Kiss It Better

Шарль был известен своей склонностью к драматизму. Макс всегда знал это. Шарль был склонен к драме в любой сфере своей жизни. Он вечно боролся на трассе, пытался выжать максимум из машины, которая на это не была способна, заставлял трибуны сходить с ума от своих маневров, а потом выкладывал полные драматизма посты в Инстаграме о том, что этого было недостаточно. В дни перед камерами он всегда был собран, не показывая почти ничего, кроме бесконечной преданности Скудерии Феррари. Но с людьми, которых он знал, он всегда был как открытая книга: сияющие улыбки из-за всяких глупостей, вспышки быстрой, безобидной и, честно говоря, бесполезной злости из-за мелких неудобств или самые грустные, разрывающие душу слезы из-за такой ерунды, как Титаник. Казалось, он просто постоянно и слишком сильно всё чувствует. Макс всегда находился в зоне поражения этого потока чувств. Возможно, это не всегда было направлено прямо на него, но с тех самых пор, как он узнал Шарля — только что выигравшего всё, что можно было выиграть во Франции, слишком юного, чтобы скрывать эмоции на лице, переполненного чувствами из-за того, что у него впервые появилась реальная конкуренция, — Макс попадал под раздачу просто из-за того, что находился рядом. Будь то гневные взгляды или слезы, наворачивающиеся на глаза, когда Шарль уходил искать утешения у семьи. В последние годы Шарль скрывал это лучше, но Макс всё равно ловил отголоски: ослепительную радость от чего-то, что Пьер сказал в паддоке, мимолетный проблеск полного опустошения, прежде чем Шарль брал себя в руки для камер, или вспышку ярости, когда отказывал двигатель. Но теперь Макс был совсем рядом, и это каждый раз било его под дых. Их отношения были еще совсем новыми, и несмотря на то, что он знал эту особенность Шарля, в самом начале расцвета их связи — которая уже совсем не походила на ту пиар-дружбу, с которой всё начиналось, — Макс был совершенно ошеломлен силой настоящей, искренней улыбки Шарля, направленной прямо на него из-за какой-то фразы которую Макс сказал. В него просто невозможно было не влюбиться. Он знал Шарля долгое время и понимал, что самые сильные эмоции тот обычно приберегал для семьи и близких друзей. Макс никогда не видел, чтобы тот плакал из-за гонки так, как он рыдал, когда они от нечего делать решили посмотреть Титаник ленивым вторничным днем. Сердце Макса тогда так сильно сжалось в груди, пока он утешал Шарля, что он на мгновение всерьез подумал, не пора ли ему в больницу. Он предполагал, что Шарль всё же плачет из-за поражений, из-за того дерьма, которое Феррари подстраивала ему снова, и снова, и снова. Для Шарля было бы совсем нетипично не выплакаться кому-то об этом. Скорее всего, своей девушке, маме, Пьеру или, может, Артуру. Но максимум, что Макс видел от него после гонки — и это когда всё было совсем плохо, — это то, как у него наворачивались слезы, но он сглатывал их и продолжал идти под прицелом камер, на глазах у паддока и тифози. Долгое время Макс наблюдал за этим и мечтал, чтобы ему позволили последовать за Шарлем туда, где их не видит весь мир, за закрытую дверь, и просто дать ему, черт возьми, проплакаться так, как он явно хотел и в чем нуждался. Но это было раньше. Раньше Максу этого не было позволено. Зато теперь он почти уверен, что может. Просто пока не представлялось случая. Конечно, Шарль не доволен сезоном, разумеется, нет, ведь он не первый. Макс подозревает, что даже если бы он им и был, он не успокоился бы, пока не выиграл бы чемпионат. И всё же он справляется хорошо: стабильные подиумы, вторые и третьи места. А однажды — возможно, в самой любимой гонке Макса в этом году, хотя он в этом ни за что не признается — Шарль пришел первым. Он боролся с Максом до самого конца, пока каким-то образом не проскользнул по внешней траектории и не обошел его маневром, который казался невозможным на последнем круге. Он промчался мимо него прямо к финишной черте, и Макс был так заворожен этим, что чуть не забыл перестать так чертовски широко улыбаться, когда шлем перестал скрывать его лицо. Так что Макс на самом деле еще не узнал, каков Шарль, когда случается что-то серьезное, например, вылет из гонки. Нельзя сказать, что он об этом жалеет, он бы весь мир отдал за то, чтобы у Шарля больше не было причин для слез. Но этому не бывать, потому что Шарль будет плакать из-за всего на свете. Шарль возьмет себя в руки на публике, но как только камеры исчезнут, он начнет без умолку тараторить о той бедной маленькой белке, которую переехали на обочине и которая еще дышала (Дышала, Макс, она страдала!). А потом он будет судорожно вытирать слезы, скопившиеся на глазах, пока Макс пытается утешить его и одновременно скрыть, насколько забавным он считает всё это, особенно учитывая, что та белка совершенно точно уже не дышала. Макс был вполне готов признать, что его сердце уже не обливается кровью так сильно каждый раз. Наверное, для его здоровья так даже лучше. Да, у Шарля была тяга к драме, к преувеличениям и излишнему драматизму. Он мог позвонить Максу посреди ночи и заявить, что ему, кажется, пора в суд и скоро у него будет судимость. Макс успевал заработать несколько седых волос, прежде чем ему удавалось выяснить, что всё это из-за сообщения о нарушении правил парковки. Одного сообщения. А штрафов за парковку у Шарля было много. И он устраивал это каждый. Божий. Раз. Макс к этому привык, по большей части. И всё же он до сих пор удивлялся тому, что драматизм Шарля распространялся и на физическую боль. Шарль пропадал где-то почти каждый день на той неделе, когда летний перерыв подходил к концу. Он мотался повсюду: тренировки, встречи и бог знает что еще, в то время как Максу в основном удавалось посылать свою команду куда подальше со всем, что нельзя было сделать из квартиры или хотя бы из Монако. Вчера на закате Шарль вернулся домой прямиком из Италии после какого-то пиар-мероприятия. Он рухнул на диван грудой красного цвета и жалости к себе, едва выкроив мгновение для приветственного поцелуя между рассказами о том, какой абсолютно мучительный выдался день (который на самом деле ничем не отличался от большинства его будней). Он жаловался на то, что его почти не кормили (он дважды пообедал за счет компании и позавтракал дома) и что он встал ни свет ни заря (в десять утра). Само собой, он был слишком измотан, чтобы даже думать о готовке — к этому моменту Макс уже почти закончил готовить ужин. Утром Шарль действительно встал в то время, которое можно было считать ранним. Он попрощался с Максом поцелуем под его заспанное ворчание и сказал что-то о том, куда направляется, будто всерьез ожидал, что Макс в восемь утра способен воспринимать не просто слова, а слова на английском, когда его только что наполовину разбудил поцелуем кто-то, выглядящий как Шарль. Просто нелепо. Так что, естественно, Макс чуть не ловит сердечный приступ, когда Шарль пишет ему. Chéri Забери меня, мне больно

Шарль, ты где??

У Макса сердце уходит в пятки.

Что случилось??

Макс успевает дописать это до того, как вспоминает, что телефоны придумали для звонков, и набирает номер. Шарль берет трубку после второго гудка. — Привет. — Шарль? Ты где? Я уже еду, что случилось? Он натягивает первые попавшиеся джинсы и футболку, которая, к несчастью, оказывается ужасного вида мерчем Феррари из тех вещей, которыми Шарль пополнил его гардероб. Это раздражает его настолько, что на выходе он успевает схватить куртку, чтобы прикрыть это безобразие. — Я в клинике, — говорит Шарль, и голос у него звучит немного плаксиво, как всегда, когда он пытается сдержать слезы. Макс старается делать всё, черт возьми, еще быстрее, чтобы поскорее приехать и исправить то, что заставляет Шарля плакать, потому что он не выносит слез Шарля. — Я скину геолокацию. — В клинике? Почему ты в клинике? — Обязательный медосмотр. — Так, и что не так, Шарль? Я уже сажусь в машину. Ты продержишься, пока я не приеду? Шарль бормочет что-то невнятное, что звучит ужасно печально и капельку капризно. — Что ты сказал? — Я сказал, не то чтобы торопись, я выживу и всё такое. Макс переключает звонок на блютуз в машине. — То есть ты мне так и не скажешь, что случилось? — спрашивает он, заводя мотор и выезжая с парковки. — Ну, ты сейчас будешь смеяться надо мной. Или злиться. — Schatje, с чего бы мне злиться, если тебе больно? Шарль издает еще один жалобный звук. — Просто забери меня и отвези домой. Макс вздыхает, тревога всё еще покалывает в груди, но по голосу Шарля кажется, что он действительно выживет, что немного замедляет процесс преждевременного поседения Макса. Макс подъезжает к клинике и видит Шарля, который ждет его снаружи под присмотром неловкого с виду молодого человека в униформе Феррари. Макс едва не вываливается из машины и спешит к Шарлю. Его руки дрожат над ним, он приподнимает его подбородок, чтобы осмотреть лицо, пересчитывает все конечности, ищет признаки травм груди или живота, но ничего не находит. ​И с Шарлем, кажется, абсолютно все в порядке. ​Разве что Шарль смотрит на него с таким выражением лица, будто не может решить: то ли ему вовсю дуться, требуя утешения и внимания Макса, то ли виновато отвести глаза под его встревоженным взглядом. ​— Шарль. ​— Мне правда больно! Александр новенький, и ему очень неудобно, я думаю. Ты можешь идти, пожалуйста, Макс меня не съест. ​Александр, похоже, собирается что-то сказать, но Шарль перебивает его: ​— Обещаю, я дам знать всем, кто захочет, что я в порядке и ты вернул меня домой живым. Теперь, пожалуйста, я больше не могу выносить этот твой взгляд, иди домой. ​Александр воспринимает это как достаточное разрешение, чтобы поскорее смыться, выглядя при этом так, будто сегодня же вечером отправит резюме в Мерседес и Ред Булл. ​Макс хмурится в замешательстве, а его сердцебиение все еще не пришло в норму, несмотря на то что Шарль выглядит совершенно здоровым. ​— Так что у тебя все-таки болит? ​Шарль робко протягивает руку. ​— Я думаю, они случайно проткнули вену! Макс тут же переводит взгляд на локоть Шарля, ожидая увидеть красные или фиолетовые пятна, которые обычно появляются, если при сборе крови проткнули вену насквозь. Но кожа там такая же гладкая и белая, как всегда. Затем он смотрит на ладонь, которую Шарль тычет ему в лицо, на руку, где определенно на месте все пальцы и не видно даже пластыря. Наконец, присмотревшись очень внимательно, Макс замечает едва ли не самый крошечный прокол, какой только можно представить, и, возможно, легкое изменение цвета кожи вокруг него. Синяк в диаметре достигает от силы полсантиметра, если Макс будет очень щедр в оценках. Макс отпускает руку Шарля и сдавливает переносицу, чтобы не сделать какую-нибудь глупость — например, не нахмуриться или, не дай бог, не рассмеяться. — Не злись на меня! — Я не злюсь на тебя, — ровным голосом произносит он. И это правда: ситуация слишком нелепая, чтобы из-за нее злиться. — Злишься, и ты пытаешься это скрыть. — Дело не в этом, любовь моя. — Мне правда больно, Макс. — Я... Да, я уверен, что больно, schatje, пойдем, поехали домой. Макс встает и направляется к машине, гадая, можно ли оформить какую-нибудь страховку, позволяющую подавать иски из-за проблем с сердцем на почве стресса. — Такого синяка быть не должно, в прошлый раз его не было, — добавляет Шарль в свою коллекцию оправданий. — Да, они, наверное, случайно задели маленькую вену, я уверен, что к завтрашнему дню станет лучше, — просто соглашается Макс. — Я пытался взять телефон левой рукой и чуть не выронил его, потому что так сильно кольнуло. — Хорошо, любовь моя, садись в машину. Шарль еще мгновение дуется на него, прежде чем исполнить просьбу. Макс везет их домой, изо всех сил стараясь не говорить ничего, кроме того, что ему жаль, Шарль, и что да, он верит, что это больно, Шарль, и нет, он не думает, что это указывает на анемию, Шарль, потому что они укололи тебе палец именно для проверки уровня железа, Шарль. Наконец Макс поворачивает ключ в двери своей квартиры. Шарль кротко следует за ним, после чего дверь закрывается, автоматический замок отчетливо щелкает, ключи звенят в чаше, а Макс валится на диван и глубоко вздыхает. — Макс, просто скажи, что ты думаешь, пожалуйста. Ты слишком добр ко мне, ты всегда так делаешь, когда раздражен, — тараторит Шарль. Макс убирает руку, которую закинул на лицо, и приподнимает бровь, глядя на Шарля, который мнется посреди гостиной, рассеянно ковыряя свой пострадавший палец. — Ладно. Я думал, ты лишился конечности или упал с шести пролетов лестницы. И как бы я ни был рад, что ты в порядке... Да, Шарль, я знаю, что тебе больно, но ты в порядке. Так вот, при всей моей радости, я бы хотел, чтобы мне возместили годы жизни, которые я только что потерял от стресса. Шарль в ответ выглядит искренне виноватым. — Прости, — жалобно тянет он. — Все нормально, Шарль. Я не злюсь на тебя, я слегка раздосадован, schatje. — В свое оправдание скажу: я не думал, что ты так разволнуешься. — Да, я знаю. Я не злюсь. — Ладно. Шарль, однако, продолжает стоять на месте, тыкая в синяк. От этого он морщится, а на его глазах проступают слезы, скапливаясь у самых ресниц. — Не дави на него, от этого будет только больнее, schatje, — говорит Макс с легким раздражением, когда слеза скатывается по щеке Шарля. — Иди сюда. Шарль издает тихий жалобный звук и с благодарностью забирается в распростертые объятия Макса. Макс осторожно подносит пострадавшую руку Шарля к своим губам и запечатлевает нежный поцелуй на ушибленном кончике безымянного пальца. — Лучше? — Немного, — признается Шарль. Макс весело фыркает, пока Шарль уютно устраивается у него в руках. — Завтра он, скорее всего, уже пройдет. — Вовсе нет! Это настоящий синяк, Макс, я даже не мог нормально взять телефон, и я чувствую, как он пульсирует! Это ведь подходящее слово? Неважно, мне правда больно! — Хорошо, schatje, мне жаль, что тебе приходится терпеть эту боль. — Ладно. — Ладно. — Хотя, думаю, мне нужно еще несколько поцелуев, чтобы стало совсем хорошо. Макс быстро отвлекает Шарля от ноющего пальца своим языком у него во рту. И к следующему утру тот уже совершенно забывает о случившемся.

***

В следующий раз, Макс думает, что он будет готов. В следующий раз он не станет воспринимать Шарля так всерьез и будет спокойнее смотреть на эти театральные представления. Проблема, однако, в том — и это, безусловно, хорошо не только для Шарля, но и для продолжительности жизни Макса, — что Шарль на самом деле не так уж склонен к несчастным случаям и травмам. Так что Макс как-то об этом забывает. — Chéri? Макс, кажется, мне нужна помощь! Десять секунд назад Макс пребывал в полудреме, проваливаясь в сон с тех самых пор, как Шарлю не удалось вытащить его из постели на раннюю тренировку в спортзале на террасе. — Что? Что случилось? Ты поранился? — спрашивает Макс, спотыкаясь на выходе на балкон. — По-моему, я не могу ходить, — жалобно произносит Шарль, сидя на полу. — Черт, ты уронил блин на ногу? Подвернул лодыжку? Идем, я отвезу тебя к врачу. — Нет, кажется, я просто переборщил с жимом ногами. — Ты... Ты же ничего себе не порвал? Шарль качает головой: — Нет, просто больно. А завтра будет еще хуже! Как я вообще смогу сидеть, Макс? Это растянется на несколько дней! Макс с облегчением вздыхает и делает волевое усилие, чтобы не закатить глаза. — Не вздыхай так, Макс, помоги мне! Думаю, мне нужна ванна и аспирин. И ближайшие два дня ты будешь носить меня на руках. — Хорошо, Шарль, идем. Давай тогда отнесу тебя в ванну, — обреченно соглашается Макс, протягивая руку, чтобы поднять его. — Я не могу ходить! — вопит Шарль, возмущенный тем, что Макс вообще посмел предположить, будто он способен на подобный подвиг в своем нынешнем состоянии. Макс больше не вздыхает. Шарль тянет к нему руки, пока Макс не подхватывает его с пола на руки, как невесту, и не относит на кровать, в пол-уха прислушиваясь к его причитаниям, пока набирает ему ванну в соседней комнате. Шарль ноет на протяжении всей растяжки и продолжает в том же духе, пока Макс втирает разогревающий крем в его мышцы. Он поскуливает под пальцами Макса, массирующего забитые мышцы, и это создает определенный диссонанс между мозгом Макса, который честно пытается сочувствовать, и его членом, который крайне некстати реагирует на эти звуки Шарля. После этого Шарль проводит в постели несколько часов. Максу удается заставить его замолчать с помощью пары серий Мастершефа, после чего Шарль отвечает на рабочие письма и посещает зум-конференцию с выключенной камерой. Всё это время Макс, лежа рядом, пытается рассмешить его, рассуждая о настройках машины, тыкая его в бок и показывая смешные мемы. Покой, само собой, заканчивается через пару часов, когда Шарль встает, чтобы пойти перекусить. — Merde... ах, черт, Макс, — умудряется выдавить Шарль. Его голос становится всё более напряженным с каждым словом, пока не переходит в тихий всхлип. Макс оказывается рядом так быстро, что бросает телефон на пол, лишь бы подхватить Шарля и осторожно усадить его обратно на кровать. — Я же говорил, что будет больно! Как я, по-твоему, должен гоняться в воскресенье в таком виде? — Schatje, сегодня понедельник. К гонке ты будешь в порядке. — Да? И как же мне, по-твоему, доживать до нее?! — вскрикивает Шарль. Макс почти уверен, что тот выживет, и изо всех сил кусает себя за щеку, чтобы не рассмеяться. — Я могу еще раз намазать тебя кремом и помочь потянуться? В ответ Шарль издает жалобный стон, который, возможно, когда-то задумывался как осмысленное предложение. Макс добродушно вздыхает и чмокает Шарля в губы, а затем, заметив, что это заставляет того замолкнуть, повторяет это снова, и снова, и снова — пока Шарль не начинает смотреть на него затуманенным взглядом. Хм. Кажется, Максу стоит взять это на заметку на случай, если Шарль опять начнет драматизировать из-за какой-нибудь болячки. — Я так полагаю, сам ты до кухни не дойдешь и не покормишь себя. Я бы не хотел, чтобы ты умер с голоду, так что мне тебе приготовить? Слезы Шарля почти высохли, пока он отвлекался на губы Макса, но теперь, когда ему напомнили о страданиях, он смотрит на Макса из-под влажных ресниц с совершенно несчастной миной. — Ты правда это сделаешь? Макс обхватывает его лицо ладонями, поцелуями прогоняя остатки этой меланхолии. — Конечно, детка. Чего ты хочешь? На губах Шарля расцветает слабая улыбка. — Вафли? Макс вздыхает. — Андреа меня убьет, — сообщает он Шарлю, но тот прекрасно знает, что Макс ни в чем не может ему отказать. — А, ничего страшного, составишь мне компанию в загробном мире, — говорит он, уютно кутаясь обратно в одеяло. — Это будет романтично. Макс фыркает, одновременно забавленный и растроганный, и отправляется готовить Шарлю его вафли. Шарль и впрямь настаивает на том, чтобы его носили по дому следующие два дня, попутно устраивая ушам Макса проверку на прочность бесконечными жалобами. — Ты хоть знаешь, что это даже не молочная кислота вызывает боль? Хотя кислота в моих мышцах уже звучит болезненно, Макс. Хочешь знать, что это на самом деле? Всё еще хуже! Знаешь, что я вычитал в гугле? Это миллионы крошечных разрывов в моих мышцах! Дыры в моих ногах, Макс! — Угу, — рассеянно мычит Макс, перенося Шарля из кухни на диван. Он слушает тираду лишь в пол-уха, потому что слышит ту или иную версию этой истории уже раз шестой. — Мои мышцы в клочья, у меня начался воспалительный процесс! Это больно, Макс, очень-очень больно, и Healthline рекомендует побольше отдыха и массажа! — Само собой, — отзывается Макс, вкладывая пульт в жестикулирующую руку Шарля и открывая инстаграм. — Знаешь, тепловая терапия очень полезна при болях в мышцах. Думаю, мне нужна еще одна ванна. — Ага, — соглашается Макс, ставя лайк под постом Даниэля. — А еще я думаю, что ты не воспринимаешь меня всерьез. Ты меня даже не слушаешь. — М-хм. — Я считаю, что это невероятно бестактно с твоей стороны, и как со стороны моего парня, и как человека, который должен заботиться обо мне в болезни и в здравии. — Да уж. — Он видит, что Ландо опять ляпнул что-то неподобающее перед камерой. Снова. — Макс Эмилиан Ферстаппен! Макс подпрыгивает, неуклюже роняя телефон в диванные подушки. — Я говорю тебе, что мне больно, а ты меня игнорируешь! — Schatje, я вовсе не... — Обычно в такие моменты я бы просто гордо ушел, но, как я тебе уже час твержу, я не могу ходить! — Дорогой... — Нет-нет, всё в порядке! Я просто доползу до ванной сам и как-нибудь наберу себе воды, чтобы унять свои муки и страдания. Макс вздыхает и перекатывается, нависая над Шарлем. — Шарль, любовь всей моей жизни, отец моих котов, я люблю тебя, но если ты еще хоть раз упомянешь микроразрывы или нестероидные противовоспалительные средства, я, клянусь, спрыгну с балкона. Шарль обиженно хлопает глазами. — Я просто пытался донести до тебя всю серьезность ситуации! — Думаю, тебе это удалось, ага, — шепчет Макс, целуя его в челюсть. — Макс. — Шарль. — Ты надо мной издеваешься. — Никогда. — Макс утыкается носом ему в шею, пытаясь скрыть забавленную улыбку, но Шарль чувствует её кожей. — Слезай с меня, гад! — вопит он, извиваясь под весом Макса и пытаясь его столкнуть. Макс смеется и наваливается на него еще сильнее. — Мне неприятно такое пренебрежительное отношение! Я взрослый мужчина и заслуживаю того, чтобы меня воспринимали всерьез, когда мне плохо! — Конечно, детка, — легко соглашается Макс, прежде чем накрыть рот Шарля своим. — Я... мм-м, ладно, — затихает Шарль, мгновенно отвлекшись. — Знаешь, — произносит Макс между поцелуями, — я всё-таки услышал ту часть про тепловую терапию. — Ты чт... Ох, черт, Макс, — выдыхает Шарль, когда Макс намеренно разводит его ноющие бедра и устраивается между ними. — Да? Шарль с энтузиазмом кивает. — Отличная идея, ты такой умный. Тепловая терапия. Макс смеется. — А ванна и согревающий крем — потом, идет? Шарль его уже даже не слушает. Его бедра, кажется, болят не так уж сильно, когда Макс переворачивает его на живот и медленно растягивает сзади — Шарль неизменно подается бедрами назад, навстречу пальцам Макса. — Да? Так хорошо? — поддразнивает Макс, когда Шарль снова стонет под его касанием. — Если ты пытаешься надо мной подтрунивать мне плевать, — огрызается Шарль, прекрасно понимая, что Макс ничего с этим не сделает: тот и так последние два дня только и делал, что играл на струнах его сердца и выжимал из него сочувствие по капле. — Ты ведешь себя очень грубо с человеком, который таскал тебя на руках последние два дня. — Да, но ты слишком сильно меня любишь, чтобы сделать что-то иное, кроме как трахнуть меня за это. Макс смеется над такой прямолинейностью, потому что Шарль абсолютно прав. — Вредина. Шарль мычит, уже едва переводя дыхание. — Хватит уже пальцев, просто трахни меня. Макс вынимает руку и, цокнув языком, наносит смазку на член. — Какой ты требовательный. — Макс, — отчаянно выдыхает Шарль. — Да-да, я здесь, детка, — бормочет Макс и переворачивает его на спину, а затем очень осторожно обхватывает его ногами свою талию. Он старается не причинить Шарлю боли, хотя тот, кажется, уже слишком поплыл, чтобы об этом думать. Но Макс не станет рисковать, он ведь его любит и всё такое в этом духе. Требования и жалобы Шарля быстро сменяются стонами и хныканьем, а когда Макс попадает точно по простате, из его горла вырывается восхитительный тихий всхлип. Макс трахает его медленно и нежно, пока от Шарля не остается лишь тяжелое дыхание и поток звуков, в котором изредка проскальзывают слова — в основном пожалуйста и Макс. Они оба становятся горячими от пота и желания. Когда на глазах Шарля проступают слезы — на этот раз по причинам, совершенно не связанным с болью, — Макс наконец обхватывает его член рукой и шепчет: — Ну же, кончи для меня, schatje, я знаю, что тебе это нужно. Всё тело Шарля напрягается, когда он изливается прямо на руку Макса и себе на живот. После этого он совершенно очаровательно плавится на подушках, шепча Максу на ухо просьбы тоже кончить. Он, вероятно, даже не замечает, что перешел на французский, но это случается достаточно часто, чтобы Макс понял суть. Честно говоря, Макс и не смог бы сдержаться, даже если бы попытался — он никогда не может устоять, когда Шарль вот так шепчет что-то на своем родном языке. Когда Макс обессиленно падает на него сверху, Шарль довольно улыбается. Максу даруются целые двадцать минут магической тишины, пока Шарль не вспоминает, что он всё еще критически недееспособен, испытывает невыносимые муки и что ему обещали ванну и массаж с согревающим кремом. Макс стонет.

***

— Ма-а-акс! — кричит Шарль из кухни гостиничного номера, где он занимался документами, и Макс мгновенно улавливает в его голосе нотки паники. Вечер перед квалификацией в Австрии. Максу удалось незамеченным проскользнуть в номер, и он терпеливо ждал, пока Шарль закончит дела и придет в кровать. Макс роняет телефон на пол и в спешке сбивает несколько вещей с тумбочки, бросаясь на помощь. — Что случилось? — спрашивает он, вбегая на кухню и первым делом осматривая Шарля, а затем и всю комнату на предмет каких-либо повреждений. Не заметив ничего необычного, Макс снова переводит взгляд на него. Шарль развернулся на стуле к Максу и теперь бережно баюкает одну ладонь в другой, глядя на него так, будто и впрямь собирается разрыдаться. — Детка? Что произошло? Шарль протягивает руку, чтобы Макс увидел тонкую полоску крови на его указательном пальце. — Жжет, — хнычет Шарль. — Детка, это что... это порез от бумаги? — Да, — ноет Шарль, и о боже, он действительно плачет. Одна единственная слезинка скатывается из уголка его глаза, слышится тихий всхлип. Макс просто не может с собой совладать: смешок вырывается у него изо рта прежде, чем он успевает его проглотить. — Не смейся! — вопит Шарль, и черт, это явно не помогло. Но серьезно, как он мог не рассмеяться? — Нет-нет, детка, прости, прости меня, иди сюда, дай я посмотрю... — Нет! Если ты собираешься надо мной смеяться, я лучше буду страдать в одиночестве! — выкрикивает Шарль и тут же тянет палец в рот. — Schatje, ну пожалуйста, прости. Я не хотел тебя обидеть. Дай я поцелую его, и всё пройдет? Шарль несколько секунд опасливо косится на него, прежде чем наконец вынуть палец изо рта. Кровь уже остановилась, осталась лишь припухшая белая полоска на месте пореза. Макс улыбается — наполовину от забавы, наполовину от искреннего обожания — и мягко прижимается губами к пальцу Шарля. — Теперь лучше? Шарль кивает. — Немного. Но всё равно жжет. Макс почти уверен, что там уже ничего не жжет. Он знает, что такое порезы от бумаги: резкая боль, которая проходит через пару секунд, если немного послюнявить ранку. Но он решает об этом не упоминать. Макс не думает, что когда-либо видел, чтобы кто-то плакал из-за такой ерунды, но вот он — Шарль, и он выглядит чертовски жалко со своей надутой губой и влажными ресницами из-за крошечного пореза. Впрочем, в его защиту стоит сказать, что порезы от бумаги та еще дрянь. Поэтому Макс решает его отвлечь. — Ну, я мог бы поцеловать тебя еще несколько раз, чтобы закрепить результат, как думаешь? — мурлычет он, опираясь руками на подлокотники офисного кресла и склоняясь над Шарлем. И внезапно, когда Шарль поднимает на него взгляд, он выглядит уже не таким несчастным, зато куда более смущенным. — Да? Шарль с энтузиазмом кивает. — Да, хорошо. Очень целительно. Макс забавно фыркает и наклоняется, чтобы поцеловать его. Макса ничуть не удивляет, когда Шарль недовольно ворчит из-за неудобной позы, вскакивает, усаживает Макса в офисное кресло и сам забирается к нему на колени. Судя по всему, его палец уже чувствует себя достаточно хорошо, чтобы зарываться в волосы Макса и крепко сжимать его плечи, пока Макс ласкает его шею. Он даже не морщится, когда стаскивает с Макса футболку и проводит ладонями по его голой груди, рассеянно умоляя: — Ну же, быстрее, пожалуйста. Макс мысленно благодарит себя за то, что подготовился к такому сценарию, и забавляется при виде восторженной улыбки Шарля, когда достает из кармана пакетик со смазкой. Забавно, но Шарля, кажется, совсем не беспокоит жжение, когда Макс слишком быстро растягивает его. Он лишь тяжело дышит Максу в шею и просит: — Еще, Макс, пожалуйста... болит так хорошо. Я хочу тебя в себе, s’il te plaît. Макс может с гордостью заявить, что вскоре после того, как он входит в него, Шарль забывает не только о порезе, но и о существовании английского языка в принципе. Он извивается на коленях Макса, пока они оба не кончают — горячо и неаккуратно. После всего Шарль ошеломленно хлопает глазами, глядя на Макса. Его губы припухли, а на стыке шеи и плеча красуется засос по форме губ Макса. Он знает, что завтра след станет фиолетовым, и Шарль будет делать вид, будто вовсе не любуется им в зеркале, пока они будут вместе чистить зубы. На порез от бумаги он больше не жалуется.

***

— Ах, putain de merde... твою же мать! — Шарль? Шарль, что случилось? — Макс! Мне нужен лед! Много льда, черт, больно, больно, больно! — скулит он, подставляя ладонь под струю холодной воды. — Насколько всё плохо? — чуть паникуя, спрашивает Макс, зачерпывая горсть льда из ледогенератора. — Плохо! Чертовски плохо! — Черт, черт, ладно, дай посмотрю, — говорит Макс, высыпая лед в раковину и хватая бумажное полотенце, чтобы соорудить компресс. Шарль протягивает ему руку, крепко зажмурив глаза и исказив рот от боли. — Шарль, — произносит Макс, и в его голосе теперь слышится не паника, а крайняя степень изнурения. — Что, Макс? Поторапливайся, мне больно! — Этот ожог размером с драже смартиз. — Вовсе не... Ой, и правда... Мне плевать, Макс, это больно! Дай мне мой лед! Макс вздыхает и аккуратно прикладывает один-единственный кубик льда к крошечному ожогу, бережно оборачивая его полотенцем. — Прости, schatje, ты в порядке? Шарль издает тихий жалобный звук и кивает, но Макс видит, как его глаза подозрительно блестят, а на нижних веках скапливаются слезы. — Ну же, милый... — нежно произносит Макс. — Ладно, хорошо, нет! Мне больно, очень больно! — стонет Шарль, и из его груди вырывается короткий всхлип. — Всё-всё, тише, ты в порядке, — успокаивает его Макс, прижимая к себе и незаметно выключая плиту за спиной Шарля. — Мне кажется, мне нужен крем от ожогов, — всхлипывает Шарль. Максу приходится приложить титанические усилия, чтобы не засмеятся, потому что Шарлю крем не нужен от слова совсем. Там даже корочки не будет, в худшем случае место ожога просто покраснеет на пару дней. — Хочешь, я пойду и куплю тебе мазь? — вместо этого мягко спрашивает Макс. — Нет, ты не можешь меня оставить! — Ах да, конечно, schatje. — Макс закусывает губу так сильно, что едва не до крови. — Макс, ты смеешься, — стонет Шарль ему в футболку. Макс уверен, что тот всё еще плачет: он чувствует, как влажные пятна от слез Шарля расплываются у него на плече. — Нет-нет, честное слово. — Я знаю, что всё не так уж плохо, но всё равно, черт возьми, больно! — Знаю, детка. — Ладно, я знаю, что тебе смешно. — Нет, детка, тебе больно, в этом нет ничего смешного. — Ну, капельку-то смешно, нет? Макс вздыхает и всё-таки издает короткий смешок, покачивая Шарля из стороны в сторону: — Ну, совсем чуть-чуть. — М-м-м. Наверное, ты прав, — бормочет Шарль. — Я иногда слишком драматизирую, когда мне больно. — Всё хорошо, schatje, ты просто чувствительный. И немного драматичный, но я люблю это в тебе. — Правда любишь? — Да. Даже если от этого у меня прибавляется седых волос, я нахожу это милым. — То, что я плачу из-за порезов об бумагу и крошечных ожогов? — Именно, детка. — Это странно. — Как скажешь. — Можешь принести мне новый лед? — тихо просит Шарль. — Конечно, любовь моя. Макс меняет наполовину растаявший кубик льда и промокшее полотенце на свежие. Пока Шарль утыкается ему в шею, Макс подумывает сказать ему, что знает один секрет — средство, которое всегда заставляет Шарля забыть о любой боли. Но если он признается, как легко тот отвлекается от страданий ради поцелуев и секса, это может перестать работать. А учитывая Шарля с его причудами, это риск, на который Макс идти не готов. Поэтому вместо этого он тратит еще пару минут на охлаждение «травмы», а затем начинает осыпать поцелуями губы Шарля. Это быстро перерастает в глубокий поцелуй, после чего Макс принимается целовать его шею. Он готов смириться с тем, что кубик льда, который выронил Шарль, растает на плитке и намочит его левый носок. Всё это неважно, если это поможет Шарлю забыть о боли и сосредоточиться на том, как Макс усаживает его на кухонный стол и стягивает с него свое худи. Ему нужно добраться до всей этой скрытой кожи, он целует его грудь, живот, спускаясь всё ниже к поясу штанов. И в этот момент Шарль вцепляется в затылок Макса своей «травмированной» рукой, совершенно не замечая, что делает. — Макс, не дразни, снимай, пожалуйста, снимай, — умоляет он, при этом даже не пытаясь стянуть спортивки самостоятельно. Макс фыркает от умиления, но, конечно, помогает ему избавиться от одежды. Он даже не думает сопротивляться, когда Шарль притягивает его ближе за затылок. Макс лишь раз или два касается губами кончика его истекающего смазкой члена, прежде чем Шарль нетерпеливо стонет, и Макс заглатывает его так глубоко, как только может, обхватывая основание ладонью. Шарль издает звук, будто его ударили под дых. Он реагирует так, словно всё это происходит впервые, но он ведет себя так каждый раз, и Макс никогда не станет на это жаловаться. Он буквально впитывает его прерывистые вдохи, пока руки Шарля отчаянно ищут, за что бы зацепиться в волосах Макса, попутно рассеянно ворча, что Максу не стоит всегда стричься так коротко. Мольбы и стоны Шарля быстро достигают пика, всё его тело напрягается, как всегда бывает перед разрядкой. Одной рукой он вцепляется в плечо Макса, а другой в пряди на макушке. Шарль кончает прямо ему в горло, и Макс проглатывает всё до капли, глядя снизу вверх на его блаженное лицо. Он осторожно поддерживает Шарля, когда тот обмякает после оргазма, буквально тая в объятиях Макса и лениво целуя его в челюсть. — Эй, дай мне тоже довести тебя, — капризно тянет Шарль, когда Макс несколько раз чмокает его в губы. — Нет, это было только для тебя, любовь моя, — мурлычет Макс. Он целует его в последний раз, после чего отстраняется, чтобы помочь Шарлю поправить одежду, и возвращается к ужину, который тот бросил. Шарль обиженно дует губы, выразительно косясь на полуэрекцию в штанах Макса, но стоит ему открыть рот, как Макс заставляет его замолчать поцелуем. Он вручает Шарлю миску, чтобы тот доделал салат. Шарль ворчит, но в конечном итоге делает салат.

***

— Макс, по-моему, у меня мигрень, — стонет Шарль, рухнув на стул в комнате отдыха. Макс тут же тянется к нему, чтобы утешить, едва не коснувшись его щеки, прежде чем вовремя вспоминает о камерах. В итоге он просто кладет руку ему на плечо. — Ты как? — обеспокоенно шепчет Макс. — Выдержишь подиум? На, попей воды. — Я не хочу на подиум... Меня заставят туда идти, улыбаться и быть милым со всеми, — ноет Шарль, с грустным видом принимая трубочку от бутылки Ред Булл, которую протягивает Макс. — Ты не можешь позвать врача? Пей давай. Шарль, доведенный до такого отчаяния, что готов пить даже из бутылки Ред Булл, и жалко тянет воду через соломинку. — Сказали, что осмотрят после подиума, — сообщает он после двух крошечных глотков. — Пей нормально, Шарль. Шарль издает жалобный звук и за один присест осушает бутылку на три четверти, пока Макс незаметно поглаживает его по руке и быстро проверяет ладонью лоб — нет ли жара. Вроде не горячий, но Макс всё равно жалеет, что под рукой нет термометра для верности. Макс лишь в полглаза следит за повторами на экране, прислушиваясь к причитаниям Шарля. За минуту до выхода на подиум Шарль таинственным образом затихает, и его жалобы сходят на нет. — Шарль? Ты в порядке? Как голова? — Она, эм... почти прошла. Кажется, у меня было просто небольшое обезвоживание. Макс стонет и закрывает лицо ладонью. — У тебя и не было никакой мигрени, верно? У Шарля хватает совести хотя бы выглядеть пристыженным. — Может, и нет, — смиренно признает Шарль. — «Может, и нет», — передразнивает Макс, качая головой. — Ты совершенно невозможен. Такой драматичный, и я каждый раз на это покупаюсь. — Это не моя вина! Может, я просто более чувствителен к боли, но это не значит, что мне не больно! У меня всё равно немного побаливает голова, Макс, замолчи! Макс просто кивает и соглашается, незаметно прикрыв рот рукой и убедившись, что Чеко не слушает. — Не переживай, детка. Я трахну тебя, как только мы окажемся в самолете, и ты забудешь про любую головную боль, идет? Шарль вздрагивает и краснеет. Ну, еще сильнее. «К счастью для него, это всегда можно списать на гонку», — думает Макс, когда их вызывают на подиум. Шарль больше не заикается о голове, но отклоняет приглашения на афтерпати с чуть меньшей грацией, чем обычно. Он подозрительно быстро заканчивает со всеми делами и буквально тащит Макса к самолету. Макс на мгновение даже пугается, что тот наорет на пилота, если они не взлетят сию же секунду. Стоит самолету набрать высоту и стабилизироваться, как Шарль практически затаскивает его в туалет. Макс не сопротивляется, растягивая его жестко и быстро. Шарль довольно скоро начинает шуметь. — Ш-ш-ш, пилот услышит, любовь моя, — поддразнивает Макс. Как и следовало ожидать, от этого Шарль стонет еще громче, тут же хлопает себя ладонью по рту и нервно косится на дверь. Макс наблюдает за этой картиной в зеркале над раковиной: Шарль перед ним выглядит совершенно растрепанным и затуманенным. Кепка потерялась где-то по пути, футболка задрана до подмышек после того, как Макс поиграл с его сосками, а джинсы спущены до середины бедер. Его член, твердый и влажный от смазки, прижат к животу. На самом деле пилот вряд ли что-то услышит в своих наушниках, но Макс не говорит об этом Шарлю. Он позволяет ему прятать стоны и всхлипы за ладонью, пока вынимает пальцы намеренно оставляя его достаточно узким, чтобы растяжение немного жгло, как Шарль любит в такие моменты. Шарль скулит и зажмуривается, когда Макс медленно входит в него. Рука Шарля соскальзывает со рта на раковину, чтобы удержать равновесие, и он вскрикивает так громко, что Макс сам зажимает ему рот ладонью. Черт возьми, при такой громкости пилот и впрямь может всё услышать. Шарль извивается на члене Макса, крепко вцепившись в руку, которой тот зажимает ему рот. Макс отвечает на его немую мольбу, вбиваясь в него быстро и мощно. Звуки, которые издает Шарль, лишь наполовину заглушаются ладонью, и из-за того, как он стонет и дышит под рукой Макса, та уже вся в слюне. По идее, в этом не должно быть ничего сексуального, но, конечно, это заводит, потому что это Шарль. Только с Шарлем Макс мог заняться таким потрясающим сексом в туалете метр на два по пути домой из Монцы, и всё же они здесь. — Давай, детка, помоги себе, кончи для меня, — шепчет он Шарлю на ухо, ловя его взгляд в зеркале. Шарль послушно всхлипывает и делает, что велят. Они оба наблюдают в отражении, как он доводит себя до оргазма за несколько движений, пачкая всё вокруг раковины. Этого зрелища и того, как Шарль после этого обмякает в его руках, достаточно, чтобы Макс и сам кончил в презерватив. Он благодарен себе за то, что догадался им воспользоваться, иначе он бы до самого дома выслушивал нытье Шарля о том, что из него что-то вытекает. Макс выходит из него и приводит в порядок разомлевшего и довольного Шарля, который явно давно забыл о своей головной боли. У Шарля заразительная улыбка, он лениво поправляет одежду и отвлекает Макса на середине процесса, притягивая его для поцелуя.

***

Разумеется, это должно было случиться именно в Монако. Именно здесь Макс видел в зеркалах только красный цвет Феррари, преследующий его безжалостно и упорно. Джанпьеро уже надоело отвечать на вопросы, Шарль ли это, и он пообещал сообщить, если вдруг сзади окажется кто-то другой. Так что сомнений не оставалось, когда внезапно красное пятно исчезло с периферии зрения, и Макс краем глаза заметил, как болид блокирует колеса и влетает в барьеры. — Красные флаги, — раздался голос Джей Пи мгновение спустя. — Красные флаги, Макс. — Джей Пи? Шарль в порядке? — Выясняем. Он ответил по радио, но сам выбраться не может, ждем медиков. Макс не уверен, говорили ли ему что-то еще, он почти ничего не слышал из-за шума крови в ушах и бешеного стука собственного сердца. Он закончил гонку на автопилоте, едва выдавливая улыбку для камер на подиуме. Он был уверен, что пиар команда устроит ему за это разнос, но ему было плевать. Команда не задавала вопросов и отпустила его сразу после церемонии. Макс промчался мимо всех поздравляющих и добрался до больницы еще до того, как закончилась трансляция. Уже во время допроса неловкого вида медсестры он осознал, что даже не снял гоночный комбинезон — тот всё еще был повязан на поясе, пока Макс спорил с персоналом. Он был в паре секунд от того, чтобы прибить кого-нибудь, пока они переходили с английского на французский. Ее английский был слишком ломаным, а французский Макса настолько плох, что она смотрела на него так, будто он лично оскорбил всю ее страну и ее мать в придачу. — Я его доверенное лицо на случай экстренних ситуаций! Нет, я не брат, нет, не отец. Нет, пока еще не муж, почему это вообще важно?! Как вы можете не знать, что такое «контактное лицо для экстренной связи»?! Наконец появилась другая медсестра, слава богу, знающая английский, и Макса провели в смотровую. Шарля только что закончили осматривать, и теперь совершенно невозмутимый врач давал ему последние рекомендации по восстановлению. Макс не мог решить: то ли это должно его успокоить (раз врач так спокоен, значит, всё будет хорошо), то ли взбесить — потому что Шарль, очевидно, не в порядке! Он чуть не погиб, и это не тот случай, когда уместна эта пустая, дежурная улыбка! Макса не пускают в палату, пока врач не закончит, так что он не слышит ни слова из его наставлений. Шарль лишь молча кивает и принимает документы на выписку. Каким-то образом за то время, пока длилась эта бесконечная церемония награждения, интервью и всё то дерьмо, через которое Максу пришлось продраться, чтобы попасть сюда, Шарля успели не только полностью обследовать, но и, судя по всему, привести в порядок, накормить и переодеть в безликие серые штаны и свитшот. Вероятно, это дело рук тех волшебных людей из команды, которые всегда разруливают подобные вопросы с рекордной скоростью. От медсестры Макс узнает, что Фредерик и Андреа уже навестили его и ушли (читай: Шарль их выставил). Это чертовски обидно — что его менеджер и личный тренер каким-то образом умудрились попасть к нему раньше, чем главный контакт для экстренной связи. Но он сомневается, что в этом виноваты врач или медсестра, поэтому не тратит время на крики и просто с облегчением ждет, когда доктор закончит говорить. Наконец, когда врач уходит, Макса впускают, и он тут же оказывается рядом с Шарлем. — Ты как? Что они сказали? Есть переломы? Сколько займет восстановление? Я могу забрать тебя домой? Шарль, пожалуйста, скажи хоть слово! — Макс, успокойся, я в норме, — отвечает Шарль. Его голос звучит слабо и слишком тихо. В этот момент Максу хочется либо свернуть кому-нибудь шею, либо залезть к нему на кровать и крепко обнять. Шарль кажется таким хрупким. — Я просто хочу домой. Дело в том, что Макс отчаянно жаждет ответов на все свои вопросы. Он хочет увидеть результаты всех тестов и сканирований, узнать в деталях, где и какие у него ушибы. Но Шарль смотрит на него такими умоляющими глазами, что Макс проглатывает все слова и просто кивает. — Хорошо. Да, ладно, поехали домой, — соглашается он. Напряжение наконец покидает его грудь, плечи расслабляются. Да, возможно, Шарль не совсем в норме, но он не выглядит покалеченным. Он цел и даже не жалуется на синяки, которыми точно должен был покрыться после такого удара. Может, это просто шок, и завтра он снова начнет жужжать Максу все уши своими жалобами. Максу остается только надеяться на это. Ему до смерти хочется добраться до повтора аварии и высчитать каждую точку, которая может болеть у Шарля. Он хочет увидеть медицинские отчеты, выписку и все те бумаги, что дал ему врач. Но прямо сейчас ему нужно просто отвезти Шарля домой. Шарль кажется каким-то отрешенным, и Максу приходится расставлять приоритеты: первым делом — вытащить его из больницы и усадить в машину. Он благодарит Бога, Иисуса, Марию и Айртона Сенну за то, что догадался приехать на собственном авто, а медиа-стервятники еще не успели вычислить, в какой именно больнице находится Шарль. Максу так и не удается взглянуть на документы. Шарль не дает их ему, прижимая к себе стопку бумаг и непрозрачный коричневый пакет с лекарствами. Он отвергает предложение Макса понести вещи, и у того просто нет сил спорить и рисковать тем, что Шарль расстроится еще сильнее. По дороге домой Шарль пугающе молчалив. Макс умирает от желания рассмотреть каждое движение на его лице, чтобы понять, что тот чувствует, но заставляет себя следить за дорогой. — Шарль, ты ведешь себя слишком тихо, и это меня пугает, — негромко произносит Макс, остановившись на красный свет. — Я в порядке, пожалуйста, не переживай из-за меня, — отвечает Шарль, улыбаясь ему, но уголки его губ кажутся напряженными. Макс не знает, что это значит: Шарль никогда себя так не вел. Он всегда был скор на жалобы, крики или слезы — если не на публике, то уж точно сразу, как только они оставались наедине. Но сейчас он просто... молчит. Макс рад, что Шарль, судя по всему, не чувствует боли. Он уверен, что уже услышал бы об этом, и успокаивает себя мыслью, что Шарлю наверняка дали обезболивающее, и завтра, когда он проснется, он будет причитать как обычно. Шарль никогда не стал бы молчать, если бы ему было больно, в этом Макс был уверен на сто процентов. Значит, дело в самой аварии на домашней трассе. Макс въезжает в гараж дома Шарля и, заглушив двигатель, бросает взгляд на его непроницаемое лицо. Он выходит из машины, собираясь открыть дверь со стороны пассажира и помочь Шарлю выйти — он делал это достаточно часто, чтобы это стало привычкой, но Шарль уже выбрался сам и закрывает дверь, стоя к Максу спиной. Макс ничего не говорит, лишь снова протягивает руку, предлагая забрать пакет с лекарствами и листы с инструкциями, но Шарль только качает головой. Рука Макса бесполезно падает вдоль тела. Шарль, к счастью, не возражает против руки, которую Макс держит на его пояснице, пока ведет их в квартиру Шарля. Он также не против того, что Макс берет ключи из его сумки, чтобы открыть дверь и запереть её за ними. Шарль всё еще не очень разговорчив, лишь тихо шепчет, что собирается принять душ, прежде чем оставить Макса стоять в гостиной, совершенно ошарашенного и сбитого с толку. Пока Шарль в душе, Макс наконец включает телефон и наблюдает, как сообщения сыплются градом. Макс игнорирует их все, кроме предложения Даниэля заехать и завезти все вещи, которые они оставили на трассе. Шарль всё еще в душе, когда приезжает Даниэль. Брови Даниэля сокрушенно ползут вверх от беспокойства, когда он видит Макса в дверях квартиры всё еще в огнеупорном белье, но у Макса нет сил даже упоминать об этом. — Он в порядке? Что сказали в больнице? — спрашивает Даниэль, помогая Максу занести вещи внутрь. — Я не знаю, он почти не разговаривает. Но, кажется, ему не больно, он ни на что не жалуется. Даниэль кивает. — Думаю, то, что он вылетел в своей домашней гонке, просто сильно по нему ударило. Он в ванной уже добрых сорок минут. — Ладно, дай знать, как он, хорошо? И передай наши соболезнования по поводу гонки, — добавляет Даниэль, похлопывая Макса по плечу. Макс кивает, прощается, и вот так он снова остается один, вынужденный иметь дело со странной версией Шарля, которая сейчас находится в его квартире. Наконец звук воды в душе стихает. Макс внимательно прислушивается из спальни и наконец выбирается из своего гоночного комбинезона, гадая, стоит ли ему беспокоиться о том, что никто даже не попытался остановить его, когда он уходил прямо в нем — как будто все знали, что когда дело касается Шарля, это безнадежно. Шарль проводит в ванной еще пятнадцать минут после того, как вода стихает. Наконец он появляется с мокрыми волосами и мягкой улыбкой, адресованной Максу, но всё это всё равно кажется каким-то неправильным. — Эй, детка, ты как? — спрашивает Макс, откладывая телефон и игнорируя сотни приходящих сообщений и уведомлений. Шарль кивает. На нем спортивные штаны и худи Макса, рукава которого топорщатся на запястьях. Максу кажется, что он видит зачатки одного или двух синяков, проступающих на шее, но он не уверен. — Я в порядке. Тебе стоит сходить в душ, ты грязный, — говорит он. Это должно было прозвучать непринужденно и шутливо, но эффект получается не совсем тот. — Шарль... — Я в норме, Макс. Я ложусь спать, иди в душ. Макс пристально смотрит на него, пытаясь прочесть его состояние, но Шарль не дает ему этого сделать. Он просто забирается в кровать, как-то странно осторожно, отводя взгляд от оценивающего взора Макса. Максу действительно нужно помыться. Он делает это быстро и эффективно, уложившись менее чем в десять минут, но когда он возвращается в комнату, Шарль уже спит мертвым сном. Он всё еще в штанах и худи, что странно, ведь Макс знает: Шарль предпочитает спать в шортах и футболке при любой погоде, всегда подкручивая термостат, добавляя вентиляторы, обогреватели или одеяла, чтобы сбалансировать температуру. Ко всему прочему, он уснул на спине, чуть приподняв голову на подушке, положив одну руку вдоль туловища, а другую осторожно на живот. Шарль никогда так не спит. Макс не уверен, мерещится ему это или нет, но даже в теплом свете прикроватной лампы Шарль выглядит бледноватым. Однако Макс не собирается будить его, светя фонариком в лицо и сравнивая цвет кожи с постами в инстаграме за эти выходные, поэтому оставляет его в покое и просто ложится в кровать. Он думает о том, чтобы прижаться к Шарлю, закинув руку ему на талию и притянув в свои объятия, но в итоге не решается сделать ничего, что могло бы его разбудить, особенно когда нет уверенности, что Шарлю сейчас нужны эти нежности. Поэтому он оставляет всё как есть, придерживаясь своей стороны кровати. Они разберутся с этим утром. Он просыпается раньше Шарля. Оказывается, что за ночь он прижался к нему, слегка сжимая пальцами ткань худи Шарля. Макс приподнимает голову и видит, что Шарль почти не двигался во сне. Однако на его лице застыло напряженное выражение. Макс инстинктивно тянется рукой, чтобы разгладить морщинку у него на лбу, но случайно задевает край худи. Ткань задирается, обнажая часть живота Шарля. И он абсолютно синий. В голове у Макса происходит короткое замыкание. Онемевшими пальцами он поднимает ткань выше. Шарль буквально весь черно-синий. Он покрыт жуткими гематомами, и теперь, когда Макс окончательно пришел в себя и сосредоточился, он чувствует отчетливый запах, исходящий от кожи Шарля — видимо, тот сам намазался мазью вчера после душа. — Шарль, Господи Иисусе... Шарль моргает, просыпаясь с явной гримасой боли, но тут же закусывает губу. — Макс? Что... — Какого черта, Шарль! — выкрикивает Макс, и его голос звучит совсем не твердо ему кажется, что он сейчас разрыдается. А Макс не плачет. — О черт, Макс, — начинает Шарль, пытаясь натянуть худи обратно, но он слишком слаб, чтобы противостоять хватке Макса, впрочем, это была лишь слабая, нерешительная попытка. Макс задирает ткань еще выше, и, твою мать, там всё еще хуже. Черт, ему следовало посмотреть повтор аварии, следовало проанализировать её и проверить все детали, потому что тогда бы он понял, что Шарль не в порядке, но он не мог этого сделать, когда Шарль был рядом и вел себя так странно... и... и... — Шарль, ты сказал, что ты в порядке, но это ни черта не «в порядке», — задыхаясь, произносит Макс, а его руки беспорядочно порхают над Шарлем. — Я хочу... я даже не знаю, как к тебе прикоснуться, потому что не понимаю, где тебе не больно. Голос Макса осип и срывается, а Шарль просто лежит и — из всего возможного — выглядит виноватым. Шарль берет одну из его рук и переплетает свои пальцы с пальцами Макса, а вторую руку прикладывает к своей щеке. — Здесь не больно, — мягко говорит он. Макс чувствует, как слезы неумолимо катятся по щекам, пока он поглаживает щеку Шарля большим пальцем. — О, chéri, пожалуйста, не плачь, — умоляет Шарль. — Черт. Нет, нет, я не могу... Где твои гребаные документы о выписке? Дай мне их немедленно. — Макс, тебе не стоит их читать, всё хорошо. — Шарль, клянусь богом, я разнесу эту квартиру в щепки, пока не найду эти бумаги, а если не найду сам потащу тебя обратно в больницу. Как они вообще могли отпустить тебя домой в таком состоянии? — Эй, эй, chéri, всё нормально. В больнице им больше нечего было делать, теперь остается только заживать, и я хочу делать это дома. — Шарль, — стонет Макс. — Бумаги. Дай мне эти чертовы бумаги, пожалуйста. Шарль вздыхает, крепко зажмуривается и, наконец, признается: — В тумбочке. Макс старается не задеть Шарля, пока перелезает через него. Он практически падает с кровати, чтобы добраться до прикроватной тумбочки. Там лежит целая стопка инструкций, памяток «как надо» и «как нельзя», но Макс находит то, что искал, довольно быстро. — Внутреннее кровотечение в легкой форме, брюшная полость; обширные гематомы: грудная клетка, руки, живот, ноги; множественные переломы ребер. Шарль... — Макс... — Какого черта ты сказал мне, что ты в порядке? Зачем ты сидишь тут и притворяешься, что тебе не больно, Шарль? — Я не знаю, Макс. Я просто не хотел, чтобы ты переживал так, как ты всегда это делаешь… — Я не понимаю. Ты... ты плакал из-за пореза бумагой! Ты заставил меня забирать тебя из клиники, потому что тебе укололи палец! Но у тебя три сломанных ребра, и ты солгал мне, что ты в норме! — Прости, Макс, я просто подумал... — Не двигайся! — в ужасе выкрикивает Макс, когда Шарль пытается сесть. — А ну ляг обратно, ты, klootzak недоделанный! Шарль послушно ложится и произносит — чересчур спокойно и тихо: — Я не знаю, что это значит. — Это значит, что ты идиот, и сейчас ты будешь лежать и будешь со мной, черт возьми, честен. Что тебе нужно? Обезболивающее? Снова намазать? Принести что-нибудь? Мне стоит позвонить твоей маме? — Макс. — Что? — Полегче. Просто... подожди. — Что? Что тебе нужно? Пожалуйста. — Просто начни с обезболивающего, прошу. Макс онемевшими руками роется в лекарствах в поисках таблеток. Расплывающимся взглядом и дрожащими пальцами он читает инструкцию, после чего протягивает Шарлю две таблетки, всё еще сидя на полу рядом с кроватью. Макс дышит слишком часто и старается, чтобы руки не так сильно тряслись, когда закрывает пузырек, но он знает, что Шарль всё заметил. Шарль проглатывает таблетки и гладит Макса по голове, пока тот прижимается лбом к краю матраса, пытаясь совладать с эмоциями. — Я не понимаю... ты не плачешь. Ты всегда плачешь. Ты вылетел в своей домашней гонке за пять кругов до финиша, у тебя три сломанных ребра и внутреннее кровотечение, а ты не плачешь, не жалуешься, не прожужжал мне все уши о том, что именно и на каком химическом уровне у тебя болит. Мне это не нравится, Шарль, пожалуйста. — Не могу плакать, ребрам будет больно, — шепчет Шарль. Макс слышит в его голосе улыбку, и, черт возьми, Макс снова начинает рыдать. — Эй, эй, Макс, ну же, chéri, не плачь, пожалуйста. — Я н-не плачу. — Плачешь, mon ange. Макс качает головой, еще сильнее утыкаясь лицом в простыни, всё еще сидя на этом чертовом полу. — Макс, прошу. Я не могу сейчас расплакаться из-за этого, но мне очень захочется, если будешь плакать ты. Давай, пожалуйста, поднимись с пола? Черт, ладно. Это приводит Макса в чувство. Он вытирает слезы, откашливается и отводит взгляд от Шарля. — Поднимешься ко мне? Макс молча подчиняется, всё еще отказываясь смотреть на Шарля своим заплаканным лицом. Он осторожно забирается на кровать рядом с Шарлем, вздрагивая, когда тот медленно шевелится, чтобы притянуть его к себе под бок. — Я всё еще злюсь на тебя, — говорит ему Макс. Он хочет обнять Шарля, но снова не знает, где к нему можно безопасно прикоснуться, поэтому опять довольствуется его рукой. — На самом деле нет. Шарль дает ему несколько минут, пока его дыхание не успокаивается и ощущение, что он вот-вот снова разрыдается, немного не отступает. Макс только сейчас замечает, что Шарль поглаживает большим пальцем тыльную сторону его ладони, медленно заставляя его разжать мертвую хватку. — Я знаю, что поможет тебе почувствовать себя лучше, — говорит Шарль с мягкой улыбкой. Он слишком, черт возьми, спокоен, будто специально взял на себя роль стабильного, чтобы Макс мог вдоволь поистерить, и Максу от этого хочется психовать еще сильнее. — Мне не нужно чувствовать себя лучше, со мной всё в порядке, это тебе нужно поправляться, — заявляет ему Макс, потому что это чистая правда. — Не лги, Макс. Нам обоим не помешает утешение. Тебе ведь всегда становится легче, когда ты помогаешь мне, верно? Макс кивает. — Да? Значит, ты будешь помогать мне, пока мне не станет лучше? — Конечно буду. — Спасибо, chéri. Принесешь нам чего-нибудь поесть? Макс поднимает голову, вглядываясь в лицо Шарля и лихорадочно соображая, можно ли раздобыть еду, не спуская с него глаз ни на секунду. — Я не развалюсь на части, пока тебя не будет. Макс ворчит что-то, подозрительно похожее на: — Вообще-то, я думаю, именно это ты и сделаешь. — Ах, ну ладно, тогда давай я сам схожу, идет? — Нет! — тут же выпаливает Макс. — Даже не смей, черт возьми. Шарль морщится, когда из его горла вырывается короткий смешок. Лицо Макса искажается от вины и тревоги из-за этой его реакции, но Шарль буквально прогоняет его жестом в сторону кухни. Макс заходит проверить Шарля каждые несколько минут, пока готовит им яичницу с беконом, тостами и кофе — еду, которую вряд ли одобрил бы диетолог, но Максу сейчас на это абсолютно плевать: он просто хочет, чтобы Шарль был доволен и ел что-то вкусное. Шарль сносит это назойливое внимание довольно стойко. Он делает вид, что увлечен чем-то в ноутбуке, притворяясь, будто не замечает, как Макс прибегает каждые три минуты проверить, дышит ли он вообще. Он никак не комментирует это во время завтрака. Не говорит ни слова и тогда, когда Макс перетаскивает в спальню свой ноутбук и планшет, чтобы сидеть рядом и маниакально пересматривать онборды всех пилотов, вместо того чтобы делать это в своем кабинете. Он молчит, даже когда Макс пытается подсобить ему при каждой попытке сесть или просто пошевелиться — скорее всего, Макс только мешает, но Шарль всё равно позволяет ему это. Однако черта проводится там, где Макс пытается не пустить его в туалет. — Макс, серьезно, я не упаду в обморок по дороге в ванную. — Но... Но Шарль! — Нет, оставь меня в покое, я просто хочу спокойно пописать. — Но тебе положено лежать! — Я вернусь и буду лежать сколько твоей душе угодно через пять минут! — Дай мне хотя бы проводить тебя. — Нет, Макс, я в состоянии дойти сам. — Ну, то есть, конечно, но... — Никаких «но». Клянусь богом, Макс Эмилиан, если ты посмеешь встать с кровати и пойти за мной, я позвоню маме, чтобы она меня забрала. Макс смотрит на Шарля, который взирает на него с крайне суровым выражением лица. Ему отчаянно хочется заставить Шарля принять помощь, но тот выглядит так, будто и впрямь через пару секунд наберет номер матери просто ради спасения, и Макс не уверен, что переживет такой позор. — Ладно. Шарль выдыхает. — Спасибо. Макс дотошно изучает каждое его движение, пока тот идет в ванную. И если быть до конца честным, Шарль вполне способен добраться туда самостоятельно, хоть и пару раз морщится по дороге туда и обратно. Но Макс в этом никогда не признается, лично он предпочел бы, чтобы Шарль не вставал с кровати недели три, пока Макс будет исполнять любой его каприз. Шарль проявляет удивительное терпение: он позволяет Максу приносить то одно, то другое и тратит время на то, чтобы уговорить его разрешить хотя бы на недолго перебраться на диван в гостиной, чтобы что-нибудь посмотреть. Позже, когда диван Шарлю надоедает, он спрашивает, разрешено ли ему сходить в душ в одиночку, и получает категорическое «нет». Честно говоря, ему следовало этого ожидать — можно подумать, он совсем не знает Макса. Шарль выглядит немного взволнованным, когда Макс помогает ему подняться с дивана, доводит до ванной и усаживает на крышку унитаза, пока сам включает воду. Макс поворачивается к Шарлю, который неловко возится с рукавами худи. — Что такое? — Я просто... Просто помни, что это выглядит хуже, чем ощущается на самом деле, — говорит Шарль, глядя куда-то чуть левее Макса. Макс сглатывает. — Хорошо. — Просто пообещай мне, что ты снова не выйдешь из себя, когда увидишь всё это. Макс на мгновение закусывает щеку изнутри, прежде чем согласиться: — Обещаю. — Ладно. Шарль поднимает руки, чтобы Макс помог ему снять худи. Макс стягивает ткань и с трудом подавляет звук, готовый вырваться из груди при виде тела Шарля. Он готов поклясться, что синяки стали еще темнее, чем были утром. Макс делает титаническое усилие, чтобы сохранить лицо нейтральным, помогая Шарлю встать и снять штаны вместе с бельем. Его ноги выглядят ненамного лучше. На данный момент в Шарле больше черно-синего цвета, чем его собственной кожи. У Макса перехватывает горло, он чувствует, как сердце гулко стучит в груди, но он молчит. Шарль бросает на него взгляд, полный глубокой признательности, и подталкивает его, молча предлагая тоже раздеться. Макс повинуется — снова почти впав в оцепенение — и молча заходит в душ следом за Шарлем. Тот буквально тает под теплыми струями воды, и как бы Макс ни был этому рад, это лишь подчеркивает, сколько напряжения Шарль копил в своем теле и как сильно ему, должно быть, больно каждую секунду. Шарль ничего не говорит, когда Макс встает под душ вместе с ним и осторожно обнимает его, стараясь не давить на него весом, лишь прислонившись головой к его плечу там, где нашелся клочок неповрежденной кожи. — Я в порядке, любовь моя, — шепчет Шарль сквозь шум воды. — Ты мне очень помогаешь. Макс слабо кивает. — Сомневаюсь, что на этот раз мой отсос поможет тебе об этом забыть, — пытается пошутить он, поднимая взгляд на Шарля и пробуя улыбнуться. Шарль просто смотрит на него. О. Черт. Макс видит, как в голове у Шарля начинают крутиться шестеренки. — Погоди-ка. Макс откашливается и виновато отводит взгляд. — Ты всё это время отвлекал меня сексом! — Ну, может, самую малость. — Боже мой, я просто поверить не могу! — Ну, это же работало, разве нет? — Каждый раз, когда я говорил тебе, что мне больно, ты, во-первых, смеялся надо мной, а во-вторых — заставлял меня забыть об этом с помощью секса! Это так... так грубо и... Макс Эмилиан, я честно не могу постичь, как ты вообще думаешь... Макс не может сдержать улыбку, пока Шарль продолжает свою тираду, активно жестикулируя, хотя и чуть менее энергично, чем обычно, учитывая его состояние. Шарль даже не замечает, как Макс нежно его намыливает и моет ему голову, пока сам он продолжает перечислять все причины, по которым нельзя просто так поступать каждый раз. Ни одна из этих причин так и не убедила Макса в том, почему ему не стоит этого делать.

***

Спустя неделю или около того синяки Шарля начали желтеть, и он перестал так сильно вцепляться в раковину каждый раз, когда Максу приходилось мазать его. В один из таких вечеров, пока Макс готовил ужин на кухне, из гостиной донесся голос Шарля: — Ой, ой-ой, черт, а-а-а! — начал Шарль, и Макс услышал, как его голос задрожал от подступающих слез. Макс тут же бросил нож, которым резал овощи, и в мгновение ока оказался над Шарлем, лихорадочно осматривая его грудь и живот, пытаясь понять, что случилось и где болит. — Что такое? Где больно? Шарль издал одинокий всхлип, и по его щеке скатилась слеза. — Шарль, что болит? Шарль жалко выдавил сквозь слезы: — Я сломал ноготь. — Господи Иисусе... — Не смей так делать! Ты ведешь себя жестоко! Иди сюда и поцелуй его, чтобы не болело! — выкрикнул Шарль, снова всхлипывая. Макс с облегчением отметил, что его буквально треснувшие ребра, видимо, пошли на поправку, раз он больше не морщится от резких движений при рыданиях. — Да, да, иду, — вздохнул Макс, принимаясь за дело. Он лечил поцелуями едва надломленный ноготь Шарля, а для верности добавил еще парочку в губы. Спустя две минуты, пока Макс нежно потирал пострадавший палец, а Шарль наконец перестал плакать, тот надул губы и спросил: — Ну и что, ты собираешься теперь отсосать мне или как?