Осколки

***

      Третья неделя тянулась медленно, как патока в холоде. Ския перестал замечать, где заканчивается его комната и начинается коридор, где кончается ночь и начинается утро. Мишель был везде — в запахе, который не выветривался из ноздрей, в скрипе половиц, в тихом дыхании за дверью.       Ритуалы возникли сами собой. Ския не планировал их — просто однажды поймал себя на том, что действует на автомате. Шесть утра. Душ. Чай. Столовая. Два подноса.       Мишель не любил кашу. Ския заметил это на второй день: парень ковырялся в тарелке, отодвигал овсянку на край, но ел — потому что больше ничего не давали. На третий день Ския попросил у повара яичницу. На четвёртый — творог со сметаной. На пятый Мишель, глядя на поднос, спросил: — Ты что, запомнил, что я люблю? — Я заметил, что ты не любишь, — ответил Ския, не поднимая головы. — Это разные вещи.       Мишель хмыкнул. Яичницу съел до конца. Теперь меню менялось каждый день: омлет, сырники, иногда блинчики с вареньем — редкая роскошь в Бюро.       Ския специально просыпался на десять минут раньше, чтобы успеть к раздаче, пока сладкое не разобрали. Он не спрашивал себя, зачем. Просто делал.       В столовой было шумно — оперативники за соседними столами гремели подносами, переговаривались. Ския привык не замечать этого гула, но сегодня что-то было не так. Он поднял голову и встретился взглядом с дежурным с третьего этажа — тот смотрел на него слишком долго, слишком внимательно.       Ския не обернулся. Уши прижались к голове сами собой — инстинктивное движение, которое никто не должен был заметить. Он взял поднос и пошёл к выходу.       Мишель тоже обзавёлся привычками. Просыпался позже — в девять, иногда в десять, если ночь была тяжёлой. Умывался долго, стоя под горячей водой. Ския слышал шум из коридора. Каждый раз задерживался у двери, прислушивался. Потом одёргивал себя и уходил.       Однажды Мишель вышел из душа в одном полотенце — коротком, банном. Парень не стеснялся своей худобы, выступающих рёбер. Узоры оплетали руки, спускались на бёдра, исчезали под краем полотенца. Ския отвёл глаза. Дёрнул ухом. — Ты когда-нибудь видел такие узоры? — спросил Мишель, не глядя на него. — Нет. — Они красивые? Или жуткие? Я не решил ещё. Как тебе кажется? — И то, и другое — Ския помолчал. — Первое не исключает второго.       Мишель поднял на него глаза. Светлые, почти прозрачные, с тёмными кругами под ними. Бессонница никуда не делась, хотя кошмары стали слабее. — Ты сегодня философ. — Я сегодня выспался. — Ския бросил быстрый взгляд на юношу. — Врёшь. — Да.       Мишель усмехнулся. Ушёл одеваться, оставив за собой запах горячей воды и дешёвого мыла.       После завтрака — допрос. Мишель отвечал одно и то же — не знаю, не помню, не уверен. Иногда огрызался. Ския молчал. Ирвин бесился. Но Мишель не врал — он действительно не знал.       После допроса — обед. Снова столовая, снова два подноса. Ския садился напротив Мишеля, и они ели в тишине. Иногда Мишель задавал вопросы. Много вопросов.

— У тебя есть семья?

— Нет.

— А ты всегда был волком?

— Да.

— А ты боишься темноты?

— Не боюсь.

— Ты скучный, — говорил Мишель. — Я лейтенант, — отвечал Ския. — Это не оправдание.       Однажды, когда Ския резал котлету — серую, резиновую — Мишель вновь начал мучить его вопросами. — А ты когда-нибудь влюблялся?       Нож звякнул о тарелку. Ския поднял голову. Мишель смотрел на него светлыми глазами — с каким-то вызовом. И просто ждал. — Это не относится к… допросу. — А это не допрос. Это обед. — Мишель коротко усмехнулся, явно довольный тем, что сумел застать Скию врасплох. — Всё равно. — Значит, нет. — Мишель кивнул. — Я так и думал. — Почему? — Потому что ты — чёрствый сухарь.       Ския не нашёлся с ответом. Он доел котлету, вытер рот тыльной стороной ладони. — Ешь. Остынет.       Мишель усмехнулся, но спорить не стал.       После обеда — свободное время. Ския проводил Мишеля в его комнату, проверял вентиляцию, кран, потолок на трещины. Протокол предписывал делать это раз в три дня. Ския проверял каждый день.       Мишель сидел на кровати, поджав ноги, и читал. Единственную книгу, которую Ския принес ему из библиотеки Бюро — старый детектив с пожелтевшими страницами. Мишель перечитывал его уже второй раз. — Принеси мне бумагу, — сказал Мишель, не отрываясь от страницы. — И ручку. Не из протокола, нормальную. — Зачем? — Хочу рисовать. Узоры запоминать. Может, поможет их контролировать.       Ския подумал. Бумагу можно использовать для записок. Ручку — как оружие. В уставе не было прямого запрета, но и разрешения — тоже. — Я подумаю. — Ты всегда говоришь «я подумаю». — Мишель отложил книгу. — А потом делаешь по-своему. — Потому что я отвечаю за твою безопасность. — А кто отвечает за твою?       Ския промолчал. Вышел, закрыл дверь. Пошёл к себе, взял блокнот — серый, на пружине — и ручку. Положил на тумбочку в прихожей. «Подумаю до вечера», — сказал он себе. К вечеру понял, что так и не нашёл причины отказать.       Ужин. Те же лица, те же подносы. Ския принёс Мишелю макароны с сыром. Повар назвал это «фирменным блюдом», хотя на вид оно не отличалось от обычных макарон. — Вкусно, — сказал Мишель, жуя. — Ты подлизываешься? — Нет. — Тогда почему я сегодня два раза получил яичницу и один раз макароны с сыром? Это больше похоже на человеческую еду. — Столовая сменила поставщика. — Ския сложил руки на груди. — Врёшь. — Допустим.       Мишель засмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Ския смотрел на него. Внутри что-то сжалось — не боль, не страх. Что-то другое. Он не стал в этом разбираться.       Вечером он принёс блокнот и ручку. Положил на стол, не комментируя. Мишель поднял бровь, но промолчал. — Ты когда-нибудь сомневался в том, что делаешь? — поинтересовался Мишель, не решаясь взять блокнот. — Каждый день. — Честно признался Ския. — И как справляешься? — Делаю следующий шаг.       Мишель посмотрел на него — долго, пристально. Кажется, пытаясь найти какой-то подвох, отыскать что-то незримое. — Ты всегда такой… собранный? — Не всегда. — Ладно. — Мишель отступил первым. — Не хочешь — не говори. Я просто… никогда не встречал никого, кто хотя бы пытался не врать. Ты — первый. — Я не вру, потому что не вижу смысла. — А может, потому что я тебе нравлюсь? — Слова вылетели раньше, чем юноша осознал их значение, но отступать было поздно.       Ския замер. Мишель смотрел на него, и в его светлых глазах читалось искреннее любопытство пополам со смущением. — Ты мне не нравишься, Мишель. Ты меня… беспокоишь, — наконец подобрав слова ответил ему Ския. — Это хорошо или плохо? — Я не знаю.       Мишель кивнул, кажется, определяя что-то для себя самого. — Спокойной ночи, Ския. — голос юноши отчего-то звучал слишком ровно и бесцветно.       Ския прищурился. В воздухе вилось разочарование и легкое раздражение, которое сложно было не заметить. Кажется, своими ответами он расстроил парнишку. — Ты действительно хочешь чтобы я ушел? — решил уточнить Ския отстраняясь от стены, о которую опирался.       Мишель медлил, делая вид, что рассматривает что-то за зарешеченным окном. Но когда Ския сделал тихий шаг к двери — сразу же резко обернулся, выдыхая ровно на столько, чтобы Ския обратил на это внимание. — Что? — Останься. — Это далось тяжелее, чем предполагал юноша. — Хорошо.       Ския вернулся. Сел на стул, сложил руки на груди, закрыл глаза. Уши прижал к голове — незаметно, привычно. Через минуту он услышал, как Мишель завозился на кровати, натянул одеяло до подбородка.       Сначала его дыхание было коротким сбитым, полным невысказанных чувств, но спустя время становилось все тише и ровнее, будто эмоции вымотали его слишком сильно. Через десять минут юноша затих совсем.       Ския открыл глаза. Посмотрел на Мишеля — тот свернулся калачиком, розовые волосы разметались по подушке, узоры на шее побледнели. Ския тяжело вздохнул, нос сразу же заполнил теплый знакомый аромат Мишеля. «Беспокоишь, — с сожалением подумал Ския. — Слишком сильно».       Он посидел ещё полчаса. Потом поднялся, вышел, закрыл дверь. В коридоре было тихо. Только гул ламп и запах — сладковатый, металлический, живой. Полюбившийся.

***

      На следующее утро Мишель проснулся раньше обычного. Ския застал его за рисованием — блокнот раскрыт на первой странице, ручка зажата в пальцах. На бумаге — извилистые линии. Они пульсировали, как живые. — Это узоры, — сказал Мишель, не поднимая головы. — Я рисую их по памяти. Когда рисую — они не болят. Просто… есть.       Ския подошёл ближе. Тонкие, нервные линии лежали на бумаге — не чёрные, как на теле Мишеля, а серые, бледные, но форма — та же самая. — Хорошо получается. — Врёшь, — коротко произнёс юноша. — Нет.       Мишель поднял голову. Посмотрел на Скию удивлённо, будто впервые слышал от него что-то без издёвки. — Хорошо, я сделаю вид, что поверил тебе. — Этого будет достаточно, — кивнул ему Ския.       Мишель выдавил слабую улыбку. Ския не ответил на нее — просто взял поднос с завтраком, поставил на стол и сел напротив.       За окном занимался новый день. Серый, холодный, обычный. В коридоре, у будки дежурного, кто-то стоял и смотрел на дверь их комнаты. Ския не видел — но чувствовал. Уши прижались к голове сами собой. Он не обернулся.