«То, что нельзя отменить»

Следующие два дня в доме Лисов прошли странно. Не шумно. Не нормально. А именно странно — как будто все одновременно договорились не трогать одну и ту же тему и теперь ходили вокруг неё по кругу, делая вид, что ничего не случилось. Но воздух в комнатах стал другим — тяжёлым, плотным, с привкусом недосказанного. Кевин это чувствовал постоянно. Он просыпался с мыслью, что всё это было просто сном. Что сейчас он выйдет в общую комнату, и всё будет как раньше: Ники шутит, Нил пьёт свой вечный кофе, Эндрю молчит, а Аарон просто сидит в углу с телефоном. Но каждый раз, выходя из спальни, он видел его — и понимал, что нет. Не было никаким сном. То, как Аарон отворачивался, когда их взгляды встречались. То, как воздух между ними становился холоднее. То, как его собственные пальцы вдруг вспоминали чужое запястье — горячее, тонкое, бьющееся. Он не помнил. Но тело помнило. --- Аарон держался так же, как всегда: отстранённо, холодно, будто ничего не изменилось. В этом и была его защита — делать вид, что мир вокруг не рушится, когда внутри всё уже давно превратилось в пыль. Но изменилось всё. Он не поднимал тему. Не начинал разговор. Не смотрел дольше, чем нужно — ровно секунду, не больше, ровно столько, сколько требуется, чтобы убедиться, что другой человек ещё существует. И именно это раздражало больше всего. Не крик. Не обвинения. Не попытка ударить в ответ. А эта тишина. Эта стена, которую Аарон возвёл между ними за одну ночь, и Кевин понятия не имел, как её разрушить — и нужно ли вообще. --- Ники пытался разрядить обстановку первые сутки. Это было в его природе — заливать трещины шутками, пока они не станут незаметными. Но трещины становились только глубже. — Так, ладно, — сказал он за завтраком, слишком бодро, слишком громко для восьми утра. — У нас сегодня тренировка, да? Отлично. Отличный день. Просто замечательный. Он оглядел комнату в поисках хоть какой-то реакции. Нил молча помешивал ложкой кофе, глядя в одну точку. Аарон не поднял головы от тарелки. Эндрю даже не шевельнулся, устроившись в кресле с видом человека, который уже всё решил и ждёт, когда остальные догонят. Никто не ответил. — Я серьёзно, ребят, мы можем хотя бы не выглядеть так, будто кто-то умер? — Ники нервно усмехнулся, но смех повис в воздухе, не найдя поддержки. Эндрю наконец поднял взгляд. Спокойный. Скучающий. Опасный. — Можем, — сказал он ровно. — Но не хотим. Ники замолчал. Даже он, король пустой болтовни, не нашёл, что сказать в ответ. Он просто сел на своё место и уставился в тарелку, вдруг потеряв аппетит. --- Кевин почти не разговаривал. За эти два дня он произнёс, наверное, меньше десятка фраз, и половина из них была «отвали» в ответ на попытки Ники его разговорить. Он пытался вспомнить ту ночь — не потому что хотел оправдаться, нет, оправдываться было не перед кем, кроме самого себя. А потому что ему нужно было понять: где заканчивается алкоголь и начинается он сам. Где та грань, за которую его толкнула бутылка, а где — то, что всегда сидело внутри, но никогда не просилось наружу. Но память оставалась пустой. Только обрывки: край стойки под ладонями. Чей-то голос — кажется, Ники — зовущий его по имени. И ощущение тепла. Чужого тепла, которое было слишком близко, слишком правильно и слишком неправильно одновременно. И это бесило сильнее всего — не отсутствие воспоминаний, а то, что его собственное тело отказывалось верить в невиновность. --- На тренировке он был резче обычного. Каждый пас летел слишком сильно, каждое движение было грубее, чем следовало. Он злился — на себя, на Аарона, на то, что не может взять под контроль даже собственную чёртову голову. — Пас точнее, — бросил он Нилу после того, как мяч ушёл в аут. Джостен даже не повернулся к нему. Спокойно подобрал мяч, встал на место. — Ты сам не попадаешь, — ответил он тем же ровным тоном, которым обычно обсуждал погоду. — Попадаю. — Нет. Кевин сжал челюсть так, что заныли зубы. В груди поднялась горячая, глупая волна злости — ему хотелось ударить, разбить что-нибудь, закричать, лишь бы эта давящая тишина лопнула. Но он сдержался. Не потому что хотел — потому что со скамейки за ним наблюдал Эндрю. Молча. Спокойно. С тем самым взглядом, который говорил: «Я жду. Сделай что-нибудь. Дай мне повод». Кевин отвернулся первым. --- Аарон играл нормально. Даже слишком нормально. Ни одной ошибки. Ни одной заминки. Ни одного лишнего движения. Он двигался по площадке с механической точностью автомата, который запрограммирован выполнять свою работу и не отвлекаться на постороннее. И это было хуже любой ошибки. Потому что ошибка — это эмоция. А здесь не было ничего. Абсолютная, пугающая пустота. Кевин ловил себя на том, что смотрит на него чаще, чем нужно. Следит за тем, как напрягаются мышцы под футболкой, когда Аарон замахивается для броска. Как падают на лоб влажные после бега волосы. Как он вытирает лицо краем майки, оголяя полоску живота, и не замечает этого. И каждый раз отворачивался слишком поздно. Он надеялся, что никто не видел. Но Эндрю видел всё. Всегда. --- После тренировки Ники поймал его в коридоре. Не случайно — он ждал. Стоял у стены, прислонившись плечом к шкафчикам, и вид у него был такой, будто он репетировал этот разговор уже десять раз. — Слушай, — начал он осторожно, даже голос опустил на полтона ниже обычного. — Нам надо поговорить. Кевин даже не сбавил шаг. — Нет, — бросил он на ходу. — Да. Он остановился. Не потому что хотел — потому что Ники вдруг оказался перед ним, загораживая проход. Впервые за долгое время Хэммик выглядел серьёзным. Ни тени привычной улыбки, ни попытки сострить. — Я сказал нет, — повторил Кевин, и голос прозвучал глухо. Ники вздохнул — тяжело, со свистом, как человек, который несёт мешок с кирпичами и не может его опустить. — Это не работает так, — сказал он тихо. — Как именно? — Кевин повысил голос, и эхо ударилось о стены коридора. — Ты не можешь просто игнорировать это. — Я не игнорирую. — Ты избегаешь, — Ники посмотрел ему прямо в глаза. — Ты избегаешь Аарона. Ты избегаешь разговоров. Ты избегаешь самого себя. Кевин резко развернулся к нему. Внутри всё кипело — злость, стыд, страх, перемешанные в липкую, тошнотворную кашу. — А что я должен делать? — прорычал он. — Что, Ники? Сказать «прости»? Сказать «это ничего не значило»? Я даже не помню, что там было! Ники замолчал на секунду. Его лицо дрогнуло — там, в уголках глаз, промелькнуло что-то похожее на жалость. И это было хуже всего. — Ну… — он опустил взгляд, потом снова поднял. — Хотя бы признать, что это было. --- Тишина. Она упала между ними тяжёлой, мокрой тканью, через которую невозможно дышать. Кевин смотрел в стену за плечом Ники — на трещину в штукатурке, на пятно от старой влаги, на что угодно, только не в глаза. — Я не помню, — сказал он наконец. Голос сел до шёпота. — Это не отменяет того, что это было, — тихо ответил Ники. --- В этот момент за спиной послышался голос. Негромкий. Ровный. И от этого ещё более страшный. — Он прав. Кевин обернулся. Аарон стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку. Спокойный. Прямой. Без эмоций. Его руки были скрещены на груди, но не в жесте защиты — скорее в жесте ожидания. Как будто он пришёл не спорить, не выяснять, а просто поставить точку. Сколько он стоял там? Сколько слышал? — Это не обсуждение, — сказал Кевин, и его голос прозвучал слабее, чем хотелось бы. — Я и не обсуждаю, — ответил Аарон. — Я констатирую. Пауза. Короткая, как затяжка. — Ты сделал это. --- Кевин сжал кулаки. Ногти впились в ладони — резкая боль помогла не сорваться. — Я был пьян. — Ты уже говорил, — голос Аарона не дрогнул. — И это важно. — Для кого? — спокойно спросил он. И в этом вопросе не было насмешки. Не было желания задеть. Он спросил так, как спрашивают погоду — потому что ответ и так был очевиден. Для кого важно, что он был пьян? Только для него самого. Для Аарона было важно только то, что произошло. И то, что произошло, нельзя было отменить словами «я не помню». --- Кевин замолчал. Потому что ответ был очевиден. И ему это не нравилось. Он стоял посреди коридора, чувствуя себя нашкодившим ребёнком, которого поймали за руку. Но хуже всего было то, что он даже не знал, за что его поймали. Он не помнил, как его рука потянулась к чужому запястью. Не помнил, как его губы коснулись чужих губ. Не помнил, что чувствовал в тот момент. И всё равно чувствовал себя виноватым. --- Аарон сделал шаг ближе. Один шаг — и расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. Ники замер у стены, не дыша, не вмешиваясь. — Проблема не в том, что ты не помнишь, — сказал Аарон, глядя прямо на него. В его глазах не было злости. Только холод. Тот самый холод, который появляется, когда внутри уже всё выжжено дотла. — А в чём? — голос Кевина прозвучал хрипло. — В том, что ты даже не знаешь, что чувствовал. --- Эта фраза ударила сильнее, чем должна была. Не потому что она была жестокой. А потому что она была правдой. Кевин резко выдохнул — шумно, сквозь зубы, будто его ударили под дых. — Ты не знаешь, что я чувствую, — сказал он, и это прозвучало как мольба, хотя он хотел, чтобы это прозвучало как удар. — Возможно, — спокойно согласился Аарон. — Но ты тоже. --- Тишина снова упала между ними. Но теперь она была другой. Не тяжёлой — пустой. Как будто всё, что можно было сказать, уже сказали, и осталось только стоять и смотреть друг на друга, зная, что ничего не исправить. Ники впервые не вмешался. Он просто стоял у стены, прижавшись к ней спиной, и смотрел на них обоих — на Кевина, который не знал, что делать со своими руками, и на Аарона, который, казалось, уже давно всё похоронил. --- Когда Аарон ушёл — развернулся и ушёл, не оглядываясь, даже не ускоряя шаг, — Кевин остался стоять на месте. В коридоре горела только одна лампа, и свет от неё падал на пол жёлтым, больным пятном. Кевин смотрел в это пятно и не видел ничего. — Это всё слишком сложно, — пробормотал он. Слова вышли вязкими, почти неразборчивыми. — Нет, — тихо сказал Ники. Он всё ещё стоял у стены, не решаясь подойти ближе. — Это просто ты впервые не контролируешь ситуацию. И это было правдой. Кевин привык быть тем, кто управляет — своей жизнью, своей игрой, своим телом. А сейчас он не контролировал ничего. Ни свои воспоминания. Ни свои чувства. Ни то, как его взгляд снова и снова возвращался к проходу, в котором исчез Аарон. --- Вечером Эндрю подошёл к нему. Без свидетелей. Без лишних слов. Просто появился в дверях спальни, когда Кевин сидел на кровати и смотрел в стену. Он вошёл неспешно, как кот, который знает, что ему здесь рады, даже если его не звали. И остановился в полуметре, сложив руки на груди. — Если ты снова будешь создавать проблему вокруг него, — сказал Эндрю спокойно, почти лениво, — ты перестанешь быть проблемой команды. Слова висели в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Кевин посмотрел на него. В свете ночника лицо Эндрю казалось вырезанным из дерева — ни одной лишней эмоции, ни одной трещины. — Ты угрожаешь мне? — спросил Кевин. Он хотел, чтобы это прозвучало дерзко, вызовом. Получилось устало. Обречённо. Эндрю чуть наклонил голову. Жест был почти незаметным — градусов десять, не больше. Но в нём было столько уверенности, что у Кевина пересохло в горле. — Я предупреждаю, — сказал Эндрю. И вышел. Так же тихо, как и вошёл. Кевин остался один. Он смотрел на дверь, которая медленно качнулась на петлях и замерла, не закрывшись до конца. Из коридора тянуло холодом — откуда-то из открытой форточки, из ночи, из темноты, которая наступала снаружи. Он не нашёл, что ответить. Впервые за всё это время — не нашёл ни одного слова, которое имело бы смысл. Внутри было пусто. И эта пустота была страшнее любого крика, любой угрозы, любого воспоминания, которое отказывалось возвращаться. --- За стеной кто-то прошёл — тихо, почти бесшумно. Кевин замер, прислушиваясь. Шаги стихли через несколько секунд. Может быть, это был Ники. Может быть, Нил. А может быть, тот, о ком он думал каждую минуту последних двух дней, просто шёл мимо, не зная и не желая знать, что по ту сторону стены сидит человек, который перевернул всё, даже не успев это осознать. Кевин лёг на спину, уставившись в потолок. В комнате было темно. Только тонкая полоска света из-под двери — и та скоро погасла, когда кто-то в коридоре выключил лампу. Он закрыл глаза. И в темноте, на грани сна и яви, ему вдруг показалось, что он снова чувствует тот вкус. Горький. Сладковатый. Виски, табак и что-то ещё. Что-то, что принадлежало не ему. Он не помнил. Но его тело помнило. И завтра ему снова придётся выйти из этой комнаты и посмотреть в глаза человеку, которого он поцеловал — и не знал, хочет ли повторить это или вырезать из памяти навсегда. Но память не спрашивала разрешения.