Осколки

***

      Тишина пришла не сразу. Она въедалась в стены постепенно, вытесняя привычные звуки — шаги в коридоре, гул вентиляции, редкие всхлипы из-за двери.       Мишель больше не кричал по ночам. Кошмары ещё случались — осколок напоминал о себе глухой болью в висках и узорами, которые иногда вспыхивали без причины, багровыми нитями расползаясь по бледной коже. Но юноша не метался, не сбивал простыни в мокрые комья. Не вскакивал с носовым кровотечением, шаря руками по стене в поисках выхода. Он просто спал. Плохо, тревожно, с перерывами, но спал.       Ския замечал это по утрам — красные глаза, тёмные круги под ними. Но взгляд уже не тот — загнанный, звериный, каким был в подвале. Теперь в нём читалась просто усталость. Живая. — Доброе утро, — говорил Мишель, открывая дверь на стук. Голос хриплый, со сна. — Доброе, — отвечал Ския, протягивая поднос.       Они больше не здоровались через закрытую дверь. Мишель перестал запираться. Сначала Ския думал — забыл. Потом проверил замок, покрутил в руках холодный металл, поставил на место. Механизм работал исправно. — Ты не закрываешься, — сказал он однажды, не глядя на Мишеля. — А зачем? — донеслось из ванной. Мишель чистил зубы, говорил с пастой во рту, и слова выходили смазанными, влажными. — Чтобы ты опять сидел в коридоре на холодном полу? Или чтобы я не слышал, как ты храпишь? — Я не храплю. — Храпишь. Тихо. Но храпишь.       Ския не спорил. Провёл ногтем по косяку — короткий, скребущий звук. Потом убрал руку.

***

      В комнате Мишеля появились новые вещи. Не казённые — свои, нелегальные. Ския приносил их по вечерам, будто контрабандист. Молча клал на тумбочку, разворачивался, уходил. Не ждал благодарности.       Первой была турка. Маленькая, медная, потёртая — он нашёл её в комиссионном магазине на окраине, куда заезжал между выездами. Стоила почти ничего. Мишель посмотрел на неё так, будто Ския принёс ему сокровище — провёл пальцами по шершавому металлу, по выпуклым бокам, по деревянной ручке. — Ты серьёзно? — спросил он. — Серьёзно. — Мне же нельзя. — Тебе нельзя многое. Турка не в списке запрещённых предметов. — Ския повел широкими плечами.       Мишель хмыкнул. Поставил турку на тумбочку, насыпал молотого кофе — Ския принёс и кофе, маленькую жестяную банку с надписью на незнакомом языке. Залил водой из-под крана, поставил на плитку. Плитку Ския тоже принёс — электрическую, одноконфорочную, древнюю, с обмотанным изолентой шнуром.       Кофе закипал медленно. Мишель стоял рядом, смотрел, как поднимается пенка, как пузырьки лопаются у краёв, оставляя тёмные круги на медном дне. Ския сидел на стуле, делал вид, что читает отчёты, но глаза скользили по строчкам, не задерживаясь. Уши его были чуть повёрнуты в сторону плитки — ловили шипение, бульканье, каждый вздох Мишеля. — Вкусно пахнет, — сказал Мишель, когда турка зашипела. — Растворимый был бы быстрее. — Растворимый — это не кофе. Это коричневая вода.       Мишель разлил напиток по кружкам — синим, с белыми звёздами, которые Ския принёс в тот же день. Одну отдал Скии, вторую оставил себе. Кружка была горячей, почти обжигающей, и Мишель перехватил её пальцами, подул на край. — Какой у тебя любимый кофе? — спросил он, садясь на кровать. Пружины скрипнули под его весом. — Я не пью кофе. — А что пьёшь? — Чай. Чёрный. Из автомата. — Это не чай. Это ужас. Я потом заварю тебе хороший. — тихо произнёс Мишель.       Ския усмехнулся краем пасти — коротко, почти незаметно. Кончик клыка блеснул в тусклом свете лампы. Мишель заметил, но не прокомментировал. Только отхлебнул из кружки, обжёгся, зашипел сквозь зубы. — Горячий, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты сам его вскипятил. — Я про другое. Горячий кофе — это когда тебя ждут. Когда есть куда вернуться. — У тебя теперь есть куда возвращаться, — сказал Ския. — Вот сюда. Мишель посмотрел на него долго. Светлые глаза блестели в полутьме — влажно, пристально. Он не отвёл взгляда. — А тебе? — спросил он. — Мне… — Ския тяжело вздохнул опуская взгляд на кружку, покрутил её в руках и вновь поднял взгляд, — мне, наверное, тоже. Мишель ничего не ответил. Кружку не выпускал из рук, даже когда кофе остыл и на поверхности образовалась тонкая коричневая плёнка.

***

      В пятницу вечером у Мишеля случился приступ. Ския услышал из коридора — глухой удар, звон разбитой кружки, сдавленный стон, который перешёл в хрип. Он сделал шаг к двери, но не успел.       Дверь распахнулась раньше — комендант. Тот самый, который всегда сидел в будке в конце этажа. Низкий, коренастый, с вечно прищуренными глазами. Он замер на пороге, оценивая обстановку: осколки кружки на полу, лужа кофе, кровь на лице Мишеля. Узоры на теле парня горели багровым, пульсировали в такт сердцу, воздух вокруг дрожал, напитанный чужим, сладковато-металлическим запахом. — Вызвать группу? — спросил комендант, не глядя на Скию. — Нет. — Ския шагнул вперёд, обходя его. — Он затихает. — Он опасен, лейтенант. Вы нарушаете протокол. — Я знаю, с последствиями я разберусь сам… Если они будут. — Ския уже опускался на корточки перед Мишелем. — Я здесь.       Комендант помедлил. Сделал пометку в блокноте — короткую, царапающую, черкнул что-то на жёлтой странице. Потом вышел, не закрыв дверь. Ския услышал, как его шаги удаляются по коридору — тяжёлые, размеренные. Остался только запах. И дыхание Мишеля.       Мишель сидел на полу, привалившись к кровати. Руками сжимал голову, пальцы вцепились в волосы так, будто пытался их выдрать. Узоры на запястьях пульсировали часто, слишком быстро, расползались по предплечьям, поднимались к локтям, заворачивались на шею, оплетали горло. На лице — капли пота, крупные, тяжёлые. На губах — кровь — яркая на бледной коже. — Не подходи, — прошептал Мишель, не поднимая головы. Голос был чужим — низким, с металлическим эхом, будто говорил кто-то изнутри. — Я не знаю, что он сделает. — Ему не нужна моя кровь, — сказал Ския. Броня скрипнула, когда он сел на корточки. — Ему нужна твоя. — Я не могу его остановить. — И не пытайся. Просто дыши.       Ския сел на пол. В полуметре от Мишеля. Достаточно близко, чтобы чувствовать жар, исходящий от его тела, и чужой, сладковато-металлический запах, который стал резче, острее, пропитал воздух, как кислота.       Длинные уши он прижал к голове — инстинктивно, хотя никто этого не видел. Дверь в коридор осталась открытой. Ския не пошевелился, чтобы закрыть.       Мишель дышал. Сначала часто, почти по-собачьи — короткие, рваные выдохи. Потом реже, глубже. Узоры на руках побледнели — не сразу, по сантиметру, как отступающая вода после шторма. На столе остывала турка. За окном шумел ветер, гнал по стеклу редкие капли дождя.       Ския сидел неподвижно. Смотрел, как грудь Мишеля поднимается и опускается всё медленнее. Как сжимаются и разжимаются его пальцы. Как возвращается в тело цвет — от воскового к бледно-розовому. — Всё, — выдохнул Мишель. — Прошло. — Вижу. — Ския… — Он поднял голову, глаза красные, под носом — разводы крови, запёкшейся на верхней губе. — Комендант… он видел? — Видел. — И что теперь? — Ничего. — Ския не двинулся с места. — Самое главное успокоить осколок. Остальное потом.       Мишель кивнул. Сглотнул — горло его ходило ходуном. Узоры на шее затихали, становились бледно-серыми, едва заметными.       Мишель с трудом поднялся — опираясь на кровать, на стену, на всё, что попадалось под руку. Ноги дрожали, узоры на икрах пульсировали слабо, как умирающий пульс. Он дошёл до кровати, рухнул лицом в подушку, натянул плед на голову, свернулся калачиком — напряжённым, готовым к новому удару комком.       Ския собрал осколки разбитой кружки. Синие черепки, белые звёзды — теперь навсегда разделённые. Вытер пол тряпкой, сел на стул. — Чай хочешь? — спросил он. — Сейчас нет. Потом. — Я нагрею воду.       Мишель не ответил ему.       Ския заварил чай. На двоих, пришлось идти в столовую за неудобными пластиковыми стаканами. Один стакан он поставил на тумбочку, второй взял себе. Пил маленькими глотками, чувствуя, как горькая жидкость обжигает горло. Чай был слишком крепким, неприятно вязал во рту. Он не добавил сахара. — Ты из-за меня не спишь, — сказал Мишель в подушку, приглушённо, почти безразлично, но Ския уловил напряжение в чужом голосе. — Это не из-за тебя. — А из-за кого? — Мишель коротко усмехнулся. — Из-за привычки. — Врёшь. — Уже поздно. — Ския отхлебнул ещё. — Пей, пока не остыл.       Мишель приподнялся на локте, взял стакан. Отхлебнул. Поморщился — горько. Провёл языком по губам, слизывая остатки разбавленной крови. — Перегорел. — Чай? — Ты перегорел, волк. — Мишель отставил стакан, не допив. — Сидишь тут каждую ночь. Смотришь на меня, как на бомбу замедленного действия. — Ты и есть бомба. — Но ты не боишься.       Ския подумал. В комнате было тихо — только их дыхание и редкие шаги в коридоре. Лампы горели вполнакала, тени от решётки лежали на полу косыми полосами. Дверь была чуть приотутой — Ския видел край коридора, серые стены, тусклый свет. — Боюсь, — сказал он наконец. — Но не того, что ты взорвёшься. А того, что я привыкну.       Мишель долго молчал. Допивал чай — маленькими глотками, осторожно, будто каждое движение требовало усилий. — Привыкай, — сказал он, ставя пустой стакан на тумбочку. — Я не собираюсь взрываться. Пока что. — Откуда знаешь?       Мишель посмотрел на него. Светлые глаза в полутьме казались почти прозрачными — в них стояла та самая усталость — живая, теплая. Почти болезненная. — Раньше у меня не было ничего. Ни комнаты. Ни пледа. Ни кофе по утрам. Никого, кто сидел бы рядом, когда осколок пытается меня сожрать. А теперь есть. — Он перевёл дыхание. — И я не хочу это терять.       Ския смотрел на него. На розовые волосы, спутанные после приступа. На бледную кожу, под которой проступали вены — тонкие, синие, как нити. На узоры — бледно-серые, едва заметные, затихшие. — Не потеряешь, — наконец произнёс он.       Мишель кивнул. Откинулся на подушку, закрыл глаза. Дыхание его выровнялось — глубокое, ровное, без перебоев. Через минуту он уже отключился. Без кошмаров. Без снов. Просто замученный осколком.       Ския сидел на стуле, допивал остывший чай и знал — это обещание он, скорее всего, не сдержит. Приказы меняются. Начальство не любит, когда кураторы привязываются к объектам.       Но глядя на спокойное лицо Мишеля — расслабленные губы, разметавшиеся по подушке волосы, бледные веки с тонкой сеткой сосудов, — Ския понял, что ему всё равно. Он привык. И теперь это была его проблема.       Утром Мишель проснулся первым. Ския услышал, как скрипнула кровать, как парень сел, свесил ноги, замер. Глубоко вдохнул — раз, другой. — Ты не спал? — спросил он, не оборачиваясь. — Спал. Недолго. — А кофе успел сварить?       Турка стояла на плите. Рядом — две чистые кружки. Синие, с белыми звёздами. Новые.       Мишель сполз с кровати. Босые ступни зашаркали по линолеуму. Он подошёл к тумбочке, поставил турку на огонь. Секунда — и пенка полезла вверх, готовая перелиться через край. Он убрал турку за мгновение до того, как капнуло на плиту. — Ты сегодня не врёшь, — сказал Мишель, разливая кофе. — Утро. Еще не время для вранья. — отозвался Ския.       Он взял кружку. Отхлебнул. Горько, крепко, с мелкими зёрнами на дне.       Мишель улыбнулся. Не криво, не зло — спокойно, будто у них были тысячи таких утр впереди.       Ския не стал его разубеждать. Только уши чуть приподнялись — поймали чей-то шаг в коридоре, замерший у двери. Дежурный. Опять. Он не обернулся.