грамоты, рисунки и фотоальбомы

      – А потом он ка-ак разогнался на последнем круге! – Шерри изобразила руками, как одна из двух условных единиц резко набирает скорость. – Но я все равно первая прибежала.       – Ты такая шустрая, Шерри, – Клэр потрепала ее по волосам.       – Как Леон в детстве, – миссис Кеннеди тепло глянула на сына, тот хмыкнул:       – Дурное влияние свежего воздуха. Надо было тоже записываться в команду.       – О, а Крис тоже был в школьной сборной! – Клэр обратила всеобщее внимание на отмалчивающегося брата.       – Да? – Леон с лицом, полным живого интереса, развернулся к нему. – Это точно была командная игра, не бег.       – Баскетбол, – Крис кивнул, подтверждая чужую догадку.       Он еще раз поймал взгляд обласканного вниманием матери и оттого довольного Леона и жестом обозначил намерение выйти покурить. Тот только кивнул и вернулся к тому, чтобы слушать истории Шерри.       Проходя по коридору, Крис остановился у лестницы, на стене у которой висели фотографии. Он видел их до этого, даже не один и не два раза, знал, какие важны для миссис Кеннеди, а какие больше нравятся самому Леону, даже о любимом снимке мистера Кеннеди уже успел послушать, увлеченно рассматривая полароид с улыбающимся и очень глазастым Леоном версии лет четырнадцати. То, что в доме, в котором, вероятно, бывают гости, такая фотография висит на видном месте, было странно, но Крис узнал недавно, что Джоан снимает ее, каждый раз перед чьим-то визитом. С десяток фотографий тут – лишь верхушка айсберга. Разного размера рамки и подписанные полароиды занимали хотя бы половину стены в каждой комнате, не давая усомниться в том, как чета Кеннеди любит друг друга и своих детей. Такое стремление запечатлеть каждый субъективно важный момент казалось Крису не столько очаровательным, сколько поражающим искренностью и заполняющим очень важное место в многотысячном паззле характера Леона.       Крис вышел на крыльцо заднего двора. Ступени успели просохнуть после утреннего дождя, так что он без опаски уселся на них и закурил. В небе потихоньку стягивались в свинец облака, предвещая еще один ливень. Июньская духота отступила вместе с жарой, так что Крис, будучи в одной футболке, даже почувствовал, как ему не хватает оставленной на кухонном стуле рубашки.       У Редфилдов никогда не было заднего двора с качелями. Познакомившиеся еще в школьные годы Сара и Майкл купили трехкомнатную квартиру в одной из немногих девятиэтажек Раккун-сити, когда родилась Клэр, и из того времени Крис помнит только бесконечные коробки и пакеты, которые высились и в коридоре старой съемной однушки, и в прихожей трешки на Фокс стрит, переезд в которую, судя по воспоминаниям отца, занял вечность. Из окон гостиной и детской был виден стадион школы, а из окон родительской спальни и кухни – фасад дома напротив и мусорные баки. Долгие годы ничего, кроме инвентаря на спортплощадке и штор соседей, не менялось, но Крис, за неимением вариантов для сравнения, никогда не воспринимал эту картину как унылую или угнетающую. Сейчас он даже мог бы назвать ее родной и уютной.       На стенах у них не висело фотографий, но висели грамоты о спортивных достижениях Криса и детские рисунки Клэр, которых было не так много, как ожидалось: ее больше интересовали книжки и псевдоколлекционные игрушечные машинки, которые Крис прятал от нее на верхних полках из вредности. Все фотографии Сара хранила в толстых альбомах на полке в гостиной, и Крис никогда не испытывал особого энтузиазма от того, чтобы рассматривать их вместе с ней и Клэр, которой было очень интересно послушать о событиях, произошедших до ее рождения или достижения ею сознательного возраста – самый большой восторг у нее вызывали фотографии молодых родителей и старшего брата версии начальной школы.       Крис в то время к фотографиям относился скептически: он ведь и так все помнит, зачем еще фотографировать что-то? Запечатлеть момент? Может быть, дело было в том, что в средней школе его особенно сильно крыло юношеским максимализмом и любая родительская идея воспринималась в штыки по умолчанию. Хватало с Криса и того, что он с двенадцати лет таскал с собой на большую часть прогулок Клэр – маленькую, шуструю и надоедающую своей болтовней шестилетку, из-за которой невозможно было даже в свое удовольствие побросать мяч или зависнуть с Джилл в игротеке. С первого класса старшей школы, правда, ситуация сильно изменилась в лучшую сторону: родители вдруг, как по щелчку пальцев, перестали считаться главными врагами, Клэр из надоедающей шестилетки превратилась в самую любимую на свете малявку-сестру, и мир уже не казался таким враждебным.       Майкл Редфилд приходил на все матчи своего сына, а на следующий день всегда водил его в закусочную на пересечении Фокс- и Мэйпл-стрит. Майкл, может быть, не был идеальным отцом: будучи сухим и жестким, он не умел проникаться чужими, особенно подростковыми переживаниями, но на все имел свой рациональный взгляд, о чем не уставал напоминать бесконечными поучениями.       Он не научил Криса играть в американский футбол, потому что пропадал на работе, и по этой же причине не встречал Клэр в темное время суток с занятий или встреч с друзьями, оставляя это на Криса. Майкл не целовал своих детей в лоб или макушку, не читал им сказок на ночь, но, уходя еще до их подъема на работу, оставлял на столах записки с пожеланием хорошего дня или напоминаниях о чем-нибудь. Иногда после ссор или залетов на этих записках Крис находил цитаты из Евангелие.       Отец звал Криса полным именем, когда отчитывал или поучал, когда проявлял заботу или говорил скупые слова любви, еще в тысяче случаев, но всегда за этим ощущалось снисходительное покровительство, как если бы Кристиан, никуда не уходя из отчего дома, все равно заведомо был вернувшимся блудным сыном.       Крис хорошо помнил переплет Евангелие с заломами и закладками, всегда лежащий на журнальном столике в гостиной. Мама почти никогда не прикасалась к нему – ее вера жила в ее сердце и реализовывалась в еженощных молитвах и редких походах на исповеди, – но для отца было какой-то нездоровой необходимостью постоянно возвращаться к тексту святого писания, что-то там выделять и выписывать. «человеку в этом мире нужно за что-то цепляться, Кристиан» – говорил отец, крючковатыми пальцами цепляясь за очередную страницу вместо того, чтобы провести вечер с семьей. Надо было отдать Майклу должное, он никогда не терроризировал религией своих родных, лишь изредка настаивая на том, что Крису не помешало бы почитать умных книг, а «Клариссе достаточно родительских наставлений, пока она еще слишком юна, чтобы понимать истинный смысл».       В дни, когда жена и дети имели приоритет больший, чем Иисус и все, что с ним связано, Майкл Редфилд был лучшим. Он готовил блинчики на завтрак в субботнее утро, водил детей в кафе, подбивал Сару на «тинейджерские свидания на заднем ряду кинозала», однажды даже замотивировал всех на поход. Для профессора истории у него иногда было слишком много энтузиазма к авантюрам, но, подросток тогда, Крис принимал это без задней мысли и с особой радостью. Для него, как и для многих ровесников, фигура отца так или иначе оставалась центральной, недосягаемой, - такой, на какую невозможно было не равняться, даже если Крис не до конца понимал навязанный ему концепт христианства и совсем не разбирался в интересной отцу истории.       Сара, как это привычно было для любой американской семьи, обладала меньшим авторитетом, но большим влиянием. Это она была той, кто целует детей в макушки и лбы, готовит им завтрак перед тем, как начать опаздывать на работу, даже если может спихнуть это на старшего, приходит спросить о настроении и сопереживает, помнит все продукты, на которые у детей аллергия, и все фильмы, которые они терпеть не могут, а значит даже пытаться не стоит вносить их в список для голосования за просмотр.       Мама, временами – теми, когда нужно было кого-то отчитать, – такая же строгая и сухая, как отец, всегда благодарила Криса за помощь, никогда не называла его полным именем и старалась быть рядом, не показывая уныния от того, что сын у нее не из тех, кто откровенничает с матерью. С маленькой Клэр ей было проще – это Крис без труда видел со стороны. У маленькой Клэр не успел начаться юношеский максимализм и переходный возраст, маленькую Клэр интересовали книги про детективов и комиксы про Бэтмэна, маленькая Клэр не доставляла проблем, не ругалась с родителями из-за троек по математике, не дралась в школе и не интересовалась тупыми мальчишками. Маленькая Клэр восхищалась своими умными и добрыми мамой и папой, не смущалась черствостью отца и прислушивалась ко всему, что ей говорят. Крис даже в старшей школе не смог вернуться к этому, уже заимев слишком много недопониманий с отцом и слишком много вещей, о которых говорить с матерью не хотелось даже пытаться.       Сара перестала выпытывать, что происходит в жизни внезапно выросшего скрытным сына, сразу после того, как они выяснили, что Крис не гей и не употребляет наркотики – от другого в ее картине мира подростки не умирали. Надо отдать должное и ей: неспособная позаботиться о сыне так, как ей того хочется, она изо всех сил делала обстановку дома как можно менее напряженной. Со времен в старшей школе Крис не помнил и дня, когда отец цеплялся к нему просто так или оставлял свои евангельские выписки на столе в детской. Дома всегда было тихо и спокойно, на лице матери, часто серьезной, то и дело появлялась ласковая улыбка. В интерьере квартиры тогда тоже много что изменилось, как будто Сара любыми способами старалась сделать все более мягким и дружелюбным, что было немного жутковато, но к этому Крис относился с пониманием даже тогда, в свои шестнадцать, когда понимать этого был не обязан.       Несмотря на то, что Крис по какой-то причине намного чаще вспоминал не самые приятные моменты, жизнь с родителями он помнил хорошо, как будто его мозг потратил не одну ночь на то, чтобы скрупулезно восстановить всю мозаику, собранную за восемнадцать лет.       После смерти родителей Крис часто пересматривал составленные матерью фотоальбомы. Обычно Клэр сидела у него под боком, показывая свои любимые фотографии и пересказывая истории, услышанные от матери, включая те, главным героем которых был маленький Крис. Из тех дней, о которых рассказывала сестра, Крис мало что помнил, но и из ее слов ничего не улавливал – только смотрел рассеянным взглядом на сменяющие друг друга картинки, вспоминая с какой любовью мать перелистывала плотные страницы альбомов, изредка гладя пальцами изображения дорогих сердцу людей.       Как еще одну, последнюю, попытку вернуться в дни, когда их семья была полной и счастливой, а на нем не висели перспектива суда за опеку над сестрой и необходимость решать, что делать с жизнью дальше, Крис использовал совет отца «почитать умные книги».       В первый раз Крис прочитал Библию, цепляясь за нее, как за соломинку, в качестве моста перекинутую через пропасть между жизнью настоящей и прошлой. Задерживаясь на страницах, где отец оставлял заметки и закладки, он думал не о смысле и сюжете, а о понятном круглом почерке, какой редко бывает у вечно торопящихся проверить тысячу работ профессоров. Позже Крис отыскал и различные исследования и научные статьи, которыми зачитывался в бесконечной попытке сделать ставшую бесповоротно недосягаемой фигуру отца ближе, впервые попытаться понять, как он мыслил, на что в жизни обращал внимание. Ему вдруг очень захотелось узнать, каким был Майкл Редфилд, когда не был отцом, и каким Крис уже никогда его не увидит. Сделать этого ему, разумеется, не удалось – научные работы ведь не личные дневники. Но до сих пор за большую часть знаний гуманитарного спектра, к которой Крису временами приходилось апеллировать, стоило сказать спасибо кропотливым трудам отца, соединившим в себе целые пласты истории, религии и искусства.       Они с Клэр так и не поменяли ничего из того, что в интерьер дома привнесла мама. На кухонном столе так и лежала кипенная скатерть, на стенах висели грамоты и рисунки, фотографии хранились в альбомах, Евангелие лежало в центре журнального столика, на холодильнике висело последнее оставленное матерью напоминание – «мороженое в холодильнике, не объедайтесь. Мы с отцом будем поздно», – и рядом с ним штраф за парковку.       Застывшая во времени квартира пережила четыре месяца, в которые Крис едва сводил концы с концами из-за двух работ и не кончающихся счетов, среди которых так и не получилось выкроить деньги на нормальные похороны; пять лет, когда Крис и Клэр появлялись там только во время отпуска и каникул – жить в пансионе летом она не могла, поэтому находила подработку в Раккун-сити и проводила два месяца в демо-версии взрослой жизни, регулярно напоминая Крису, что ее все устраивает и ему не нужно увольняться из армии; три года, за которые Крис умудрился не превратить дом в холостяцкую берлогу, проводя в квартире по большей части только редкие полные безделья выходные; и даже три месяца, в течении которых на кухне плесневела забытая там улетевшим в Европу Крисом пицца.       Мысли о месте, в котором он вырос, теперь всегда сопровождались представлениями о том, как девятиэтажка на Фокс-стрит рушится во время ядерного удара по городу, как горят рисунки, грамоты и фотоальбомы, навсегда исчезают аккуратные заметки отца и сгорает потрепанная Библия.       Как одним моментом Крис и Клэр навсегда лишаются своего безопасного места, в которое можно было вернуться.       Крис ясно помнил все хорошее, что произошло в этой квартире, но чаще вспоминал плохое, с годами ставшее казаться пустым и не значащим так много, как Крис-подросток об этом думал. Ему казалось, что если он будет помнить все то неидеальное, что было в его родителях, он гораздо лучше поймет со временем их действия и слова, гораздо подробнее запомнит их как личностей, не ограниченных только родительством. Его отец не был понимающим и не умел выражать свою любовь, а его мать старалась за идеальной картинкой скрыть свою беспомощность или нежелание на самом деле понимать своих детей; но сейчас Крис отдал бы почти все, лишь бы послушать наставления отца и наконец-то откровенно поговорить с матерью, вместо того чтобы рвать беспокойное материнское сердце.       Бывая в доме Кеннеди, Крис всегда рано или поздно начинал думать о своих родителях. Он не завидовал Леону и не злился на судьбу за то, что уже отболело и теперь только периодически касалось сердца тоской, но не мог не погружаться в мысли о том, могло ли у них быть так же. Могли ли набожные Майкл и сара поставить сына и его счастье на первое место, могли ли они с гордостью принять его решение посвятить себя службе, а свое сердце – такому же, нет, более честному и справедливому человеку? Принял бы отец увлечение Клэр байками, или рассорился с ней, потому что не смог бы выразить свое беспокойство? Осталась бы мама довольна тем, в какую сильную женщину, как она сама, выросла Клэр? И, что самое главное, сложилось бы у Криса и Клэр все так, если бы их родители не погибли, а родной город не разрушили?       Джоан Кеннеди, женщина с очень странным материнским инстинктом (из любви к Леону, Крис, конечно, мысленно установил их с Джоан личный счет как «один-один»), принимала их с Клэр с таким искренним радушием, что в пору было благодарить бога за такое стечение обстоятельств. Мистер и миссис Кеннеди Крису виделись такими же неземными и удивительными, как их сын. Хотя наверное, такого стоило ожидать от людей, воспитавших хтоническое существо как нормального, искреннего и доброго мальчика, который еще и умел распространять все это на других, но больше всего его поражала та открытость, с которой в этой семье проявляли любовь: за восемнадцать лет жизни с родителями Крис не вспомнит и пяти раз, когда отец прямо высказал ему хоть одну из форм «люблю».       Клэр любила родителей Леона, как своих, и у Криса каждый раз болезненно сжималось сердце при мысли об этом. Вынужденную расти без материнской любви и отеческого наставления Клэр Леон привел в место, где ее просто так, безо всяких испытательных сроков и недоверчивых взглядов, полюбили, как родную дочь. Клэр созванивалась с Джоан, когда ей нужен был совет, ездила сюда, когда чувствовала себя плохо, помогала, чем могла, и кажется, действительно чувствовала себя во всем этом на своем месте. За это Крис был благодарен не абстрактному богу, в существовании которого он так не убедился, но одному конкретному хтоническому существу, который не просил верить ему на слово, а каждый раз протягивал руку помощи.       Крис не рассчитывал, что его примут так же легко и радушно, но Джоан посоветовала ему не думать, что ему в этом доме не рады, и с тех пор ни разу не дала шанса в этом усомниться, хоть Крис до сих пор и не привык к этому.       – Ты проигрываешь в соревновании по самому быстрому перекуру, – появившийся, по ощущениям, из ниоткуда Леон наклонился и опустил руки Крису на плечи.       – Задумался, – лишь глянув на наручные часы, он понял, что его «выйти покурить» затянулось на двадцать минут.       – Брось, там у Шерри столько рассказов, им есть чем заняться, – Леон сел на ступеньку рядом и толкнул его колено своим. – Ты в порядке?       Леон сидел вплотную, так что Крис чувствовал исходящие от него тепло и запах выпечки, отпечатавшийся на всех стенах первого этажа и на тех, кому повезло там побывать.       Говорить с Леоном о вещах, выбивающих из равновесия, было проще. Смотря на него, Крис не задумывался о том, поймут его или оставят слова висеть в воздухе пустой исповедью, поддерживаемой если не фразами осуждения, то еще более отвратительными пустыми вежливыми конструкциями и неработающими мотивационными восклицаниями. Леон был внимателен к чужим переживаниям, как к своим собственным, которыми иногда делился без наводящих вопросов, а потому что считал, что момент подходящий.       Доверять Леону свои тревоги и переживания медленно, но верно, стараниями самого Кеннеди, стало чем-то привычным и естественным, чем-то логичным, а логикой единой Крис держался во все самые паршивые моменты своей жизни.       – В порядке, – игнорируя явный скепсис на лице Леона, Крис прислонился лбом к его плечу. – Вспомнил о родителях. Спасибо,       «Что оказался на той заправке тогда»       «Что был рядом с Клэр»       «Что остался рядом с нами»       «Что остался со мной»       «Что стал безопасным местом, к которому можно вернуться» – не произнес Крис, но дал себе обещание обязательно произнести чуть позже.       Леон промолчал тоже, только поддерживающе сжал его ладонь.       – Дождь скоро начнется, – через несколько минут, которые Крис не отсчитывал, сосредоточившись на другом, тихий голос Леона влился в уютную тишину. – нужно вернуться.       Заходя в теплую пропахшую выпечкой кухню, Леон все еще держал его за руку.       Крис, не лукавя, в который раз ощутил, что он действительно в порядке.