Lust for power

      Утренние часы в Подземном царстве было не отличить от вечерних – все те же мягкие сумерки, все то же мерцание канделябров на мраморных стенах, все тот же покой, который воцарялся в замке лишь после того, как Аида уходила по делам. Персефона давно привыкла к этому и находила в предсказуемости здешней жизни особое успокоение: мир наверху штормило – боги ссорились, смертные волновались, ветры дули то с одной стороны, то с другой, а здесь время текло плавно и неслышно.       Она вошла в обеденный зал и сразу поняла: что-то произошло. Не по выражению лиц – Геката, как всегда, была невозмутима, Танатос молчалив, Аида спокойна, а по какой-то едва уловимой перемене в воздухе. Словно все одновременно решили, что пора перестать отдыхать и снова браться за дело.       — Доброе утро, — произнесла Персефона, усаживаясь напротив Гекаты и беря с подноса чашку кофе.       — Доброе, — отозвалась Геката, не поднимая глаз от планшета. — Ты спала двенадцать часов. Я уже начала думать, что ты решила проспать остаток вечности.       — Я заслужила.       — Не спорю.       Она перевела взгляд на Танатоса, потом снова на Гекату. Вчера богиня перекрестков едва на ногах стояла, а сегодня выглядела так, словно провела выходные на спа-курорте. Персефона прищурилась и уставилась в потолок с самым невинным выражением лица.       — Удивительно, как быстро некоторые восстанавливаются после тяжелых сражений, — заметила она задумчиво. — Должно быть, секрет в хорошем отдыхе.       Геката медленно отложила планшет. Танатос замер с чашкой у губ, но промолчал.       — Мисс Розенталь, — произнесла Геката ледяным тоном, — я бы попросила без инсинуаций.       — А я разве что-то сказала? — пожала плечами Персефона.       — Ты подумала.       — Мысли – не преступление.       — Смотря какие мысли.       — Обычные, — Персефона сделала глоток кофе. — О целительной силе природы, например.       В зал вошла Аида, и напряжение рассеялось. Она опустилась в кресло рядом с женой и чуть приподняла бровь, но комментировать не стала.       — Тартар в порядке, — сообщила она. — Нижний слой держит. Кето заперта надежно.       — Хорошие новости, — кивнула Геката, возвращаясь к деловому тону. — Теперь о делах. Танатос доложил: слухи о заточении Кето и исцелении Эриний достигли Олимпа. Зевс уже прислал запрос – официальный, с печатью. Он хочет знать, что произошло с Древним титаном. И особенно – какую роль во всем этом сыграла Персефона.       Персефона нахмурилась:       — Я не обязана перед ним отчитываться.       — Обязана – нет, — согласилась Аида. — Но рано или поздно нам придется дать ответы. Лучше добровольно, чем ждать, пока он созовет совет и вызовет нас повесткой.       — Зевс – мастер создавать неудобные ситуации, — заметила Геката.       Персефона посмотрела в окно:       — Я не хочу снова видеть их. Эту надменность, этот пафос. Я была на саммите и видела, как они смотрят на нас.       — Это не причина избегать их, — возразила Геката. — Это причина показать им, кто ты есть.       — Но кто я есть? Богиня весны, которая случайно оказалась носителем Хаоса? Жена Владычицы?       — Ты – сила, с которой им придется считаться, — твердо сказала Аида. — После Гидры. После Тартара. После Кето. Ты – та, кто заточила Древнего титана.       Персефона хотела возразить, но Геката задумчиво проговорила:       — Прежде чем идти на Олимп, есть место, куда стоит заглянуть. Где могут дать намек. Я говорю о Мойрах. Я наведывалась к ним еще до того, как ты переступила порог «Инферно Инкрустед». Аида тоже бывала. А ты – нет. Теперь, когда нити твоей жизни сплелись с Хаосом, с Подземным царством, с Олимпом, – они могут знать то, чего не знаем мы.       Аида приподняла бровь:       — Ты предлагаешь нанести визит Мойрам?       — Почему бы и нет? Если, конечно, — Геката бросила взгляд на Персефону, — ты готова услышать то, что они скажут. Они не всегда говорят приятное.       Персефона помолчала, потом кивнула:       — Я готова.       Вскоре – после завтрака, Геката открыла портал через магию перекрестков. Пространство разорвалось, и в стене возник провал, заполненный серым туманом. Пахнуло сыростью, старым камнем и древностью, которой дали застояться.       Они шагнули в место, не принадлежавшее ни одному миру. Это была прядильная мастерская, высеченная в самом сердце скалы, такая огромная, что своды терялись в темноте, а свет, лившийся неизвестно откуда, был ровным и сумеречным, как предрассветный час. Стены были из грубого камня, но отполированного тысячелетиями прикосновений до гладкости зеркала. Они отражали мерцание сотен тысяч нитей, что свисали с невидимого потолка. Воздух был прохладен и пах сыростью, старым камнем и чем-то еще – чем-то, чему Персефона не могла подобрать названия. Древностью? Да, наверное. Так пахло время, когда ему давали застояться.       Нитей было больше, чем звезд на небе. Они переплетались, расходились, обрывались и сплетались вновь, образуя причудливый узор, который никогда не повторялся. Одни светились золотом – такие яркие, что на них было больно смотреть: нити богов. Другие мерцали серебром – холодным, лунным: нити героев. Третьи были серыми, почти прозрачными – и этих было больше всего: нити смертных. Но попадались и другие – цвета беззвездной ночи, черные как обсидиан и такие же блестящие; они не обрывались, а тянулись куда-то в темноту, и Персефона, сама не зная почему, проследила одну из них взглядом, пока та не затерялась среди прочих.       В центре зала стояли три кресла, высеченные из цельного камня – без подлокотников, без украшений. И в них сидели три женщины.       Клото пряла.       Она выглядела юной – лет шестнадцати, может, чуть старше, но в ее светлых глазах, устремленных на нить, застыл покой, какого не бывает у юных. Так смотрит вода в колодце, куда никогда не заглядывает солнце: безмятежно, безучастно, вечно. Длинные волосы цвета спелой пшеницы были заплетены в косу, которая спускалась с плеча, огибала спинку кресла и исчезала где-то позади – Персефона не видела конца. Одежда ее была простой: длинное одеяние из небеленого льна, без единого шва, без единой складки, словно сотканное вместе с телом. Пальцы – тонкие, почти прозрачные – непрерывно скручивали нить из чего-то, похожего на туман, и эта нить, рождаясь из ничего, тянулась вверх, к сводам, где присоединялась к тысячам других. Клото ни разу не подняла головы. Ее работа не терпела остановки.       Лахесис отмеряла.       Она сидела во втором кресле – зрелая женщина с острым, как лезвие, взглядом и лицом, лишенным и красоты, и уродства. Так выглядят горы. Так выглядят реки, проложившие себе русло тысячелетия назад и не собирающиеся менять его ради чьих-то капризов. Ее волосы, темные с проседью, были собраны в строгий узел на затылке, а одежды – глухое платье цвета штормового неба – сидели на ней как доспех. В руках она держала мерную ленту – бесконечную полосу тончайшего полотна, обмотанную вокруг десятков нитей одновременно. Каждые несколько секунд пальцы Лахесис чуть сдвигались и одна из нитей становилась чуть короче. Она не смотрела на гостей, но Персефона чувствовала: Лахесис видит все. И оценивает.       Атропос перерезала.       Старуха, древняя как сам мир, сидела в третьем кресле, и ее поза была самой расслабленной из трех: она откинулась на спинку, закинув ногу на ногу с неожиданной для такого возраста легкостью. Морщинистое лицо напоминало карту забытых дорог, но глаза – глаза горели юным, озорным огнем, и этот контраст сбивал с толку. Одеяние ее было самым темным – цвета золы, а в руках поблескивали серебряные ножницы. Она не резала – поигрывала. Вертела их в пальцах с ленивой грацией, словно раздумывая, не отсечь ли какую-нибудь нить прямо сейчас, просто чтобы посмотреть, что будет. При появлении гостей Атропос улыбнулась – широко, почти радушно, и Персефона поймала себя на мысли, что эта улыбка пугает ее больше, чем любые мрачные пророчества.       — Геката! — произнесла Атропос, и ее голос – скрипучий, как старая дверь, — прозвучал в тишине неожиданно тепло. — Сколько зим, сколько лет. А ты все хорошеешь. И спутниц привела интересных.       — Атропос, — Геката склонила голову – не подобострастно, а уважительно; так кланяются равной, которую давно не видели. — Рада видеть тебя в добром здравии.       — В моем возрасте «доброе здравие» – понятие относительное, — отозвалась старуха. — Вот Лахесис утверждает, что у меня радикулит.       — Это не радикулит, — не поднимая глаз, произнесла Лахесис ровным голосом, в котором сквозила привычная, отточенная веками усталость. — Это суставы ноют перед дождем. Я тебе уже объясняла.       — А я тебе говорила, что здесь не бывает дождя.       — Значит, он будет где-то еще. Суставы не ошибаются.       Геката кашлянула:       — Я пришла спросить о будущем.       — Все приходят спросить о будущем, — вздохнула Лахесис. — Никто не приходит спросить, как у нас дела.       — Я только что спросила, — заметила Геката.       — Ты спросила Атропос. Не меня. А мне, между прочим, тоже есть что рассказать. У меня вчера хрустнул позвонок. Вот здесь.       — Это потому что ты сидишь в одном положении три тысячи лет, — заметила Атропос.       — Четыре, — поправила Лахесис. — Но кто считает.       Персефона переводила взгляд с одной на другую. Она ожидала мрачных пророчеств, но не трех женщин, обсуждающих суставы, словно старые подруги за чаем. Аида стояла рядом, ничуть не удивленная.       Лахесис наконец подняла глаза и посмотрела прямо на Персефону.       — А ты смелая. Большинство богов нас избегают.       — Большинство богов предпочитают не знать, — ответила Персефона.       Атропос расхохоталась:       — А эта мне нравится! У нее есть чувство самосохранения. И его отсутствие. Редкое сочетание.       Клото, не поднимавшая глаз, наконец заговорила. Ее голос был юным, но звучал издалека:       — Не отвлекайте меня. Я слушаю.       — Что слушаете? — спросила Персефона.       Клото не ответила. Ее пальцы замерли впервые. Нить повисла в воздухе. Тишина сделалась глубокой, как вечность.       Прошла минута. Другая. Третья.       — Ну? — не выдержала Геката. — Что-нибудь видно?       Клото молчала.       — Клото? Я к тебе обращаюсь.       Наконец Клото медленно подняла голову. Ее светлые глаза смотрели сквозь гостей.       — Геката, умерь свой пыл. Ты не в «Инферно Инкрустед». Я тебе не твой планшет с картинками. Мне нужно настроиться.       Геката фыркнула:       — Настроиться? Как радио?       Клото перевела на нее отсутствующий взгляд:       — В каком-то смысле – да. Только я ловлю не радиостанции, а судьбы. И твоя – сейчас особенно шумная. Мешаешь.       Атропос легонько щелкнула ножницами. Геката осознала намек и поджала губы:       — Ладно. Молчу.       — Вот и славно, — кивнула Клото и закрыла глаза.       Тишина сгустилась. Персефона стояла неподвижно. Хаос внутри нее замер. И тогда Клото заговорила – ее голос стал старше самого мира:       Когда свершится то, что предначертано было,       И древняя бездна сокроется в нижнем огне,       Тогда из весеннего света восстанет сила,       Что прежде дремала в тени, в глубине, на дне.              Лахесис подхватила без паузы:       Двенадцать есть ныне – но это число не навеки.       Тринадцатый явится прежде, чем год истечет.       Но тот, кто сильнейший средь тех, что в златом человеке,       Восстанет – и мира привычный разрушит чертеж.              Атропос завершила, и ее ножницы щелкнули:       Не бойся числа, что несчастливым зовется.       Для той, в ком Хаос, – оно словно ключ.       Но помни: нить жизни не вечно прядется.       И та, что отмерит, – не даст тебе луч.              Она замолчала, но не опустила ножниц. Вместо этого ее озорные глаза остановились на Персефоне, и она добавила – тише, медленнее, так, что каждое слово падало в тишину отдельно:       А после, когда отгрохочут олимпа твердыни,       Из тени второй родится незримая треть.       Дитя двух миров, что не ведало света доныне,       Способно престол громовержца стереть.              Тишина, наступившая после, была тяжелой, почти осязаемой. Даже Клото на мгновение замерла, прежде чем снова начать прясть. Лахесис сдвинула ленту. Атропос все с той же улыбкой смотрела на Гекату.       Геката кашлянула:       — И? Это все? Никаких пояснений? Ни сносок, ни примечаний?       — Сносок не будет, — отрезала Лахесис. — Думайте сами. Вы боги или кто?       — Я-то думаю, — проворчала Геката. — Просто предпочитаю думать с фактами на руках.       — Факты – для смертных. У богов есть пророчества. Цени.       Атропос перевела взгляд на Персефону:       — А ты не бойся числа. Тринадцать – хорошее число. Просто его никто не понимает.       — Я не... — начала Персефона, но старуха уже отвернулась.       — Все, — сказала Лахесис. — Аудиенция окончена. Идите.       Геката открыла было рот, но Аида положила руку на ее плечо:       — Идем.       Когда они шагнули обратно в замок, тишина обеденного зала показалась оглушительной.       Персефона опустилась на диван у террасы, глядя в сад. Аида встала у окна. Геката прошлась по комнате – раз, другой, третий.       — Тринадцатый олимпиец, — наконец произнесла она. — Тринадцатый трон. Это прямо. Почти.       — Почти, — эхом отозвалась Аида.       — «Из весеннего света восстанет сила» – это о тебе Персефона. «Древняя бездна сокроется в нижнем огне» – о Кето. «Сильнейший восстанет» – это Зевс. Он не захочет делить власть. Этого следовало ожидать.       — А последнее? — спросила Персефона. — То, что добавила Атропос. «Дитя двух миров, что не ведало света доныне». Что это значит?       Геката остановилась. Долго молчала.       — Вот тут я бессильна, — призналась она. — «Из тени второй родится незримая треть». Я не понимаю, о чем речь. Тень – это может быть что угодно. Подземное царство. Смерть. Хаос. «Вторая тень» – кто? А «незримая треть»? И «дитя двух миров»... Мойры говорят загадками, но эта – одна из самых темных, что я слышала.       — Но «престол громовержца стереть» звучит как прямая угроза Зевсу, — заметила Аида.       — Да. И если Зевс услышит это пророчество, он воспримет его как объявление войны. Ему не нужны будут детали. Он решит, что угроза исходит от нас. От тебя, — Геката кивнула Персефоне. — Ты – Хаос. Ты – тринадцатый олимпиец, который нарушит его порядок. Этого достаточно, чтобы он увидел в тебе врага.       Персефона молчала. Что-то в ее лице изменилось, не страх, а... нерешительность? Аида заметила это первой.       — Что? — спросила она.       Персефона перевела взгляд с Аиды на Гекату, потом снова на Аиду.       — Я должна вам кое-что рассказать, — тихо произнесла она. — То, о чем я сама узнала не так давно. И то, о чем, честно говоря, почти забыла за всеми этими битвами и расследованиями.       Аида приподняла бровь. Геката замерла.       — Я слушаю, — сказала она.       Персефона глубоко вздохнула:       — Когда я встречалась с мамой в Элевсине – перед тем, как все это началось, перед Кето, – она рассказала мне правду о моем отце.       Геката и Аида переглянулись.       — О твоем отце? — переспросила Аида. — Ты говорила, что не знаешь, кто он.       — Я не знала. Двадцать пять лет не знала. Деметра скрывала это. — Персефона сжала пальцы. — Мой отец – Зевс.       Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной.       Геката открыла рот. Закрыла. Снова открыла.       — Ты шутишь, — произнесла она.       — Нет.       — Зевс? — Геката прищурилась. — Зевс Тремонт, генеральный директор «Олимп Индастриз», царь богов, этот самовлюбленный павлин в белых костюмах – твой отец?       — Да.       Геката посмотрела на Аиду. Аида смотрела на Персефону. Ее лицо было непроницаемо, но Персефона знала этот взгляд – так Аида смотрела, когда перерабатывала информацию, слишком важную, чтобы реагировать сразу.       — Теперь ты – дочь Зевса, — медленно произнесла Геката. — Не просто богиня весны, не просто носитель Хаоса, не просто жена Владычицы Подземного царства. Ты – прямой потомок верховного бога. — Она покачала головой. — Вот это поворот.       — Ты понимаешь, что это значит? — спросила Аида. — В контексте пророчества?       Персефона кивнула.       — Зевс увидит во мне угрозу не только потому, что я Хаос. Не только потому, что я тринадцатый олимпиец. Но и потому, что я его дочь. Его кровь. Его потенциальная наследница. Он решит, что я претендую на его трон.       — А ты не претендуешь? — уточнила Геката.       — Нет! — воскликнула Персефона. — Мне не нужен его трон. Мне вообще ничего от него не нужно. Но ты сама сказала: ему плевать на детали. Он увидит угрозу – и начнет действовать.       Геката опустилась в кресло. Выглядела она так, словно пыталась сложить в уме сложнейшую мозаику, в которой только что добавили несколько недостающих фрагментов, и картина стала еще тревожнее.       — Вот теперь это действительно плохо, — произнесла она.       — Плохо? — переспросила Аида. — Ты же сама говорила, что Зевс воспримет пророчество как угрозу.       — Да, но тогда я думала, что он будет действовать исходя из общих соображений. Хаос. Тринадцатый трон. Подземное царство. Это абстрактные угрозы. А теперь... — Геката потерла переносицу, — теперь у него будет личный мотив. Кровный. Дочь, о существовании которой он знал и которую предпочел забыть. Дочь, которая внезапно заявила о себе, заточила Древнего титана и, согласно пророчеству, способна свергнуть его с трона. Как думаете, как скоро он прознает про это предсказание?       — У него есть свои источники, — сказала Аида. — Жрецы. Оракулы. Информаторы. Если Мойры говорили с нами, они могли говорить и с другими. Или слухи дойдут до него через тех, кто служит Олимпу.       — Значит, — подвела итог Геката, — судя о его любви к предсказаниям, он узнает раньше, чем мы успеем предпринять какой-либо план.       Персефона закрыла глаза.       — И что нам делать?       — То же, что и всегда, — ответила Аида. — Готовиться. К Совету. К разговору. И к тому, что Зевс не будет сидеть сложа руки.       — Ты пойдешь со мной? — спросила Персефона.       — Всегда.       — И ты? — она повернулась к Гекате.       — Разумеется. Кто-то же должен будет переводить с языка пророчеств на нормальный олимпийский.       Персефона слабо улыбнулась, но улыбка быстро погасла.       — Мне не нравится эта часть про «дитя двух миров». Я не понимаю ее. И то, что даже ты не понимаешь... это пугает.       — Меня тоже, — серьезно ответила Геката. — Но Мойры никогда не говорят того, что можно понять сразу. Возможно, эта часть пророчества – не для нас. А возможно, она исполнится тогда, когда мы меньше всего будем этого ждать.       Она поднялась и направилась к двери, но на пороге обернулась.       — Знаешь, что самое паршивое во всем этом? — спросила она.       — Что? — отозвалась Персефона.       — Что теперь, когда ты рассказала нам о Зевсе, я не могу перестать думать о том, как удачно все сходится. Хаос. Тринадцатый трон. Кровное родство. Пророчество о свержении. Если бы я верила в совпадения, я бы сказала, что это совпадение. Но я не верю. — Она покачала головой. — Ладно. Пойду варить кофе. Сегодня он мне понадобится.       Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.