момент.       — Разумеется. Я стояла за дверью минуты две, не хотела прерывать спектакль. — Геката фыркнула. — Аида была хороша. Каллия – еще лучше. Но Акаст… — она покачала головой. — Акасту не хватало галстука. Я бы добавила галстук. И немного больше самодовольства.       — Ты как всегда в своем репертуаре, Геката, — сказала Персефона, и ее голос прозвучал напряженнее, чем она хотела.       Геката сразу это заметила. Ее взгляд скользнул вниз, к руке Персефоны, которая придерживала рукав рубашки. Черная вена уже почти исчезла, но не до конца – тонкая, едва заметная ниточка все еще пульсировала на запястье.       — Вены, — негромко произнесла Геката, и ее голос из насмешливого стал совершенно серьезным. — Хаос. Из-за Каллии?       Персефона не ответила. Она убрала руку за спину, но было поздно: Геката уже все видела.       — Послушай, — сказала Геката, и ее тон смягчился – настолько, насколько это вообще было для нее возможно. — Ты должна понимать: все, что ты сейчас услышала в кофейне, – это правда, я не стану отрицать. В конце концов, у меня тоже есть глаза… Все замечают, что Каллия оказывает чрезмерное внимание Аиде. Они действительно обсуждают это за спиной. И да, это неприятно. Я понимаю. Но ты же знаешь Аиду. Она даже не замечает этих… попыток.       — Я знаю, — сказала Персефона.       Геката посмотрела на нее долгим взглядом, и в этом взгляде не было ни сарказма, ни насмешки. Только усталое понимание.       — Если бы ты действительно знала, — произнесла она, кивая на ее запястье, — то вот этого не было бы.       Персефона опустила голову. Вена почти исчезла, но ощущение – холодное, собственническое, темное – осталось.       — Это не значит, что я ей не доверяю, — сказала она. — Просто я… я так занята была всем этим – расследованием, тренировками, Гидрой, мамой, – что совсем забыла про Каллию. Про то, что она все еще здесь. Все еще рядом с Аидой. И то, что это уже замечают все сотрудники… это застало меня врасплох. Вот и все.       — Вот и все, — повторила Геката. — Ну-ну. — Она помолчала, потом вздохнула. — Ладно. Я не буду читать тебе лекцию о контроле над эмоциями. Ты сама все знаешь. Просто помни: Каллия – это не угроза. Она – раздражитель. Как комар. Жужжит над ухом, мешает спать, но убить ее – значит испачкать руки. Аида даже не чешется, когда этот комар рядом. Поняла?       — Поняла.       — Вот и славно. — Геката оттолкнулась от стены. — А теперь иди на совещание. У тебя через полчаса Акаст. И постарайся, чтобы к тому моменту вены уже исчезли полностью. Акаст не должен видеть тебя в таком состоянии. Он только этого и ждет.       — Я справлюсь.       — Я знаю. — Геката развернулась и зашагала по коридору, но через пару шагов обернулась через плечо. — И, кстати, если Каллия еще раз попытается подкатить к Аиде прилюдно, дай мне знать. Я лично превращу ее в горшочек с геранью и поставлю в твоем кабинете. Будешь поливать.       Персефона невольно улыбнулась.       — Ты это уже говорила.       — Потому что мне нравится эта идея. Ладно, иди. Увидимся на совещании.

***

      Совещание с Акастом должно было состояться в два часа, и чем ближе была назначенная минута, тем сильнее сгущалось напряжение. Персефона провела остаток утра в своем кабинете, восстанавливая документацию департамента. Эвридика – новый заместитель – оказалась настоящим спасением: она работала быстро, схватывала на лету и, кажется, действительно боялась подвести. Персефона успела подготовить ответ на запрос из Дельф, набросала черновик ежеквартального отчета и даже провела короткую летучку с оставшимися сотрудниками.       — Мы справимся, — сказала она им, стоя у доски с показателями. — Акаст думает, что мы сдадимся. Мы не сдадимся. Работайте, как обычно. Все остальное я беру на себя.       Сотрудники выходили с летучки приободренными – Персефона видела это по их лицам. Она становилась лидером. Не номинальным, не формальным – настоящим. Это было новое ощущение, и оно ей нравилось.       Ровно в два часа Акаст вошел в малый конференц-зал.       Геката выбрала этот зал намеренно: узкий, темный, с единственным окном, выходящим на глухую стену соседнего здания. Светильник под потолком слегка мигал. Стул для Акаста был чуть ниже остальных. Каждая деталь здесь работала на то, чтобы создать противнику дискомфорт. Персефона оценила это, едва войдя.       Акаст, впрочем, не подал виду. Он был одет безупречно: серый костюм, сизый галстук, запонки с сапфирами. С ним вошли двое членов совета – те, кто всегда голосовал за него. Аида сидела во главе стола, Геката – справа, Персефона – слева. Танатос стоял у двери, неподвижный и безмолвный, как тень.       — Госпожа Блэквелл, — произнес Акаст, усаживаясь с той ленивой грацией, которая всегда раздражала Персефону. — Благодарю, что нашли время в своем плотном графике. Я понимаю, что вы заняты… расследованием.       — Ближе к делу, Акаст, — холодно ответила Аида. — Вы заморозили бюджет департамента моей жены. Объясните, на каком основании.       — О, я с радостью. — Он вынул из портфеля тонкую папку и раскрыл ее с видом фокусника, достающего кролика из шляпы. — Согласно уставу корпорации, бюджет любого департамента может быть заморожен в случае систематического снижения эффективности, подтвержденного документально. Вот данные за последние шесть недель. Департамент госпожи Персефоны демонстрирует падение по семи ключевым показателям. Задержка отчетов. Не отвеченные запросы. Снижение числа официальных коммуникаций. Отсутствие координации. Я мог бы продолжать, но полагаю, картина уже ясна.       — Вы ссылаетесь на данные, собранные в период, когда департамент работал в условиях чрезвычайной нагрузки, — вмешалась Геката, и ее голос был сух, как песок. — Расследование по Эриниям…       — Расследование по Эриниям, — прервал Акаст, не повышая голоса, — не является официальной функцией департамента по связям с божественными сообществами. Если госпожа Персефона тратит свое рабочее время на посторонние задачи, это ее личный выбор. Весьма похвальный, я уверен. Но бюджет корпорации не должен страдать из-за ее… увлечений.       — Вы называете расследование, от которого зависит стабильность Подземного царства, посторонней задачей? — в голосе Персефоны прозвенела сталь.       — Я называю посторонней задачей любую деятельность, не предусмотренную должностной инструкцией, — спокойно ответил Акаст. — Ваша должностная инструкция, госпожа Персефона, предписывает вам поддерживать связи с божественными сообществами. Не гоняться за безумными Эриниями по всей Греции. Я ни в коей мере не умаляю важности вашей… охоты. Но бюджет есть бюджет.       — Эринии – часть божественного сообщества, — вставил Танатос от двери. — По определению. Следовательно, госпожа Персефона выполняет свою должностную инструкцию в точности.       Акаст бросил на него короткий взгляд, но не удостоил ответом.       — Я предлагаю компромисс, — сказал он, обращаясь к Аиде. — Заморозка бюджета – временная мера. Как только департамент предоставит полный пакет отчетности и восстановит показатели до приемлемого уровня, финансирование будет возобновлено. Но до тех пор – никаких расходов. Никаких новых проектов. Никаких командировок.       Персефона открыла рот, чтобы возразить, но Аида опередила ее:       — Хорошо. Аудит будет проведен. Отчеты предоставят. Показатели восстановят. Но, Акаст… если я узнаю, что вы использовали этот аудит для сведения личных счетов, я лично прослежу, чтобы ваша следующая должность была связана с уборкой конюшен в Тартаре. Вам ясно?       Акаст улыбнулся – вежливо, холодно, ни один мускул не дрогнул.       — Вполне ясно, госпожа. Благодарю за сотрудничество.       Он поднялся и вышел. Члены совета последовали за ним, даже не попрощавшись. Когда дверь закрылась, Геката выдохнула и откинулась в кресле, закинув руки за голову.       — Он что-то задумал, — сказала она. — Он слишком легко согласился.       — Знаю, — ответила Аида. — Но у нас нет выбора. Нужно тянуть время.       Персефона смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри снова поднимается Хаос. Но на этот раз она не подавляла его. Она позволила ему быть – тихим, холодным, сосредоточенным. Как клинок, ожидающий удара.       — Я восстановлю отчеты, — сказала она. — Но я не брошу расследование. Мы слишком близко.       — Мы знаем, — тихо ответила Геката. — Именно этого я и боюсь.       Вечером Персефона задержалась в своем кабинете. Горы бумаг, скопившиеся за недели, начали понемногу таять. Эвридика ушла всего полчаса назад – она настояла на том, чтобы помочь с сортировкой входящих запросов. Теперь на столе лежали аккуратно разложенные папки с цветными стикерами. Персефона как раз заканчивала ответ Дельфийскому оракулу, когда дверь открылась без стука.       Аида.       Она опустилась в кресло напротив и долго смотрела на жену.       — Ты все еще здесь? — спросила она.       — Уже ухожу. Проверяла данные по святилищу Атридов. Гермес подтвердила: активность Эриний смещается туда. Нужно выезжать в ближайшее время.       Аида кивнула и замолчала. За окнами сияли огни вечерних Афин, и в кабинете было тихо.       — То, что случилось сегодня… — начала Аида. — Я не могу защитить тебя от всего. От бюрократии, от интриг, от ударов в спину. Я Верховная, но даже у моей власти есть пределы. И когда Акаст наносит удар вот так – формально, прикрываясь уставом, – я не могу просто взять и стереть его в порошок. Иногда это сводит меня с ума.       — Я знаю, — сказала Персефона.       — Но я могу быть рядом. Всегда. Я могу держать тебя за руку, когда тебе страшно. Могу ждать, когда ты вернешься с выезда. Могу верить в тебя, когда ты сама в себя не веришь. И я делаю это. Каждый день, каждую минуту. Даже когда ты этого не замечаешь.       Персефона почувствовала, как к горлу подступает ком. Она взяла руку Аиды и прижала к своей щеке.       — Этого достаточно, — сказала она. — Больше, чем достаточно.       Персефона закрыла глаза. Хаос внутри нее молчал – тихо, мирно, как зверь, который наконец-то нашел покой. Скоро им предстояло ехать в святилище Атридов, но сегодня у них был этот вечер, эта тишина, эта рука в ее руке. И казалось, что все остальное подождет.