Осколки

***

      После той ночи Ския почти не появлялся. Он находил тысячу причин — выезды, отчёты, совещания. Уходил рано, возвращался поздно, и когда они всё же оказывались в одной комнате, разговаривали коротко, сухо, как в первые дни. Ския не смотрел в глаза. Мишель тоже. Неловкость висела в воздухе — липкая, тяжёлая, как предгрозовое небо. Она заполняла комнату, оседала на стенах, мешала дышать.       Мишель часто сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в окно. Снег шёл за решёткой, таял, не долетая до земли. Ему казалось, что и он сам тает — становится серым, невесомым, незаметным. Он думал о той ночи. О том, как проснулся от чужого дыхания в шею, как тело отозвалось без спроса, как Ския отстранился и ушёл, не сказав ни слова.       Стыд ещё не прошёл — он поднимался к лицу каждый раз, когда Мишель вспоминал, как волк смотрел на него тогда — красного, с расширенными зрачками, с очевидным стояком под одеялом.       Мишель не знал, что теперь делать. Как быть рядом. Стоило ли вообще пытаться. Каждое утро он просыпался с мыслью, что сегодня что-то изменится. Каждый вечер ложился с той же мыслью, но ничего не происходило.       Ския не тянулся к нему. Не звал. Не оставался на ночь. Иногда Мишель ловил его взгляд — короткий, быстрый, как удар. Ския отводил глаза первым. И Мишелю казалось, что между ними выросла стена. Прозрачная. Невидимая. Но твёрдая, как бетон.       Поэтому когда Ирвин вызвал Мишеля в кабинет и предложил работу в архиве, Мишель согласился, не думая. Даже не спросил, сколько платят. Просто кивнул и сказал да. Ския сидел рядом, молчал — долго, задумчиво, будто взвешивая все за и против. — Я буду тебя отводить и забирать. Все как велит протокол. — Безлико. Как будто ничего не случилось.       Мишель почувствовал неясный укол где-то в душе.

***

      Архив оказался в подвале. Длинный коридор с выцветшими стенами, тусклые лампы дневного света, запах пыли и старой бумаги. Главную там звали Рози — седая женщина с острыми скулами и очками в толстой оправе. Она не улыбалась, не задавала лишних вопросов. Просто показала Мишелю его стол в углу, коробку с делами. — Сортируй. По годам. Не перепутаешь — молодец. Перепутаешь — исправишь. Няньчиться с тобой никто не будет, но и ругать без дела тоже.       Мишелю нравилось в архиве. Тишина, полумрак, бумажная пыль, которая оседала на руках, смешиваясь с узорами. Ему нравилось, что Рози не смотрит на него с жалостью или подозрением. Ему нравилось, что здесь не нужно говорить.       Он сосредотачивался на датах, фамилиях, выцветших чернилах. Время тянулось медленно, но без боли. Каждую свободную минуту он думал о Скии — но здесь, в полутьме, эти мысли не жгли, а тускнели, как старые фотографии. Было почти не больно.       Ския забирал его ровно в шесть. Они шли в столовую, ели молча, расходились по своим комнатам. Иногда Ския оставался — сидел на стуле, читал отчёты, уходил под утро. Но не ложился рядом. Не касался. Мишель не звал. В комнате пахло кофе, бумагой и чем-то неуловимо чужим — тем, что осталось от их прежней близости.       Через три недели Мишель разбирал коробку с пометкой «2038. Ликвидация». Дела были старыми, обычными — отчёты оперативников о нейтрализации аномалий. Мишель перебирал папки, почти не глядя на содержимое, пока не наткнулся на знакомое имя. Ския. Лейтенант Ския. Отдел полевых операций.       Он замер. Провёл пальцами по буквам. Внутри всё сжалось — холодное, липкое предчувствие. Он вытащил папку, открыл. Внутри — несколько листов, чёрно-белые снимки, протокол.       «Объект Кара». Носительница осколка. Возраст — двадцать один год. Признана нестабильной. Приказ — нейтрализация».       Фотография: девушка со светлыми волосами до плеч, бледным лицом, узорами на шее — такими же, как у Мишеля. Чёрные линии, пульсирующие на коже. Она улыбалась краем губ — устало, обречённо. Как будто уже знала, чем всё кончится.       Мишель смотрел на неё. В глаза — светлые, почти прозрачные, как у него самого. Чужие. Похожие. Ему казалось, что она тоже боялась. Она тоже хотела жить.       Он перевернул страницу. Протокол допроса — вопросы сухие, ответы испуганные, сбивчивые.

Я не хочу никому вредить. Я не могу это контролировать.

      Мишель читал и чувствовал, как холодеют пальцы. Он сам говорил эти слова. В камере. В первый день.       Следующая страница — фото девушки на каталке. Глаза закрыты, лицо спокойное, неестественно спокойное, как у мёртвой куклы. На шее — след от укола.       Подпись: «Нейтрализована. Выбросов не зафиксировано. Объект ликвидирован». И ниже — приписка от руки, почерком Скии: «Задание выполнено».       Мишель сидел, сжимая бумагу. Перед глазами всё плыло. Он не помнил, как вышел из архива, как прошёл по коридорам, как поднялся на этаж. Очнулся уже у двери своей комнаты, с папкой в руке.

***

      Ския сидел на кровати, листал отчёты. Лампы горели тускло, за окном темнело. В комнате пахло чаем и старыми бумагами — привычно, почти спокойно. Мишель стоял на пороге, и это спокойствие резало его, как нож.       Он бросил папку на кровать. Она раскрылась, высыпав фотографии — чёрно-белые снимки, жёлтые листы, лицо девушки на каталке. — Кто это?       Ския посмотрел на снимки. В комнате стало тихо — так тихо, что Мишель слышал, как скрипят пружины под тяжестью тела, как бьётся его собственное сердце. Ския молчал. Долго. — Это было давно. — Мне плевать, как давно. — Мишель говорил тихо, но голос дрожал. Он не узнавал себя. — Ты убил её. Такую же, как я. С такими же узорами. Почему? Чем она отличалась?       Ския поднял голову. В его глазах была усталость — не та, обычная, после выездов, а глубокая, старая, как шрамы под шерстью. — Не надо, Мишель. — Надо. — Мишель шагнул вперёд. — Я хочу знать, почему я жив. Почему ты не нажал на спуск в том подвале. — Ты не хочешь этого знать. Поверь мне. — Ския сжал челюсти. Уши прижались к голове — Мишель заметил это. Всегда замечал. Ския смотрел в сторону, на стену, на трещины, которые они оба знали наизусть. — Говори. — Внутри что-то болезненно похолодело. — Твой запах, — сказал наконец Ския. Глухо. Устало. Как будто выплёвывал то, что держал в себе годами. — Он другой. Ты пахнешь... как... самка. Как та, с которой вяжутся. Которую не убивают.       Воздух в комнате стал плотным, почти осязаемым. Мишель смотрел на Скию — и не узнавал его. Или узнавал впервые. Внутри всё оборвалось, упало куда-то вниз, в холодную пустоту. — То есть я жив, потому что для тебя я — сука? — Не смотри на это так. — А как на это смотреть? — Голос сорвался. Мишель чувствовал, как узоры на руках начинают пульсировать — чаще, горячее. — Ты нюхал меня в ту ночь. Трёрся носом о мою шею. Я думал, это нежность... А это биология. Ты проверял, подхожу ли я тебе для... вязки?!       Ския поднялся. Медленно. Шерсть на загривке встала дыбом. — Ты сам спросил. Я ответил. — Ты — животное. — Мишель отшатнулся, вжался в стену. Рука нащупала холодный бетон. — Ты убил её, потому что она пахла не так. А меня оставил, потому что я пахну как самка. Но я мужчина, Ския. Твои инстинкты — пустышка. Ты выбрал не ту. — Хватит. — Ты думал, я принесу тебе щенков? Буду хорошей сукой, которая родит маленьких волчат? Ошибся.       Ския шагнул к нему. Мишель не двинулся — только вжался сильнее в стену, чувствуя, как бетон холодит спину через тонкую ткань футболки. — Я не хотел тебе говорить, — сказал Ския. Голос его был низким, почти рычащим, но Мишель слышал в нём боль. — Ты заставил. — А я не хотел знать, что моя жизнь зависит от того, насколько я нравлюсь твоему носу.       Они смотрели друг на друга. Между ними была комната — и пропасть. Мишель чувствовал, как осколок просыпается, как узоры пульсируют в такт сердцу, как воздух становится тяжелее, насыщеннее, как перед грозой.       Ския шагнул к двери. Мишель дёрнулся, хотел что-то сказать — не успел. Дверь закрылась. Шаги удалились по коридору. Он остался один.       Стоял, прижавшись спиной к стене. Дышал часто, рвано. В груди разрасталось что-то болезненное и неправильное. Обида. Ужас. Отвращение. Осколок не спал — Мишель чувствовал, как он ворочается, как расправляет плечи, как заполняет каждую клетку тела.

Он бы и меня убил. Если бы я пах не так.

— Заткнись. — Мишель зарылся пальцами в собственные волосы и взъерошил их.

Я для него — игрушка. Инкубатор, который не работает.

— Заткнись!

Никакой любви не было. Только животное желание.

      Узоры вспыхнули багровым. Мишель не сдерживал — не мог. Волна выброса прошла сквозь него, лопнула лампочка, дверь хлопнула, стены дрогнули. Он упал на колени, сжимая голову пальцами, вцепившись в волосы так, что заболела кожа.       Осколок не слушал. Он рос, разгорался, заполнял сознание. Мишель чувствовал, как тело становится чужим, как узоры ползут по лицу, как воздух вокруг накаляется, искрит, плавится. Второй выброс — сильнее. Стекло в окне треснуло, по стене побежали чёрные трещины, как паутина. Третий — дверь вылетела из петель, ударилась о противоположную стену, оставив в бетоне вмятину.       Ския услышал взрыв через минуту после того, как вышел. Он бежал по коридору не замечая, что броня расстёгнута, что он в одной рубашке. Дверь была выбита, внутри темно, только треснувшее окно пропускало уличный свет.       Мишель сидел на полу, сжавшись в комок. Руки вцепились в голову, узоры пульсировали по всему телу — багровые, раскалённые, как лава под тонкой кожей. Вокруг него воздух дрожал, искрил, крошево бетона и стекла кружилось в тёмном облаке. — Мишель! — Уходи. — Голос был чужим — низким, с металлическим эхом, как будто говорил кто-то изнутри. — Уходи, я не могу... — Не уйду.       Ския шагнул вперёд. Мишель поднял голову — глаза светлые, прозрачные, но невидящие. Осколок смотрел из них. Он не видел Скию. Видел врага. — Он говорит, что ты меня убьёшь, — голос оборвался, стал тише, почти детским. — Как её. Что я для тебя — мясо. Что ты ждёшь, пока я стану нестабильным. — Нет. — Врёшь. — усмехнулся Мишель. И вместе с этой кривой улыбкой выплеснулась энергия. Слишком сильная. Слишком тяжёлая.       Ския отлетел к стене, ударился плечом, заскрежетал когтями по бетону, пытаясь удержаться. В воздухе запахло озоном и горелой плотью. Мишель вскочил на ноги — неуклюже, как марионетка, которую дёргают за нитки. — Что ты здесь делаешь?! — кричал он, и голос его ломался, переходил на визг, срывался на хрип. — Прибежал сюда из-за инстинктов, как и любой другой раз? — Я пришёл, потому что ты — Мишель. — Ложь.       Ещё одна волна — сильнее. Ския пригнулся, прикрыл голову руками, но опоздал. Удар пришёлся в грудь, рёбра хрустнули, и он упал на колени, выплёвывая кровь. Тёплая, солёная, она закапала на бетонный пол, смешиваясь с пылью. — Мишель, слушай меня... — Не слушаю! Я не верю тебе! Ты мог меня убить! Ты убил её!       Ския поднялся. Шатаясь. Кровь текла по подбородку, из носа, из уха — он почти не слышал, только гул и звон. Но он шёл вперёд, подставляясь под удары, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в груди, в спине, в разбитой руке. — Я знаю, что ты боишься. Я знаю, что ты не доверяешь. Я знаю, что был ужасен к тебе последние несколько дней... Но я не уйду. — Уйди! Иначе я тебя убью! — Не убьёшь.       Ския подошёл вплотную. Опустился на колени перед Мишелем — так близко, что видел каждую чёрную нить узоров, каждую каплю пота на бледном лице. Мишель замахнулся — и Ския перехватил его руку, прижал к своей груди, к тому месту, где под шерстью билось сердце. Кровь пропитала рукав, стала тёплой, липкой. — Бей. Если тебе станет легче. Бей.       Мишель ударил снова — волной, уже не рукой. Ския отлетел к стене, ударился затылком, и в глазах потемнело, мир рассыпался на чёрные и белые пятна. Но он не потерял сознание. Удержался. Встал. — Зачем ты... — Мишель плакал. Узоры на его лице пульсировали багровыми вспышками, слёзы смешивались с кровью из носа, капали на пол. — Ну почему все именно так... Ския? — Прости. — Ския шёл, опираясь на стену, оставляя на бетоне кровавые следы. — Дыши со мной. Вдох.       Мишель судорожно втянул воздух. — Выдох.       Выдохнул. Волна вышла из него — не сильная, уже слабая, прошла через Скию, заставив его вздрогнуть, но не упасть. Ския обнял его. Мишель уткнулся лицом в его окровавленную грудь, всхлипывая, сжимая пальцами мокрую от пота рубашку. — Ския, у тебя кровь... — Ничего.       В коридоре послышались шаги. Сирена, голоса, топот бегущих людей. Ския знал — вызвали. Кто-то слышал, кто-то видел, кто-то доложил. — Лежи, — сказал Ския, укладывая Мишеля на пол. — Не двигайся. Все будет нормально.       Дверь распахнулась — санитары, группа захвата. Ския поднял руки, показывая, что не опасен. Броня была расстёгнута, рубашка разорвана, шерсть слиплась от крови. — Он не контролировал. Выброс. — С тобой всё в порядке? — спросил санитар, глядя на разбитое лицо Скии, на неестественно вывернутую руку. — Займитесь им. Потом я.       Мишеля острожно подняли, увели куда-то по коридору. Он не сопротивлялся. Смотрел на Скию расширенными, испуганными глазами — как в первый раз. Как загнанный зверёк, который не понимает, что происходит.       Мишеля уводили. Он всё оглядывался, пока не скрылся за поворотом. Ския остался в разгромленной комнате. Сел на пол, прислонился к стене. Кровь текла по морде, рука висела плетью, рёбра ныли при каждом вдохе.       Санитар подошёл к нему. — Лейтенант, вас нужно в медкрыло. — Знаю. — Вставайте. — Не могу. — Ския коротко усмехнулся. Он смотрел на дверь, в которую увели Мишеля. — С ним всё будет в порядке? — Объект изолирован. Под наблюдением. — Он не объект. Он — Миша.       Санитар помог ему подняться. Ския пошёл, шатаясь, опираясь на чужое плечо. Каждый шаг отдавался болью в груди, в голове, в разбитой руке. Он думал о Мишеле. О том, что тот сейчас там, в другой комнате, один. И осколок с ним. И страх с ним.       И Ския не может быть рядом.

***

      Мишель сидел на кровати в незнакомой комнате. Белые стены, решётка на окне, железная дверь. Как в первый раз. Узоры на руках почти не пульсировали — устали, выдохлись. Он сжимал колени, прижавшись спиной к холодной стене.

Я живу, потому что пахну как самка? Отвратительно.

Он закрыл глаза. Вспомнил Скию — окровавленного, который вставал и шёл на него, который повторял — не убьёшь. Вспомнил, как тот перехватил его руку, прижал к своей груди, к живому, горячему сердцу.

Он пришёл. Он остался. Но из-за чего?

      Мишель не знал. Он запутался.       В коридоре послышались шаги — тяжёлые, размеренные. Он вздрогнул, сжался, но дверь не открылась. Шаги затихли. Он остался один.       Впервые за долгое время — по-настоящему один.