Осколки

***

      Комната была белой. Абсолютно — стены, потолок, простыни на кровати. Даже свет казался выбеленным, безжизненным, как в операционной. Решётка на окне отбрасывала ровные полосы теней на пол, и Мишель смотрел на них. Они были похожи на те, что были в его комнате. Только там было теплее. Там пахло кофе, бумагой и Скией. Здесь пахло только антисептиком и пустотой.       Он сидел на кровати, поджав ноги, прижавшись спиной к стене. Холод просачивался сквозь тонкую ткань футболки, оседал на позвонках, но он не двигался. Не хотел. Не мог. Узоры на руках почти не пульсировали — устали, выдохлись, как и он сам. Осколок молчал. Тоже ждал. Или спал. Мишель не знал, что хуже.       Он думал о Каре. Её лицо стояло перед глазами — светлые волосы, бледная кожа, узоры на шее. Она улыбалась на фото — устало, обречённо, как будто уже знала, что её ждёт. Мишель думал о том, что она говорила, что не хочет никому вредить. И о том, что Ския написал внизу — задание выполнено.       Он чувствовал, как слова Скии въедаются под кожу, оседают где-то глубоко, под рёбрами.

Ты пахнешь как самка.

      Они были хуже удара. Потому что удар проходит, а это остаётся. Звучит в голове снова и снова, как заевшая пластинка, оседает в памяти, не даёт дышать.

Самка.

Неправильный, сломанный инкубатор.

      Мишель закрыл глаза. Прижал ладони к лицу, надавил пальцами на веки, пока не поплыли цветные пятна — оранжевые, красные, чёрные. Он хотел перестать думать. Перестать чувствовать. Стать пустым, как эти стены, как воздух, как тишина. Но внутри всё ещё болело — глухо, тупо, как застарелая рана, которую не трогали, но она почему-то не заживает.

Или всё-таки близкий человек?

      Он опустил руки, посмотрел на свои запястья. Узоры лежали на коже бледно-серыми линиями — почти незаметными, тихими. Мишель провёл пальцем по одной из линий. Кожа под пальцем была прохладной, гладкой, как у мертвеца.

***

      Новый куратор пришёл на третий день. Мишель услышал шаги в коридоре — тяжёлые, ровные, не похожие на походку Скии. Тот ступал бесшумно, как хищник. Этот шагал с металлическим отзвуком — подошвы, каблуки, бетон. Мишель поднял голову, когда дверь открылась.       На пороге стоял высокий худой человек с острыми скулами и глубоко посаженными глазами, что скрывались за линзами очков. Он не улыбнулся, не представился. Просто вошёл, сел на стул у двери, положил планшет на колени и посмотрел на юношу. Долго. Изучающе. Так смотрят на экспонат, который нужно классифицировать. — Мишель, — начал он вместо приветствия. — Можете звать меня Норман.       Мишель смотрел на него. Внутри не было страха — только усталость. И пустота. — Вы меня боитесь? — спросил юноша. — Нет. — Человек поднял глаза. — А вы должны. — Почему? — Потому что я не Ския. Я буду говорить правду. Иногда она неприятна. — Он сцепил длинные пальцы в замок. — Особенно в вашем юном возрасте.       Норман выпрямился, протянул юноше свой планшет. На экране отобразилось то самое дело, которое недавно нашел Мишель. Оглавление показывало наличие пятидесяти страниц. — Почитайте. Вам будет полезно.       Мишель ничего не ответил. Он отвернулся к решётке, к серому небу за окном. Он не хотел разговаривать, не хотел ничего читать. Не хотел смотреть на чужое лицо, на постороннего человека. Рука потянулась сама, будто против его воли, нащупала холодный корпус, и притянула поближе.

Объект «Кара».

Меня зовут Кара. Мне двадцать один год. Я хочу умереть. Осколок внутри меня убивает людей. Не напрямую — я не могу это контролировать. Он вызывает выбросы, от которых останавливается сердце. Я убила троих. Своих соседей по съёмной квартире. Они были хорошими людьми. Они не заслужили. Я не хочу больше никого убивать. Пожалуйста, помогите мне умереть. Я не могу убить себя сама — осколок не даёт. Я пробовала. Он останавливает меня. Но, может быть, вы сможете.       Мишель смотрел на расплывающиеся перед глазами строчки. Пальцы отчего-то задрожали, линии на теле начали пульсировать быстрее. — Она просила, — тихо произнёс Норман. — Сама. Умоляла. Её осколок был агрессивным, неконтролируемым. С каждым днём всё хуже. Бюро пыталось найти способ обезвредить его без летального исхода. Не вышло. — Почему мне не сказали? — Потому что это секретно, Ския не имел права говорить. То, что вы нашли в архиве, лишь малая часть данного дела. И то, что удалась раздобыть мне — только половина. — Норман откинулся на спинку стула, понаблюдал за юношей несколько секунд, а после вытащил чистый платок из нагрудного кармана и протянул Мишелю. — Вы не спрашивали, Мишель. Вы сразу решили, что он — убийца. А он просто выполнял последнюю просьбу. Я не знаю, что между вами произошло, но... Ския действительно хороший человек.       Впервые за время нахождения в бюро юноша не выдержал. Маска самообладания схлынула, оголяя истинную натуру. Слезы, которые он так тщательно сдерживал и маскировал колким сарказмом — выплеснулись наружу. Он плакал, словно маленький ребёнок, которого бросили совсем одного.       Хотелось видеть знакомые черты — стоячие уши, легкий прищур, мягкую шесть. Хотелось видеть Скию. И плевать — считает он Мишеля самкой, подопечным или кем-нибудь еще.       Норман тактично молчал. Не давил. Не уговаривал. Просто сидел и ждал, когда чужая истерика наконец закончится. — Я могу увидеть его? — спросил Мишель, когда смог говорить более-менее внятно. — Поговорить с ним. — Да, но с одним условием. — Чего вы хотите? — Исследовать ваш осколок. Мы не знаем, что он такое, как работает, почему одни носители стабильны, а другие нет. Вы — единственный живой стабильный носитель, который согласился на контакт. — А есть ли другой способ?.. — Внутри прокатилась холодная, неприятная волна. Мишель уже знал ответ на этот вопрос. — Другого способа нет. Решайте. Иначе вы не увидите Скию, пока он не выйдет из медкрыла. А это минимум две недели. — Норман выдержал паузу,— И вас переведут в другой сектор, к другому куратору. Не ко мне. Даже, если я захочу помочь — не смогу. Вам действительно лучше сотрудничать.       Мишель закрыл глаза. Сжал пальцами край одеяла. Ему хотелось ударить. Или закричать. Или просто рухнуть на пол и не вставать. Но он ничего не сделал. Только выдохнул — длинно, тяжело. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

***

      Исследования начались на следующий день. Мишеля привели в лабораторию — такую же светлую и стерильную, как его новая комната. Только здесь пахло антисептиками и холодным металлом.       Его посадили в кресло, облепили датчиками. Провода тянулись от рук, от груди, от висков. Они касались кожи — холодные, липкие, чужие. Мишель сидел неподвижно, смотрел в потолок, считал лампы. Двенадцать. Белый свет, ровный, беспощадный.       Норман стоял у пульта, не поднимая головы. Инструменты позвякивали о металлический поднос, где-то гудели сканеры. Иногда Мишель слышал шёпот — Норман говорил кому-то, кого Мишель не видел, короткие, сухие фразы.

Показатели в норме. Аномалия не фиксируется. Узоры реагируют на раздражители.

      Мишель чувствовал себя не человеком. Он чувствовал себя вещью. Объектом. Экспонатом, который изучают, каталогизируют, раскладывают по полочкам. Ему было противно. Но он не сопротивлялся. Он думал о том, что это единственный способ увидеть Скию. — Всё, — сказал Норман через час. — Можете встать.       Мишель снял датчики. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Он потёр затёкшие запястья, посмотрел на узоры. Они почти не пульсировали — только слабо, едва заметно. Казалось, что самая страшная часть его исследования еще не настала. Но он старался не думать об этом. — Ваш осколок не агрессивный, — сказал Норман, не оборачиваясь. — Он спит большую часть времени. Просыпается, когда вы испуганы или злы. Эмоциональные всплески активируют его. Мы попробуем научиться с ним... разговаривать. На уровне ощущений. Вы сможете просить его успокоиться. Полагаю, он будет слушать.       Мишель слабо кивнул. Мысли были заняты непонятным липким страхом. Не могло все закончиться так просто. Или?.. — Когда я увижу Скию? — спросил он на удивление тихо.       Норман обернулся. Посмотрел на него долго, спокойно. Потом протянул листок — пропуск в медкрыло. — Сегодня вечером.       Мишель взял бумагу. Пальцы уже привычно дрожали.

***

      В медкрыло они пошли через весь комплекс. Коридоры тянулись бесконечно — серые, безликие, с лампами дневного света. Норман шёл впереди, иногда оглядывался — проверял, не отстал ли Мишель. Юноша шёл следом, сжимая пропуск в кармане.       Он смотрел на стены. На выцветшие таблички, на потёртые двери, на людей в белых халатах, которые проходили мимо, не глядя на него. Он чувствовал себя чужим здесь. Везде. Даже в собственной коже.       Они остановились у двери с табличкой: «Палата № 14. Посторонним вход воспрещён». Норман кивнул. — У вас час. Не больше. — Спасибо. — Мишель слабо улыбнулся и поднял взгляд на мужчину. — Не за что. — Норман поправил очки и поспешил удалиться до ближайшего кофейного автомата.       В палате было светло, чисто, пахло лекарствами и марлей. Ския лежал на койке — сонный, похудевший, с бинтами на груди и на руке. Марля закрывала половину лица, но Мишель видел его глаза — жёлтые, уставшие, но живые. Уши были опущены, прижаты к голове, как у раненого зверя, который уже не может притворяться сильным.       Мишель сел на стул у кровати. Смотрел на бинты, на гипс, на капельницу, которая тянулась к руке Скии. Пахло кровью — свежей, тёплой. И Скией — его запахом — теплой шерстью и едва заметно мускусом. — Ты пришёл, — сказал Ския, и уголок его пасти дернулся в подобие слабой улыбки. — Да. — Норман привёл?       Юноша слабо кивнул, разглядывая Скию. — Хороший куратор. Честный. — Ския тяжело завозился, стараясь принять более удобное положение.       Мишель не ответил. Он смотрел на бинты. На то, как они натягиваются при каждом вдохе, как белая марля темнеет от проступающей крови — мелкие раны плохо затягивались. Фраза «заживет как на собаке» — не работала в случае со Скией. — Он показал мне дело, — сказал Мишель. — Про Кару. То, что смог отыскать...       Ския молчал. Только смотрел на него — тяжело, как сквозь воду. В его глазах была усталость — не та, после выездов, а другая. Старая. Глубокая. Как шрамы под шерстью. — Она просила, — вновь заговорил Мишель. — Сама. А я... обвинил в убийстве.       Ския молчал. Он отвел взгляд, тяжело вздохнул, перебирая воспоминания в своей памяти. Кару. Мишеля. Просьбы умереть. И страх смерти. Желание выжить. И никому не вредить. — Я был чудовищем, — сказал он наконец. — Для неё — последним лицом перед смертью. Для тебя — мог бы стать, если бы... твой запах оказался другим. — Он повернул голову, посмотрел на Мишеля. — Я не оправдываюсь. Просто говорю, как есть. Прости меня, Миша. Сначала это действительно были всего лишь инстинкты.       Мишель смотрел на него. На шерсть, которая слиплась от пота и крови. На уши, которые не поднимались — только лежали, прижатые к голове. Он протянул руку, коснулся пальцами кисти Скии — там, где не было бинтов. — Ты вставал под мои выбросы, — ответил Мишель. — Ты не ушёл, не бросил меня. Мне кажется, что это больше, чем инстинкты. — Я не знаю, как это называется, — Ския смотрел на него. Долго. Внимательно. — Возможно, преданность. — Просто будь рядом. — Я всегда рядом.       Они молчали. Ския не отводил руки. Мишель не убирал пальцев. В комнате было тихо — только редкие шаги в коридоре и шум вентиляции. Мишель смотрел на повязку на голове Скии. — Больно? — спросил он. — Было. Теперь просто ноет.       Время вышло. Мишель знал это по тому, как за окном потемнело, как тени на стенах стали длиннее. Он встал. Не хотел уходить. Но знал, что должен. — Я приду завтра, — сказал он. — Норман разрешит? — Мы договорились. — Тогда я буду ждать тебя, Миша.       Внутри Мишеля что-то дрогнуло. Боязливо. Предательски. Расползлось по груди, оседая тяжесть под тонкими рёбрами.       Ския смотрел на него. В его глазах было что-то, чего Мишель не мог прочитать. Он протянул руку — здоровую, не в гипсе — и коснулся лица Мишеля. Пальцы были горячими, сухими. Они скользнули по его скуле, по краю челюсти, по мочке уха.       Мишель замер. Не отстранился. Лишь судорожно сглотнул и медленно опустил веки.       Ския слабо улыбнулся, притянул его ближе. Уткнулся носом в его лоб — горячим, сухим. Вдохнул. Глубоко, медленно, как будто пробовал запах на вкус, как будто хотел запомнить его, удержать, не отпустить.       Мишель чувствовал его дыхание на своей коже. Чувствовал, как пальцы Скии лежат на его затылке — слабо, но всё ещё цепко. Как бьётся его сердце под бинтами — глухо, ровно. Как шерсть касается его лба.       Ския не говорил ни слова. Он просто замер так, уткнувшись носом в лоб Мишеля, и дышал. Как будто прощал. Как будто скучал. Как будто боялся, что Мишель исчезнет. — Я вернусь, — сказал Мишель.       Ския не ответил. Но его пальцы чуть сжались на затылке юноши. Потом опустились.

***

      В коридоре Норман ждал, прислонившись к стене. Он не задавал вопросов. Просто пошёл рядом с Мишелем по длинному серому коридору. — Вы изменились, — сказал он, — После этой встречи. — В каком смысле? — Перестали смотреть на всех, как загнанный зверёк.       Мишель не ответил. Норман не продолжил разговор дальше. Только остановился у двери, открыл её и кивнул юноше на вход. Тот перешагнул порог. Дверь закрылась.       Он стоял посреди белой комнаты. Смотрел на решётку, на стены, на пустоту. Потом подошёл к столу, взял блокнот и карандаш. Сел на кровать, поджал ноги, начал рисовать.       Розовые волны. Похожие на море. На закат. На то, что он никогда не видел, но всегда хотел увидеть. Оглядев рисунок, он тихо хмыкнул и набрался две фигуры. Одну повыше. С тёмной шерстью и стоячими ушами. Вторую поменьше, с копной розовых волос. Внизу, под рисунком, он написал:

Завтра — всё будет хорошо.

      Он действительно верил в это.