Lust for power

      Когда они вышли из святилища, утреннее солнце уже поднялось над горами, заливая каменистые склоны холодным золотом. Черный седан ждал у подножия холма – дух-водитель, как всегда, не проронил ни слова, просто завел двигатель и взял курс на Афины.       — Вторую цитадель Атридов построили еще до святилища, — произнесла Геката, не отрываясь от планшета. — Она находится выше в горах, в скальном массиве, доступ к которому возможен только через старую дорогу. Я запросила данные у Гермес, но ответ придет не раньше чем через час.       — Значит, заедем в офис, — сказала Аида. — Пополним запасы, возьмем снаряжение и дождемся ответа. Выдвинемся сразу, как только получим координаты.       Никто не спорил. Персефона сидела у окна и смотрела на проплывающие мимо горы. Осколок в ее кармане все еще был теплым, но его пульсация постепенно затихала по мере того, как они удалялись от святилища. К тому моменту, как машина въехала в Афины, он снова стал просто куском обсидиана – холодным и неподвижным.       Но когда они вошли в вестибюль «Инферно Инкрустед», он вспыхнул.       Не засветился – загорелся. С такой силой, что багровый свет пробился сквозь шелк, сквозь ткань плаща, отбрасывая пульсирующие блики на мраморные стены вестибюля. Персефона замерла на полушаге. Геката, шедшая рядом, резко остановилась. Танатос положил руку на рукоять клинка. Аида медленно повернула голову, и воздух вокруг нее стал холоднее.       — Он реагирует на кого-то в здании, — произнесла Персефона, глядя на осколок в своей ладони. — Кто-то из них здесь.       — Древний, — негромко сказала Геката. — В самом офисе. Как он проник? Когда?       — Может, он и не проникал, — ответила Персефона. — Может, он был здесь все это время.       Тишина в вестибюле стала почти осязаемой. Потом Аида коротко кивнула:       — Идем по свету. Осколок – наш маяк. Если Древний здесь, мы найдем его.       Они двинулись через пустые коридоры. Офис еще не проснулся – духи-уборщики уже закончили работу, а первые сотрудники появятся только через полчаса. Светильники горели в половину накала, и в этом полумраке багровое сияние осколка казалось зловещим маяком, который вел их все дальше и дальше. Мимо приемной, мимо конференц-залов, мимо кабинетов аналитиков и коммуникационного отдела. Осколок пульсировал все сильнее и сильнее, и к тому моменту, как они свернули в коридор, ведущий к административным кабинетам, он уже не просто светился – он вибрировал. Так, словно рвался из рук.       Персефона замедлила шаг. Она узнала этот коридор. Узнала дверь, к которой они приближались.       — Это кабинет Каллии, — произнесла она.       Геката выругалась сквозь зубы – коротко, зло, с той особенной интонацией, которая появлялась у нее только в моменты крайнего потрясения. Аида посмотрела на дверь с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.       — Значит, Каллия, — сказала она ледяным тоном. — Не Акаст. Не его люди. Каллия.       — Может, Древний просто прячется там, — предположил Танатос. — Может, она сама не знает.       — Сейчас узнаем, — ответила Персефона.       Она подошла к двери. Осколок в ее руке пульсировал так, что она чувствовала его жар даже сквозь шелк. Свет просачивался сквозь пальцы, окрашивая дверную ручку в багровый. Она толкнула дверь и вошла.       Геката, Танатос и Аида вошли следом, мгновенно занимая позиции по обе стороны от входа. Но в кабинете было тихо. Каллия сидела за своим столом, склонившись над какой-то папкой, и выглядела точно так же, как всегда: аккуратная прическа, безупречный макияж, блузка с тем самым глубоким вырезом. Она подняла голову, и на ее лице мелькнуло удивление – легкое, почти неуловимое.       — Госпожа Блэквелл? — произнесла она, и в ее голосе прозвучала ровно та нота вежливого недоумения, которая должна была прозвучать. — Вы сегодня рано. И вы… все здесь. Что-то случилось?       Никто не ответил. Персефона подошла к столу, остановилась в двух шагах и разжала кулак. Осколок лежал на ее ладони, и его свет заливал кабинет пульсирующим багровым сиянием, от которого бледнели стены и дрожали тени. Каллия посмотрела на осколок. На ее лице не отразилось ничего – ни страха, ни удивления, ни узнавания. Только легкое, едва заметное любопытство, словно она смотрела на любопытный артефакт, не имеющий к ней отношения.       — Красивая вещь, — сказала она. — Это то, что дал вам Гефест?       Воздух в кабинете сгустился.       — Вы знаете, что это, — произнесла Персефона. — И вы знаете, почему он светится. Осколок Ножа Атаманта реагирует на того, кто активировал ритуал. На того, кто пропитан магией крови. На Древнего.       — И вы думаете, что это я? — Каллия приподняла бровь. — Госпожа Персефона, я польщена, но…       — Перестаньте, — перебила Персефона. — Я устала от игр. Если вы невиновны, осколок не будет на вас реагировать. Но он светится. Он пульсирует в вашем присутствии. Он горит так, что я чувствую жар сквозь шелк. Что вы на это скажете?       Каллия долго смотрела на нее. А потом ее лицо начало меняться – медленно, почти незаметно, как меняется выражение лица человека, который наконец сбрасывает маску после долгого спектакля. Исчезла почтительная ассистентка. Исчезла растерянная нимфа. Осталась женщина, которая смотрела на Персефону с выражением, которое можно было бы назвать удовлетворением.       — Я скажу, — произнесла она, и ее голос изменился тоже – стал глубже, ниже, в нем зазвучала какая-то новая, незнакомая вибрация, — что вы наконец-то догадались. Я думала, это произойдет раньше. После святилища Мороса, когда тени признали вас. После Гидры, когда она склонила перед вами головы. Я думала: «Вот сейчас. Сейчас она поймет». Но вы не поняли. Вы продолжали думать, что я – просто шпионка. Просто назойливая нимфа, которая вьется вокруг вашей супруги, словно ядовитый плющ.       — Но вы же действительно проявляли к ней интерес, — заметила Персефона.       — Разумеется. — Каллия улыбнулась. — Это был один из самых простых способов вывести вас из себя. Но, честно говоря, к тому моменту, когда вы появились в этом офисе, я уже знала, что Хаос внутри вас почти созрел. Оставалось лишь немного – последний толчок. Ревность оказалась идеальным инструментом, таким простым, таким человеческим. Вы так трогательно злились. Каждый раз, когда Хаос просыпался от гнева, он становился сильнее, а вместе с ним и моя уверенность, что ждать осталось недолго.       — Вы говорите так, будто знали меня задолго до этого офиса, — медленно произнесла Персефона, и холодок пробежал по ее спине.       Каллия посмотрела на нее долгим взглядом. А потом ее лицо начало меняться – не так, как меняется лицо человека, а так, как спадает пелена, застилавшая глаза. Черты остались прежними, но выражение стало другим: мягче, теплее, знакомее. И глаза – ее глаза вдруг стали другими. Темнее, глубже, с тем самым особенным блеском, который Персефона помнила с детства.       У Персефоны перехватило дыхание. Она знала эти глаза. Она смотрела в них годами – в Элевсине, в саду, в своей детской спальне.       — Этого не может быть, — прошептала она.       — Может, — ответила Каллия, и голос ее изменился тоже: стал выше, теплее, в нем зазвучали интонации, которые Персефона не слышала много лет, но которые узнала мгновенно. — Ты всегда смотрела на меня так пристально, маленькая Кора. «Лейра, почему у тебя глаза как море?» — спрашивала ты. А я смеялась и говорила, что море бывает только в Эгейском заливе, а у меня глаза обычные. Но ты не верила. Ты всегда видела больше, чем другие.       Персефона отступила на шаг. В висках застучало. Геката, заметив ее состояние, напряглась, готовая вмешаться, но Персефона жестом остановила ее.       — Лейра, — прошептала она. — Ты была моей няней. Ты была со мной…       — Не только няней, — мягко поправила Каллия, и маска Каллии окончательно исчезла с ее лица. Теперь перед Персефоной стояла Лейра – женщина, которая учила ее читать, которая заплетала ей косы перед школой, которая плакала вместе с ней, когда Деметра в очередной раз была слишком занята, чтобы прийти на праздник урожая. Женщина, которая исчезла, когда Персефона уехала в Афины, чтобы поступить в университет Гестии.       — Ты была со мной все это время, — прошептала Персефона. — До самого университета. Ты собирала мои вещи, когда я уезжала. Ты стояла на пороге и махала мне рукой. Ты сказала: «Будь осторожна, маленькая Кора. В Афинах опасно». И я… я помню. Я помню все.       — Я знаю, что помнишь, — ответила Лейра. — Я всегда знала.       Геката шумно выдохнула сквозь зубы. Не выругалась – выдохнула так, словно ее ударили под дых.       — Все это время, — проговорила она, и в ее голосе не было обычного сарказма. — Ты пряталась у всех на виду все это время.       — Терпение, богиня Перекрестков, — отозвалась Каллия, не удостоив ее взглядом. Она смотрела только на Персефону.       Аида стояла неподвижно, но воздух вокруг нее стал ледяным – таким, какой бывает перед ударом молнии. Ее пальцы побелели на рукояти клинка, но она не вынимала его. Пока не вынимала. Потому что видела: Персефона держится. Потому что понимала: этот разговор еще не закончен.       Танатос молчал. Но его темные глаза следили за каждым движением нимфы с выражением, которое Персефона уже научилась распознавать. Узнавание. Древнее, страшное узнавание. Он уже сопоставлял запах, голос, манеру держаться – и ждал лишь последнего подтверждения.       — Ты… ты растила меня, как… как фрукт в саду, — прошептала Персефона. — Ты ждала, пока я созрею.       — Как редкий, драгоценный плод, — согласилась Каллия. — Ты даже не представляешь, сколько терпения мне потребовалось. Я играла роль преданной нимфы год за годом, десятилетие за десятилетием. Шептала тебе на ухо слова, которые должны были пробудить Хаос. Внушала тебе, что ты – лишь тень матери, что ты никогда не станешь равной великой Деметре. И Хаос слушал. Он впитывал каждое слово, каждую твою слезинку, каждый твой страх. Он рос вместе с тобой. А потом ты выросла и сбежала от матери в Афины. Пришлось и мне проявить изобретательность – устроиться на работу к Аиде Блэквелл и ждать, когда ты сама ко мне придешь.       Она усмехнулась.       — Ты даже не представляешь, как я обрадовалась, когда ты вошла в этот офис. Такая взрослая. Такая сильная. Хаос внутри тебя уже почти созрел. Оставалось лишь немного подтолкнуть его – разозлить тебя, заставить ревновать, заставить бояться. О, это было так просто! Ты так забавно выходила из себя, когда думала, что я оказываю внимание твоей драгоценной Аиде. А мне всего-то и нужно было, что носить блузки с глубоким вырезом и строить глазки Владычице. Хаос внутри тебя реагировал мгновенно. Он чувствовал угрозу, он хотел защитить свое. Я чуяла, как он зреет, словно плод на дереве, наливается силой. Оставалось только дождаться момента, когда ты будешь готова.       — Готова к чему? — прошептала Персефона.       — К тому, чтобы я забрала его, — ответила нимфа. — Ты – ключ, дитя. Ты – живой артефакт. Ты носишь в себе Хаос, и теперь, когда он полностью проснулся, я могу извлечь его и вернуть туда, где он должен быть. Ко мне. К Древним.       Она шагнула вперед, и Персефона инстинктивно выставила руку. Черные вены проступили на коже, Хаос внутри нее взревел. Но Каллия даже не шелохнулась.       — Не сейчас, — сказала она почти ласково. — Сегодня я просто хотела, чтобы ты узнала правду. Чтобы ты поняла, с кем имеешь дело. Твоя мать не подсылала меня, маленькая Кора. Деметра вообще не знала, кто я такая. Она думала, что я – просто преданная нимфа, которая любит ее дочь. — Каллия засмеялась, и этот смех был похож на шепот сухих листьев. — Она была такой слепой. И ты была слепой. Все вы были слепы. Все эти годы – и никто не догадался. Никто не увидел.       Аида сжала челюсти. На ее скулах проступили желваки – верный признак того, что она держится из последних сил.       — Каллия, или кто ты там, — произнесла она ледяным тоном, — если ты сейчас же не…       — Не «Каллия», — оборвал ее Танатос.       Все повернулись к нему. Он шагнул вперед – впервые за все время вышел из своей молчаливой неподвижности. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах горел холодный огонь.       — Кто ты? — спросил ее Танатос. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и его темные глаза смотрели на Каллию с выражением, которого Персефона никогда раньше не видела. Узнавание. Древнее, страшное узнавание.       Каллия замерла. Ее улыбка дрогнула.       — Что? — спросила она.       — Я спросил, кто ты, — повторил Танатос. — Не «что». Не «Древний». У тебя есть имя. У всех вас были имена. Я помню их. Я помню всех, кто служил Кроносу. Я помню тех, кто пал в Титаномахии. И я помню тех, кто исчез. Твоя магия – она пахнет солью. Глубиной. Бездной. Так пахла только одна из вас.       Нимфа отступила на шаг. Впервые за все время ее лицо утратило выражение спокойного превосходства. В глазах мелькнуло что-то похожее на страх.       — Не смей, — прошептала она. — Не смей произносить его.       — Ты – Кето, — произнес Танатос.       Имя упало в тишину, как камень в воду. Круги расходились во все стороны. Персефона увидела, как Геката побледнела. Как Аида сжала кулаки. Как сама Кето – уже не Каллия, не Лейра, не нимфа, – замерла, и ее лицо исказилось.       Кето подняла руку, и из ее пальцев вырвался поток тьмы. Персефона едва успела выставить теневой щит, но удар был такой силы, что ее отбросило к стене. Геката и Танатос рванулись вперед, но Кето уже менялась. Ее кожа потемнела, приобретая оттенок океанской бездны. Волосы превратились в поток жидкого обсидиана. Глаза стали двумя черными провалами. От нее пахнуло солью, глубиной, древним холодом. Она стала той, кем была на самом деле, и от одного ее вида кровь стыла в жилах.       — Я могла бы убить вас всех прямо сейчас, — произнесла Кето, и ее голос звучал отовсюду сразу. — Но это было бы слишком просто. Слишком скучно. Я ждала три тысячи лет – могу подождать еще немного. Ты готова, дитя Хаоса. Ты сильна. Но ты еще не знаешь, на что способна по-настоящему. Я покажу тебе. Скоро.       И она растаяла. Поток черного дыма вытек сквозь разбитое окно и исчез в предрассветном небе, оставив после себя только запах соли, холод и эхо древнего имени.       В кабинете наступила тишина. Персефона стояла у стены, чувствуя, как дрожат ноги. Черные вены все еще пульсировали под кожей, но уже начинали бледнеть. Она посмотрела на свои руки и вдруг поняла, что дрожит – не от боли, не от страха, а от осознания.       — Она была моей няней, — прошептала Персефона. — Она ухаживала за мной, когда я была ребенком. И все это время она ждала, пока Хаос созреет. Как плод. Как урожай.       Услышав это, Геката с тревогой взглянула на богиню весны, не совсем понимая, как лучше поступить в такой ситуации. Аида, не говоря ни слова, взяла Персефону за руку и слегка сжала ее пальцы. Танатос же стоял неподвижно, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах все еще горел холодный огонь.       — Я думала, это мама, — произнесла Персефона. — Когда я узнала, что Каллия – шпионка, я была почти уверена, что ее подослала Деметра. Я была готова снова с ней поругаться. Снова обвинить ее. А теперь я понимаю, что она не имела к этому никакого отношения. И я вела себя с ней несправедливо.       Она вышла в коридор, где еще не зажгли дневной свет. Достала телефон и набрала номер, который почти никогда не набирала первой. После нескольких гудков в трубке раздался голос Деметры – настороженный, но не сонный: кажется, мать уже не спала.       — Кора? Что-то случилось, зернышко?       Персефона глубоко вздохнула. Прикрыла глаза и прислонилась спиной к стене. Голос матери обволакивал теплом, даже сейчас – особенно сейчас, когда она наконец знала, что Деметра не имела к этому отношения.       — Мам, — сказала она. — Ты помнишь Лейру? Ту нимфу, которая заботилась обо мне с самого детства и до университета.       В трубке повисла пауза.       — Лейру? — переспросила Деметра. — Конечно, помню. Она была с нами почти двадцать лет. Я думала, она вернулась в свой источник. А что? Как она сейчас?       — Она не вернулась в источник. Она все это время была здесь. Следила за мной. Она устроилась ассистенткой к Аиде под именем Каллия. Манипулировала мной. И… она не нимфа, мам.       Тишина на том конце провода затянулась.       — Что? — прошептала наконец Деметра.       — Лейра – это Кето, — произнесла Персефона. — Титанида. Дочь Понта. Одна из Древних. Она все это время притворялась – тогда, в Элевсине, и теперь, в офисе. Она с самого начала была рядом, чтобы пробудить во мне Хаос.       — Хаос? — Голос Деметры дрогнул, в нем прозвучал не просто страх, а ярость. — Какой Хаос? Кора, что все это значит? Где ты сейчас? Я немедленно буду. Дай мне только…       — Мама, стой, — перебила Персефона, и ее голос прозвучал тверже, чем она сама ожидала. — Ты не можешь просто взять и появиться. Не сейчас. Я уже не маленькая девочка, мам. Ты должна наконец это понять.       — Но ты моя дочь! — В голосе Деметры звенела сталь. — И если тебе угрожает какой-то Древний, я…       — Я справляюсь, — мягко, но непреклонно произнесла Персефона. — У меня есть Аида, Геката, Танатос. Мы идем по ее следу. У нас почти все готово. Но мне нужно, чтобы ты сейчас доверилась мне. Хотя бы раз в жизни. Пожалуйста. Не вмешивайся.       В трубке послышалось прерывистое дыхание – Деметра боролась с собой. Но через несколько долгих секунд она заговорила, и ее голос все еще дрожал, но уже не от ярости – от боли.       — Ладно. Ладно, Кора. Я… я доверюсь тебе. Но как только все закончится – ты расскажешь мне все. Слышишь? Все до последней капли. Мы сядем и поговорим. По-настоящему. Я имею право знать.       — Ты имеешь право, — согласилась Персефона и почувствовала, как в горле поднимается ком. — Я расскажу тебе все. Обещаю. Я люблю тебя, мам. Я скоро приеду.       Она отключилась и еще несколько секунд стояла в тишине, чувствуя, как внутри что-то отпускает. Огромный, тугой узел, который она носила в себе так долго, что уже перестала его замечать. Кето все еще где-то там. Она сбежала, но война не окончена. Однако сейчас, в это короткое мгновение передышки, Персефона позволила себе просто дышать.