Глава 4. За отблеском стали
26 июня 2026 г., 12:01
Зоро сидел у костра и ел кукурузную кашу с ломтями дичи и лепешкой, уставившись в свою тарелку. А Санджи смотрел на него и думал о том, что нелепее ситуации Гранд Лайн не знает.
— Последняя попытка, — начал он, и мечник тут же закатил глаза, уже зная, к чему это, — Из твоих односложных ответов я должен составить общую картину, хватит ныть. Старик — в прошлом фехтовальщик — выхватил у тебя меч с какой-то ошалелой скоростью, так что ты даже не сразу заметил пропажу, — Зоро промолчал, не соглашаясь с формулировкой, но подтверждая общий смысл, — По какой причине он это сделал, ты точно не знаешь, но подозреваешь и отказываешься говорить, — тут мечник кивнул, — При этом ты никуда без Вадо не уйдешь, а старик нем, как рыба, — и снова кивок, — Чего киваешь, как болванчик?! Делать что?!
— Тебе — свалить отсюда.
— А потом гоняться за тобой туда-сюда-обратно, ибо ты заблудишься на дороге жизни. Бегу и падаю.
— Скажи Луффи, что я скоро приду.
— Я вам не посыльный!
— Надоел бухтеть, ты уже пришел за мной по его приказу.
— Он не отдавал приказ, он… стоп.
Санджи обдало холодом осознания, что он опять повелся на какую-то уловку от Луффи.
— Купился, значит.
— Не съезжай с темы! Откуда ты вообще узнал, что он фехтовальщик?
— Шрамы характерные. Выправка. То, как держит меч.
— А уровень силы?
— Я его движений даже не видел! Обернулся — меч уже у него в руках!
— Руке.
— Завались!!!
Зоро едва не швырнул плошку в костер, но удержался за секунду до.
— Да кидай. Нужна она мне, как кораблю колеса, — вяло бросил Санджи и прикурил.
— Скажи это Френки.
Он смотрел на пламя, сначала обугливающее тарелку, а затем пожирающее ее по тонкой сверкающей кайме. Хворост исчезал в огне ветка за веткой, распространяя с дымом запах смолы и копоти. С Маримо иногда очень тяжело. Он оглянулся на мечника, смотрящего на бутылку, будто там его ждет ответ на мучавший его вопрос.
— Не смей жалеть меня. Помогать тоже.
— Да кому ты сдался. Но пара дней игры в гляделки, и ты реально превратишься в лишай. Зеленый и уже навеки неподвижный.
Зоро загреб пепла с края кострища и бросил в Санджи, изгваздав тому рубашку. Тот тут же шаркнул ботинком по земле и всыпал пыли мечнику в глаз, возвращая «око за око».
Санджи знает, что этот меч очень важен для него. Порой он видел, как меняется взгляд мечника, стоит тому перейти от ухода за другими мечам к уходу за Вадо. Он будто говорил с ним, скрывшись от чужих глаз и спрятав в молчании излишние слова. Взгляд теплел и тут же осыпался пеплом тоски. И теперь этот меч у кого-то другого.
Несмотря на это, Зоро швыряется золой и переговаривается с Санджи, будто это дело житейское. Если бы подобное случилось с ним, он бы увяз в сожалении и самоубиении. Стоическое отношение мечника к жизни всегда было его предметом уважения и зависти.
— Маримо, — Санджи встал с земли и отряхнулся.
— А?
— Делай, что хочешь, но я иду к старику.
— Нет, — отрезал Зоро тоном, не терпящим пререканий.
— У тебя гордость яйца жмет, я понял, — Санджи наигранно-примирительно вскинул руки, — Это не помощь и не одолжение — я всего лишь осмотрю его двумя здоровыми не замыленными глазами и, может, замечу что-то важное. Идет?
Мечник наконец оторвал взгляд от костра, и тут коку показалось, что тот и не всматривался в пылающие угли. Он смотрел сквозь, куда-то вдаль, и одновременно внутрь, судорожно ища решение. Санджи смутно помнит, как однажды Зоро сказал: «Фехтовальщик, лишившийся своего меча, недостоин его». Вот что его терзает. И как это на него похоже.
— Только осмотреть.
Санджи фыркнул и пошел к спуску со скалы. Единственное одолжение, на которое кок сподобился, это спросить фехтовальщика его мнение. Но это не значит, что он с ним считается.
***
Пещера оказалась сухой и теплой, несмотря на холод, подступающий со склоном солнца. Ни расщелин, через которые мог бы просочиться свет, ни тонких горных родников, что могли бы мерно журчать и мягко будоражить умерщвлённое тишиной сознание. Санджи мог поклясться, что, закрой кто-нибудь вход, грот в мгновение ока стал бы склепом, уютной могилой с заботливо заколоченной крышкой гроба. Древнее иаяние возвышалось на каменном выступе, застыв в недвижимости покойника. Кок стоял в отдалении, рассматривая фигуру сызнова в огненно-таинственных красках, как если бы они были в опустевшем храме. Тени от пламени зажигался переливались за спиной старика, и Санджи, кажется, действительно увидел его иначе. Величественный в нерушимом покое, но он уже не казался монументом в память о герое-спасителе. Огонек высветил рубцы и рваные шрамы, которые остались от неправильного и несвоевременного лечения. Они усеивали жилистое тело, словно выкованное в кузнице по образцу, на вид крепкое и готовое броситься на врага в любую секунду. Так он и отнял меч, что сейчас покоится в вытянутой узловатой руке? Санджи приблизился осторожной поступью. — Сэр? Голос прокатился под каменными сводами еще большим эхом, чем днем. — Вы слышите меня? Старик не ответил. — Вы же слышите, — уже утверждал Санджи, — Дайте знак. Ожидаемо, старик не дрогнул и остался сидеть, как сидел до этого. Но теперь кок цепким взглядом выискивал малейшее свидетельство того, что говорит пока еще с человеком, а не с пустой оболочкой. Крохотное движение пальца, проступающие желваки, любой дернувшийся мускул, хоть что-нибудь… Ах, да. Глазные яблоки. Они вращаются под нависающими сморщенными веками так хаотично, словно бешено вертящееся колесо дорожной повозки. «Я слышу тебя» Санджи пораженно усмехнулся. Вероятно, старик стал пленником своего тела. Запертый в нем без возможности шевельнуться, он может разве что перемещать скованные каменными веками глаза в поисках проблескивающего то там, то здесь света. Он когда-то читал о подобном, что-то вроде болезни, которая внезапно парализует тебя, немилосердно оставляя сознание нетронутым. Вместе с тем эта загадочная хворь оказалась вплетена во множество легенд, в одной из которых такого человека, еще живого, думающего и чувствующего, похоронили заживо, сочтя его за покойника. Санджи поежился в такт своим мыслям и вставил факел в расщелину меж камней. — Как вы забрали у моего друга меч? Вы же не можете и пальцем пошевелить. Ну, разве что из последних сил? Да — влево, нет — вправо. Глаза устремились влево. Санджи тяжело вздохнул. Зоро уже не казался безнадежным собеседником. — Зачем вы его забрали? Я могу лишь предположить, так что направьте меня ответами. Влево. «Хорошо» — Это потому, что он недостоин этого меча? Влево и вправо. Отлично, и как это понимать? — И да, и нет? Вообще достоин, но не сейчас? Влево — «да». Уже лучше. — На данный момент он слишком слаб? Вправо — «нет». А сейчас интереснее. — Может, он слаб духом? А вот тут кок совсем потерялся, потому что старик закатил глаза назад. — Я, может, и тугодум, но вы тоже мало помогаете, — Санджи поддернул штанины и сел напротив, — Что это может значить… Слаб духом… — зажигалка крутилась меж пальцев и щелкала в такт движению мысли, огонь факела гудел над ухом, — Может на голову больной? Вполне возможно, — Вправо, — Так, не голова, а направление? — Влево, — Назад… Назад — это место? Время? — старик крутанул глазами на последнем слове, — Он был слаб духом в прошлом? Влево. Он угадал. — Вряд ли он додумается, много чего было в прошлом. Далекое ли это прошлое? — снова «да», — Детство, — опять «да», — О, что-то получается! Зажигалка со звоном открылась, и от искры кремня вспыхнул огонек. Санджи отметил восковой цвет лица, изрезанного сетью морщин. Ему тяжело даже предположить, каким это лицо было в юности. Время издевается над этим бедняком, не давая ему избавиться от мук прожитых лет, от немощи старости и от своеобразной тюрьмы, запершей его на бренной земле. Вряд ли детство Зоро было легким. Иногда посмотришь на него, и жуть берет — что могло заставить человека с таким отчаянным рвением идти к своей цели, презрев боль, страх и смерть? Его стремление разительно отличается от того, как относится к своей цели их капитан, или Нами, или тот же Санджи. Они — мечтатели. Их путь окутан светлой надеждой однажды увидеть этот призрачный горизонт и сделать последний рывок к мерцающему вдали сокровищу. Зоро же — приземленный реалист. Масштаб его цели — вызов самому себе, и на этом пути есть только победа или полный крах, все или ничего, и ничего нет за этой длинной полосой. В мыслях мелькнуло, а жизнь ли это? Хотя, не его ума дело. — Он оказался слаб духом, когда был еще ребенком. А кто не был? Мы все были беспомощными детьми когда-то, и что? Он проиграл кому-то? Вправо. — Победил нечестным путем? Вправо. — Да чтоб тебя! — выругался он и тут же поправил, — Это не про вас, а про мохоголовое. Ну, парня этого. Кок может поклясться, что скула под правым глазом чуть дернулась. Труп трупом, а еще усмехается. — Да что еще?! Откуда я знаю, что волнует эту ходячую плесень?! Кто-то умер?! Влево. Ох. Он мог догадаться и раньше. Победа и безопасность близких ему людей — это все, что ему дорого. В памяти мелькнул тот день, когда Зоро был готов отдать свою жизнь за жизнь Луффи и не позволил Санджи пожертвовать своей. Кок особо не верил в эту мыль, но она преследовала его каждый раз, когда он краем сознания возвращался в тот миг. Может ли так быть, что ему дорога и жизнь Санджи тоже? И снова придется сложить это в дальний ящик, до которого никак не дойдут руки. — Он оказался слаб духом в тот момент, когда умер близкий ему человек еще в далеком детстве. И все это как-то связано с мечом. Ну не убил же он его? Вправо. — Да это и так понятно. И что тогда? Этот человек как-то связан с мечом. Зоро перешел этот меч от него? Влево. — Наконец-то! — от радости разгаданной шарады Санджи взметнул руки ввысь, но тут же опустил их, — Только не говорите, что это еще не все? Я тут скоро мхом покроюсь и буду таким же зеленым, как этот лишай-башка. Скула под глазом снова дернулась. У него еще хватает наглости смеяться! Не будь тот статуей из плоти и крови, Санджи ему бы вмазал. — Этот меч — не просто наследство, хорошо, понял, — глаза метнулись влево, — Да-да, уже выяснили, но у меня ноль вариантов, какое еще отношение этот почивший человек имеет к мечу. Вниз. Вниз? Глаза не закатились, пытаясь сделать оборот, как когда он имел в виду «прошлое». Они прокатились и замерли, будто не дойдя до конца, застыв четко на полпути. Остановившись на мече в крепко сжатой руке. Да он издевается?! — ВСЕ ДЕЛО В МЕЧЕ, Я УЖЕ В КУРСЕ!!! — Санджи сорвался на возмущенный крик, загнанный в угол этими загадками, которые лично его вообще никак не касаются. Прошлое, детство, смерть близкого, связь этого человека и меча, какой вообще из этого можно сделать вывод? — Да чтоб вам всем провалиться на этом самом месте! Теперь и тебе тоже, высохший чурбан! — кок вскочил с места и стал наяривать круги, раскидывая мелкие камешки в стороны. Но вскоре остановился и встал лицом к лицу с этим стариком, в диком порыве еще больше вглядываясь в его закрытые веки. — Тот близкий ему человек и меч?! Я уже готов поверить, что этот человек теперь и есть меч! Влево. Да ну нет. Так не может быть, так не бывает. Правда же? Санджи обмер, чувствуя скатывающуюся по позвонкам каплю пота. Краски заката за ним тускнели, все больше отливая синим и перламутром, а тени за спиной бусидо и вовсе исчезли в наступающей мгле, словно факел для них — насмешка и только. — Близкий Зоро человек умер, и его душа оказалась заперта в мече из-за малодушия маленького убитого горем ребенка? Влево. Влево. Влево. Рука с нарастающей дрожью стала разжимать напряженные пальцы. Санджи подскочил, хватая на лету падающий меч. Ножны, сверкающе белые, едва отдавали теплом старческой ладони. — Спасибо, старик. Обе скулы заметно дернулись вверх. В старости кроме немощи есть и мудрость. Она-то и усмехается младенческой глупости, за глаза вспоминая свои собственные взлеты и падения.***
Зоро оторвался от бутылки самогона, отдающего ягодным привкусом, и глянул на догорающую в костре плошку. Пить он начал довольно рано, и сенсей, смотря, как тот бредет на шатких ногах, одаривал его немым укором. Из всех своих попоек на родном острове Зоро вынес только этот взгляд. Зачем ему это было надо? Когда кроме тренировок тебя больше ничего не интересует, обнаруживается слишком много свободного времени. Зазывающие на праздники ребята из додзе, девушки, признающиеся в симпатии, провозглашающие его своим врагом недоросли и самоуверенные идиоты-переростки, неизвестная даль за кромкой морской глади или зеленые холмы с цветущими по весне сливами, знакомые до скрипа в груди. Ему ни до чего не было дела. Если бы на той треклятой площади, где его примотали к кресту и оставили помирать на жар, его не нашла эта заводная обезьянка с шилом в одном месте и с невероятно-неисполнимой мечтой… Кто знает, что бы с ним было? Нет своей мечты — служи чужой. А такой, как у этого пацана, грех не подсобить. До своей цели он дойдет во что бы то ни стало, и ничто ему не помеха. Какие пафосные слова. Брехня малолетнего упрямца. Уже как неделю тихий стон — голос Вадо, перерос в ужасающий, полный невыносимой агонии крик, который никакой алкоголь не в силах заглушить. Темными холодными ночами в разряженном воздухе мог раздаться всхлип или жалостливый вой, к которому Зоро за долгие годы привык и сроднился с ним, как со своей второй кожей. Он баюкал, шептал и уговаривал, укачивал и обещал, что вскоре все кончится, больше не будет так больно и страшно. Они вернутся на поросший сорняками холм и будут вглядываться в мерцающее мертвым светом небо, утонувшее в чернильной мгле. Он сможет, справится, добьется своего и все снова станет, как раньше. Он нагло врет, безбожно, без зазрения совести, и кому? Если он не сгинет в очередном сражении, если одолеет Михоука, если найдет Ван Пис на землях Рафтеля для Луффи, если сможет пересечь весь мир из одного конца в другой и не пойдет на корм чудищам морских глубин, если он все еще будет помнить, куда ему нужно вернуться и зачем… Слишком много «если», чтобы что-то обещать. Не так ли? Угли в пожаре тлеют, а он видит черные и ясные глаза, омываемые злым дождем душевной боли. Чем дальше он идет, тем тяжелее тянуть на цепях этот неподъемный груз клятвы, что он вряд ли сможет исполнить. Но он, последний упрямец, впился в эти цепи кровоточащей ладонью и тянет год за годом, ведь он сильный и выдержит все за двоих. Она ведь доверилась ему однажды, почему же сейчас она плачет? Стоило старику забрать Вадо, у него словно выбило почву из-под ног. Он слишком сроднился с этой тяжестью, слишком привык, он не умеет жить по-другому, верни назад! Старик не внял ни его просьбам, ни угрозам. Не дрогнул под свистом Сюсуй, не прогнулся под Нинторью. Словно высеченный из такого камня, дух которого не под силу никому из ныне живущих. Зоро сидел напротив часами и искал хоть что-то, что поможет ему наконец разрубить эти намертво застывшие плоть и кровь и высвободить Вадо из заточения. Смотрит и не видит. Безнадежно слеп. Если бы бутылка не стояла в ногах, накренившись в песке, а костер не полыхал, пожирая десяток иссушенных лиан, Зоро бы окончательно распрощался с чувством ориентирования в пространстве. Он потерян так беспросветно, что даже случайно не сможет найти пути назад.***
Санджи поднимался по склону. На плато, на котором он оставил Маримо и ожидал найти на все том же месте, все еще тлел костер. Зоро правильно сделал, что не потушил его, кок шел на этот огонь маяка, не боясь разбиться о скалы или мотыльком сгореть от жара. Чем дольше Санджи шел рука об руку с мечом, тем явственнее становилось эхо детского плача, разливающегося в ушах и заглушающего все звуки вокруг вплоть до собственных мыслей. Он сосредоточился на том, что видит. Горный хребет, то тут, то там переходящий в маленькие тропически-лесные островки зелени и пестрых цветов, чьи краски скрадываются мглой укрывшей землю ночи. Скалы, холодно-одинокие, кажутся равнодушными до рези глаз, особенно когда рядом бурлит жизнь в темно-зеленых порослях. Санджи прижал меч к груди и обхватил его обеими руками, доверчивый всхлип разрезал тишину. Камни, камни, повсюду камни, но осталось уже не так много. В ночи холодно, как бы не упасть, рядом обрыв. Кок смотрит себе под ноги и у самого края скалы, переходящей в неверную горную тропу, видит пятна зелени. Мох и прячущийся за ним сизый лишайник. Резкий порыв ветра ударил в спину, он покрылся мурашками. Санджи обдало какой-то белой пылью, может быть пыльцой с цветов. Его нехило передернуло от холода и странного покалывания, словно в оголенную спину вместе с ветром замело горсть снега. К отчаянному стону примешался еще один, другой. Только этот он хорошо знал, гулкий, отрывистый, потерянный, неверящий, отверженный и ненавидящий. Глухой, словно доносящийся из-под плотно прилегающей маски. Холодно, студено, одиноко, сыро, легкие горят и бьются о грудную клеть. Впереди сплошная мгла, мрак надвигается огромной … стеной, на которой видно только блестящую в луне решетку подземелья… Санджи тряхнул головой и вновь всмотрелся в зовущий его маяк. Всего пара шагов, он почти на месте. Зоро уже стоял подле тускнеющего огонька, бутылка валялась на боку в песке пустая, а взгляд мечника, ничуть не тронутый алкоголем, впился в грудь кока, к которой был прижат меч в белых ножнах. Санджи замедлился и немного оторопел от такого пристального внимания. Зоро поспешил вернуть себе прежний мрачный вид. Он же говорил Санджи не помогать ему, тем более его меч сейчас пусть в доверенных, но все еще чужих руках. Зоро скрестил руки на груди и всем видом показывал: «Я жду. Верни, или я заберу его силой». — Сделай лицо попроще, — только и сказал Санджи и протянул ему Вадо. Зоро взял меч и уже собирался закрепить его рядом с другими, как кок его остановил, — А с этим погоди. — Это еще почему? — У старика тебе послание. — Ты говорил с ним? — Можно выразиться и так, — Санджи знает, выпали он сразу, мечник пропустит все мимо ушей. Надо его замариновать хорошенько, и будет мягок и податлив, вберет все, что кок ему скажет, — Ты оказался прав, он фехтовальщик и довольно искусный. Он понимает и слышит то, что ты услышать не можешь. — Да что слышит, чего загадками швыряешься?! — взбеленился Зоро. О, наивный мечник, ты еще не знаешь, сколько загадок пришлось разгадать коку. — Плачь. Вопрос прошил Зоро, словно пуля навылет. Санджи знает этот миг: так смотрят люди, которых еще не настигла агония раны, но они уже знают, что рана смертельна. Кок что-то подцепил от этого старика, он сам теперь смотрит на Маримо его глазами. Как на щенка, что гонится за собственным хвостом, словно за мышонком, не замечая настоящей крысы в проеме. Зоро нахмурился, но совсем иначе, нежели обычно. Этот характерный излом бровей, вселяющий страх в противника, согнулся в другую сторону. Санджи удивился собственному удивлению, это выражение лица.… Наверно, ребенком Зоро смотрел на мир именно так. — Вадо плачет. Санджи не сдержал печальной улыбки. — Точнее тот, кто заключен внутри. О, этот ужас осознания, что твоя тайна больше не тайна! Кок подумал, что этому мху еще повезло, что знает он, а не кто-то другой. Но Санджи не может злиться, это не к месту. — Дословно, если можно это так назвать, старик сказал: «Давным-давно родной человек мальчишки погиб и завещал ему свой меч. Но из-за слабости мальчика душа не может обрести покой и страдает, заключенная в меч, что стал ей домом и тюрьмой». — Я почти уверен в том, что его вердикт был в три раза короче и не такой пафосный, — невесело усмехнулся Зоро, крепче сжав белые ножны. — Алло, старик немой. Но грех такой момент опошлить бытовизмом, — Санджи держит руку в кармане на пачке сигарет, — И раз уж я и так почти все знаю, приоткрой завесу: что ты такого сделал много лет назад, что теперь все так обернулось? — Скорее чего не сделал, — Зоро точным и плавным движением руки вынул Вадо из ножен. Пламя костра блеснуло на тонкой стальной глади. Санджи на мгновение почудилось, что меч светится собственным светом, — Я не смог ее отпустить. — Значит, сейчас самое время. Кок знает мечника уже вот как два года, проведенных бок о бок, жизнь о жизнь. Что хорошо умеет этот остолоп, так это в нужный момент поднять со дна души все, чем он полон и чем дышит, и сделать то, что раньше все считали невозможным. Зоро сел поодаль на краю обрыва, положив обнаженный клинок на колени, и просидел так всю ночь. Как Санджи это узнал? Он остался с ним, устроившись спать на земле, и надеясь утром проводить мечника к деревне. Но к утру Зоро так и не сошел со своего места. Видимо, не все в этой жизни поддается упрямству и усилию воли.
