Но пока видна тропа

      Плотное жгучее марево дня довольно резко сменилось на сырость и холод. Нами, уже достаточно поддатая, раскинулась в плетеном кресле у входа в таверну и делала заметки в блокноте. Съемная кожаная обложка потрескалась в местах сгибов, кое-где значительно протерлась. Но, любя обновки и хорошие вещи, навигатор не спешила сменить ее на новую. Иногда все же новизне предпочитаешь непередаваемый узор времени.       Местные напитки для нее слабоваты, танцы оказались не в пору для уставших до ломоты мышц, так что она развлекала себя анализом особенностей острова. И тут логика прощается со здравым смыслом, потому что, даже учитывая все невероятности, пока этот остров — самый невероятный из всех невозможных.        — Что за бред вообще? — буркнула она под нос, — Ни тебе единой экосистемы, ни климатического поля. Откуда в тропиках чернозем? Абсолютно. Полный. Бред.       Наблюдавшая за ней на соседнем шезлонге Робин едва заметно улыбнулась, прикрыв глаза, но ничего не сказала. По ее мнению, юность Нами полна пылкости и страсти, но у этого есть и обратная сторона — нетерпение. Оно часто заслоняет ей взор от очевидных ответов. Оно же сеет тревогу и сомнения в своих силах. Но что поделать? Именно этим юность и прекрасна. В отличие от зрелости, уже во всем разочаровавшейся и всем утомленной. Жизнь теряет краски, становясь более предсказуемой, но вместе с тем приходит уверенность в том, кто ты есть и чего хочешь.       — Ты не замерзла? Я одеяло принес.       Френки, усеянный каплями скопившейся от холода росы, навис над ней с пестро-расшитом пледом.       — Спасибо, — ответила Робин, и Френки накрыл ее по подбородок, — Не забыл масло от коррозии?       — Обижаешь! Всегда с собой ношу! — бодро отрапортовал он и хлопнул себя о боковом отсеку.       — Вот и хорошо.       Да, Робин знает, чего она хочет.       Не знает только, что за туман скрыл остров от мира. А, может, он — порождение самого острова?              

***

             Меж тем в стенах таверны ребята вовсю кутили, погрузившись в звонкий шум бесперебойных песен и льющийся рекой алкоголь. Примитивные закуски сметались капитаном так быстро, что местные не успевали приносить новые. Полутьма от отсутствия электрического света делала атмосферу не просто праздничной, а сакральной. Будто испокон веков с каждым наступлением ночи люди предавались безудержному куражу в отместку за тяжелый труд, на который они обречены от первого до последнего вздоха.       Полное отсутствие столов и стульев, одни лишь только низенькие подставки под еду и чашки с питьем. Из глубоко вырытой ямы выуживались бутылка за бутылкой, скользкие и холодные от влаги конденсата. Абсолютная аскеза, никаких излишеств, и лишь огромные тропические цветы, срезанные с лиан, гирляндами обвивали и стены, и бутыли, и головы пирующих. Пестрыми всполохами совершенно разных цветов и оттенков они вдохновляли ткачих вплетать их в узоры своих одежд.       Все тонуло в нагромождении звуков, ярких цветов, запахов и полумрака. От такого беспредельного веселья только у самого отпетого кутилы не пойдет кругом голова. Усопп иногда выходил подышать свежим воздухом, но быстро возвращался, дрожа от холода снаружи. Луффи завалился дрыхнуть, оттопырив на полтаверны свой раздувшийся от обжорства живот. А девушки, утомленные солнцем и духотой, уже клевали носом под окнами дома, ходившего ходуном от шума и танцев.       Чоппер еле выполз из этого безумия наружу, где можно вздохнуть полной грудью без риска закашляться или получить локтем в широко распахнутый рот.       — Как поживает наш док? — сонно спросила Робин облокотившегося о стену оленя.       — Там жутко душно, дышать трудно, — ответил он, робко улыбнувшись, — Но я бы хотел еще остаться, мало ли кому прилетит в таком-то балагане…       Оленёнок задышал чаще и глубже, в надежде насытиться прохладой.       — Как только Луффи заснет, я, пожалуй, тоже…       И стал потихоньку съезжать вниз по стенке, хватая ртом воздух и цепляясь за торчащую из стены солому.       — Кроха-док!!!       Френки высунул голову из окна и подхватил падающего без сознания Чоппера. Нами вскочила от возгласа, резко вырванная из дрёмы, и обмотала доктора одеялом.       — Робин, посмотри, где завалялась его портативная аптечка в рюкзачке, а я за остальными.              

***

             Стоило Нами вихрем влететь внутрь, как на нее обрушилась смесь криков, смеха, играющей вразнобой музыки и удушающий сладковатый запах жженой травы. Толпа приобрела вид спутанного клубка с торчащими врозь нитками. Сложно понять, где кто находится, поэтому она пошла по наизусть выученному почерку аляпистых рисунков и разрушений.       — Все быстро наружу, Чоппер без сознания и еле дышит!!! — заорала она, вцепившись Луффи в ворот футболки, — А ну проснись, прожорливое животное!!!       — Чоппер? — еле проснувшийся капитан поднял голову и придержал шляпу.       — Что такое? — Усопп подлетел на ватных ногах, качаясь из стороны в сторону и изгибаясь, как если бы тоже съел фрукт Гому-гому-но.       — Все не так уж плохо, Нами-сан, — послышался голос Робин, хотя ее не было рядом.       — А-а-а!!! — вскрикнула Нами, не заметив выросшего на её плече рта, — Предупреждать надо!       — Как скажешь. Я с хорошими новостями, — продолжал вещать рот, к которому прильнули все мугивары, вывалившие на улицу подальше от шума, — Однажды я видела, как человек умер от внезапного удушения…       — Робин, ты точно ничего не перепутала?! — напуганный Усопп выкатил глаза и вцепился Нами в плечо, за что тут же получил локтем в глаз.       — Точно. У Чоппера нет симптомов, как у того человека, всего лишь сбой дыхания и помутнение рассудка, — подумала и добавила, — И потливость. И, кажется, небольшой тремор….       — Ты успокаиваешь или наоборот?! — прикрикнула от волнения уже Нами.       — Я проверила дыхание, пульс и температуру. Его жизни ничего не угрожает. Мы с Френки ушли в гостевой домик на берегу, тот, что на балках прямо над морем. Мы позаботимся о Чоппере, а вы можете отдыхать и праздновать.       — Вот уж дудки! — возмутился Усопп, еле ворочая языком и прикрывая подбитый глаз рукой, — Я в домик к нашему доку! Ты со мной, капитан?       — Даже не надейся, — сказала она и села на песок, — Раз Чоппер в порядке, он от этой кормушки ни ногой.       — А я все равно пойду! — снова забормотал под нос Усопп, подтягивая лямки на комбинезоне.       — Да иди, кто тебя держит, — буркнула навигатор и хлопнула Луффи по пузу. То пошло волной и начало потихоньку сдуваться, — Господи, за что мне это… Я остаюсь следить за ним. Усопп, удачи тебе не потонуть на пути к лачуге.       — Есть, мэм! — отсалютовал снайпер и побрел пьяной походкой к берегу.       — А ведь действительно может и… — вдруг подал голос Луффи сквозь дрему, намекая, что лодкой управлять, дойти куда-то и не упасть в кусты и то не может.       — А! Дураки не тонут, — ответила Нами и поймала недоуменный взгляд капитана, — Ну да, о чем я. Напомню: вокруг острова сплошная мель.       — А-а-а… — протянул Луффи и вновь взялся за тарелку, — Продолжаем веселье?       — Еще спрашивает!              

***

             Нами, отдохнувшая на свежем воздухе, вновь ворвалась в праздник. Она опустошала одну бутылку за другой, заставляя бывалых гуляк подбирать челюсть с пола. Тепло внутри почти до жжения, и румянец пожаром расцвел на щеках. Она обернулась на смеющегося над чьей-то историей капитана и прильнула щекой к столу. Приятное чувство правильности в такие моменты накрывало ее пуховым одеялом уюта и умиротворения.       — Дядь, наш кок курит похлеще вас! — ответил Луффи, видимо, на комментарий кого-то о том, что все в деревне — заядлые курильщики с самых юных лет.       — Важно не то, сколько куришь, — вступил в разговор Гаруш, — Важно, что ты куришь, — и протянул капитану скрутку, — У тех, что к нам приплывали, табак все не тот — серый, скучный и горький. А наш — другой. Слаще, вдумчивее и крепче. Не каждый чужеземец выдержит!       Нами заинтересовало две вещи. Первое, описание от чернобородого мужика показалось ей довольно расплывчатым, но при этом заманчивым — рекламировать он умеет. Но будто у него самого не хватает слов, чтобы описать тот восторг, то ощущение чего-то родного и домашнего и вместе с тем грандиозного в своем масштабе. А второе… он сказал, не каждый чужак может его выдержать?       — Вызов принят, — буркнула под нос девушка, хихикая от предвкушения победы, и подтянула желто-красный лиф купальника, — Гаруш, а ну дай-ка сюда свою чудо-самокрутку…       — Хахахах! — вдруг рассмеялся он, — Дерзай, морячка!       И навигатор затянулась, заполнив легкие до отказа и скурив в один миг почти половину. Веселящиеся завыли, заклокотали, подначивая и подбадривая Нами в ее браваде.       На вкус оказалось действительно намного слаще и приятнее обычного табака, словно она курила не высушенные листья, а фрукты, едва снятые с деревьев. На этом пока отличия заканчивались, хотя выжидающие взгляды островитян ее несколько напрягали.       — Че смотрите? — слегка затуманенная голова дала команду устранить загадочные переглядки.       Однако в ту же секунду ей показалось, что никто на нее вовсе не смотрел, и до нее в общем-то никому нет дела. «Да и плевать», — подумала она, допила остатки пенного сидра и выдохнула дым выкуренной самокрутки прямо в лицо смеющемуся Луффи. И расхохоталась от того, как он смешно пытался откашляться, сморщенный и с высунутым языком.       Таверна заиграла новыми красками. Цветочные гирлянды взорвались огненными всполохами, кожа местных засияла бронзовым светом изнутри. Музыканты выписывали один пассаж за другим на энергично отзывающихся инструментах. Басовая струна удар за ударом об нее толстого пальца цепляла что-то в груди девушки и тянула за собой, гулким эхом отдаваясь во всем теле и разгоняя по нему кровь.       Нами подняла руки и качнула бедром, уносясь в пляс под жгучий мотив. Ритм бился в груди, сотрясая ее изнутри, рыжие волосы взметнулись вверх, словно пламя от факела на стене. Лоб и плечи покрылись потом, но остановиться оказалось невозможно. Люди выстроились в хоровод и завели песню на несколько голосов. Объединенные словом и ритмом, в мелодии они спорили, дрались, наступали друг другу на пятки и схлестывались, чтобы мирно разойтись. Эта песня была про свадьбу, про девушку, сбежавшую в ночь перед торжеством. Про её танец у костра, что сжег ей длинные косы и опалил ступни. Нами хотелось, чтобы этой девушкой оказалась она. Тем более что ей не надо костра — сойдут и ее струящиеся до пояса кудри.       Где-то под боком раздался знакомый смех, схожий с добротным душевным хихиканьем. Она водрузила руку на соломенную шляпу и притянула голову на вытянувшейся лапшинкой шее.       — Ты видел Санджи и Зоро? — крикнула она и не поверила, что только что это был её голос. Низкий, будто мужской, а слова вовсе смешались в нечто булькающее и вязкое. Тем не менее, Луффи её понял.       — Видел, но их не отдам, — невпопад ответил он, — Он мне… ик!.. как братья…       — Луф-… Луффи, ты че-… ты чего?       У капитана лицо оказалось в поту, волосы прилипли ко лбу, а по вискам буквально текло. Глаза такие большие и такие черные, что Нами чуть не провалилась туда, но вовремя вынырнула обратно, вытащив себя за волосы. Так, она не заплетала косу, такие сложные сама себе плести не умеет.       — Робин, что ли? Когда успел-ла? — споткнулась она на последнем слоге и выпустила капитана из рук. Как выпустила? Его футболка осталась в сжатых кулаках.       Она выцепила его взглядом из толпы, но их оказалось двое? А, нет, спокойно, просто в глазах двоится. Видимо, их алкоголь имеет эффект бомбы замедленного действия. Но, господи, так легко, будто она может вспорхнуть и улететь вместе с языками пламени под крышу, а может даже к звездам через окно. Тело стало невесомым, танцевать и танцевать без устали! Голова идет кругом от хоровода и мотива, сменившегося на задорный и искрометный. Гимн, провозгласивший праздник целью жизни. Да, так можно и всю жизнь прожить, не выныривая из этого бурного потока, несущего тебя все дальше и дальше…       Над ней склонилась мандариновая ветвь. Откуда она взялась? Нами не интересно. Она сорвала плод, но он обжег ей руку, будто то был уголь, и она выронила его. Мандарин покатился по песку и погас. Над ухом лопнула струна, оглушив ее, звон резью заполнил голову, но музыка тут же его перебила.       Жутко захотелось на воздух, и Нами рванула через толпу, сомкнувшуюся перед ней, как схлестнувшиеся в буре волны. Руки отяжелели, и растолкать бронзовых людей оказалось непросто. Она вывалила на улицу и подняла голову, вздохнув, наконец, полной грудью. Девушка распахнула глаза и увидела небо, какого еще никогда, никогда не было в её и без того удивительной жизни. Звезды проносились перед глазами, кружились и сталкивались, взрываясь ярко-розовыми и синими искрами, уносились в водоворот и возвращались в бешено несущееся течение. Голова закружилась и Нами упала на жгуче-холодную землю в звездную пыль. С которой её тут же подняли чьи-то руки.       — Нами! Нами, что с тобой? — спросило ее голубое пятно, внезапно поднявшее ее в воздух.       — Ха-ха-ах-аха-хахахх!!! — рассмеялась она до боли в животе и потупила глаза, — А?       — Ты бледная и вся мокрая! Что с твоими глазами? Одни сплошные зрачки!       — А почему у тебя волосы такие жесткие? — попыталась она дотронуться до голубого пятна и встретила лишь холод металла, — Но ничего, ты тоже достоин любви. Чьей-нибудь.       — О нет, и ты туда же… — протянуло оно и тряхнуло девушку, — Луффи вынес стену таверны. Тебе повезло оказаться снаружи, но местные негодуют. Что делать?       — А вот Луффи люблю я!       Небо схлопнулось над головой, вспышкой ослепив все вокруг. Нами уткнулась пятну в грудь, со звоном стукнувшись головой и какой-то гулкий бак. И провалилась в звездное небо, решившее поменяться с землей местами.              

***

      В то немногое, что во Френки осталось сугубо человеческого, входила усталость и потребность в отдыхе. После долгого дня, полного переживаний и трудов, он хотел просто полежать в тихом месте, пребывая полудреме. Глубокий сон был уже ему недоступен, а короткий сон служил чем-то вроде быстрой перезагрузки системы с ускоренной обработкой полученных данных.       Стоило ему доплестись до домика на берегу, как он упал на песок, облокотившись о стену и рассчитывая так вздремнуть часок другой, как из окна донесся голос Робин.       — Что в итоге случилось в таверне? Грохот и правда был нешуточный.       — Угадай с одного раз, кто вынес стену напролом, — тяжело вздохнул он, а Робин вот, судя по звуку, хихикала себе под нос, — Только не говори, что считаешь это милым.       — Как может быть милой порча чужого имущества? — вдруг выдала она в серьезном тоне, переобувшись на ходу, — А что с Нами и Усоппом?       — Нами я нашел в каком-то бреду, и уже нес ее сюда, — он показал рукой на домик, — Как вдруг, стоило мне подойти поближе к морю, она заладила «меня ждет лодка, меня ждет лодка» и стала вырываться. Пришлось нести ее обратно, расположили в доме Гаруша. А Усоппа не видел. Но за него я как-то меньше переживаю.       Ответа не последовало. Тишина давила, вынуждая судорожно соображать, чем ее разбавить, хотя уставший мозг пульсацией сигналил, что пора бы отключаться.       — Вечно с ними так — все в какие-то передряги встревают на ровном месте, правда? — неловко начал он, — И из-за разницы в возрасте невольно возникает чувство, что за ними нужно следить, как за детьми малыми.       — Но они и есть дети, — послышалось из окна, — И в этом нет ничего плохо.       Все-то она воспринимает в штыки. Френки не решился шумно выдохнуть и ограничился закатанными глазами.       — Всегда ты так, — уже слегка взбодрившись в предчувствии спора, он потянулся сунуть голову в окно, — Что ни скажу, ты реагируешь так, будто я нападаю. Или обвиняю. Или еще что-нибудь!       — Неправда, — ответила она, — Я не думаю, что ты нападаешь.       — Тогда почему ставишь под сомнение каждое мое слово?       — Не каждое, а лишь конкретно то, что ты сказал минуту назад, — в голосе послышалась сталь, — Они — дети. Со своими привычками, предпочтениями, проблемами. И историями. И мы с тобой — такие же дети, только постаревшие и с большим опытом. И ведь даже не сказать, что качественным.       Лунный свет освещал комнату всего двумя-тремя лучами, но такими пронзительно-сияющими, что Робин он видел, как при свете дня. Луна была ей совсем не к лицу. Она слегка смуглая и с карими глазами, которые при подобном свете были просто невыразительно черными. Весь ее облик будто серел и становился лишь тенью самого себя. Но Френки не надо было видеть ее, чтобы помнить: ее глаза, когда она смотрит на небо, отливают темно-медовым оттенком, а кожа блестит, как сверкающий прибрежный песок. Он прислонился к стене и выпалил на одном выдохе:       — Я не хотел задевать за больное, прости, — он запустил руку в морскую воду, но тут же вытащил. Он чуть не повредил кораллы.       Кажется, Робин взяла Чоппера на руки, чтобы пересесть поближе к окну. Причина была банальной — так легче говорить тихо и быть услышанным, чтобы не беспокоить олененка. Но Френки было приятно подумать, что Робин хочется быть поближе к нему.       — Я думала о Нами и «лодки, которая ее ждет». Как-то, выпив в лобби-баре, она пришла в наш номер в отеле и упала на кровать. Я думала, она сразу отключится. Но она вскочила как ошпаренная и закрутила головой. Спала она в итоге на узком диване. Я решила, что дело было в неудобном водяном матрасе. Позже, когда Нами снова выпила, уже на каком-то пиру, ее вдруг пробрало поговорить. Утром она, конечно, ничего не помнила. А рассказала она, как с ее родного острова где-то в Ист Блю, разрушенного в ходе войны, ее и девочку Нодзико спасла Мариенфордец Бельмере. С того острова до деревни Кокояси, где жила Бельмере, они добирались на простой маленькой шлюпке. Ей тогда был всего год от роду.       Френки посмотрел в сторону деревни, где Нами наверняка уже спала без задних ног. Такое не узнаешь в мимолетной светской беседе за чашкой чая и не спросишь в перерыве между делами. Кое-какие факты он, конечно, знал. Нами сама упоминала, что ее названную мать убили рыболюди, что ее деревню обязали платить дань, что она воровала много лет до того, как стать Мугиварой.       — Дела… — протянул Френки и перевел взгляд на море, — Может быть ее «ждала лодка» с той самой Бельмере, которую она больше никогда не увидит?       Робин покрепче прижала Чоппера и провела рукой по мягкой шерстке между рогами. Поглаживания выходили рваными, пальцы подрагивали и задевали ногтями чувствительную кожу вокруг рожек.       — Вероятно, так и было.       — А как звали твою маму?       Она не была уверена, что хочет продолжать этот разговор. Но что может произойти, если она просто скажет ему?       — Оливия. Нико Оливия, — сердце пару раз болезненно стукнуло о грудную клетку, — А твою?       — Да кто бы знал! — невесело хохотнул он, громыхнув механическими руками, — Том — вся моя семья. Не тот родитель, кто родил, а тот — кто воспитал!       Робин улыбнулась, не зная, как поддержать киборга. Мало ли таких на просторах океана, кто оказался брошен своей родней, но нашел приют, семью и поддержку среди совсем чужих людей. И все же она часто представляла, как было бы здорово, живи они с мамой и папой втроем, не зная всех этих бед и трагедий. Да, это было бы здорово.       — Ты прав, — ответила она.       — Эй, — подскочил на месте обеспокоенный Френки, — Ты плачешь, что ли?!        Шерсть под рукой была мокрой.