«То, что нельзя отменить»

После разговора с Эндрю Кевин стал осторожнее. Не потому что передумал. И не потому что вдруг осознал всю тяжесть того, что произошло. А потому что впервые в жизни не знал, как это контролировать. Обычно он управлял своей жизнью жёсткой рукой — тренировки, режим, алкоголь, когда надо, и полная трезвость, когда надо. Но сейчас внутри поселилось что-то, что не подчинялось приказам. Какая-то липкая, тягучая субстанция, которая разрасталась в груди каждый раз, когда он видел Аарона. И это его бесило. До скрежета зубов. До желания ударить стену кулаком. До тупой, животной злости на самого себя за то, что он не может взять под контроль даже собственные чёртовы глаза, которые снова и снова находили в толпе одного человека. --- Аарон, наоборот, стал ещё тише. Он и раньше не был разговорчивым — это было не в его природе: распахивать душу перед каждым встречным. Но теперь любое его присутствие ощущалось как закрытая дверь: она есть, она здесь, она часть стены, но трогать её не стоит, потому что за ней — темнота, в которую никто не приглашён. Он не избегал Кевина специально — он просто перестал замечать его существование. И это было хуже любой ссоры. Потому что в ссоре хотя бы была энергия. А здесь — пустота. И всё же Кевин продолжал смотреть. Не специально. Просто… автоматически. Как сердце бьётся — не потому что ты хочешь, а потому что иначе никак. Его взгляд скользил по комнате, по коридору, по тренировочной площадке и каждый раз, как намагниченный, останавливался на одной и той же фигуре. На том, как Аарон наклоняет голову, когда пьёт воду. На том, как его пальцы сжимают бутылку. На том, как он заправляет волосы за ухо — жест, который он сам у себя не замечает. И каждый раз Кевин ловил себя на этом слишком поздно. Когда его взгляд уже задержался на секунду дольше допустимого. Когда Аарон уже почувствовал это — потому что он всегда чувствовал, хоть и не показывал — и чуть заметно напрягал плечи, прежде чем уйти. --- Ники это заметил сразу. Он вообще замечал такие вещи — может быть, потому что сам был слишком наблюдательным для человека, который притворялся дурачком. — Окей, — сказал он вечером, когда они оказались на кухне втроём. Кевин сидел за столом, крутил в пальцах пустую кружку, не делая вид, что собирается её наполнить. Аарон стоял у раковины, медленно пил воду из стакана, глядя в окно над мойкой. — Вы оба ведёте себя так, будто у вас общий секретный конфликт, который нельзя называть вслух. Ники опёрся плечом о холодильник, скрестил руки на груди и смотрел на них по очереди, как учитель на нашкодивших учеников. Кевин не поднял взгляд. Его пальцы замерли на кружке. — У нас нет ничего общего, — сказал он глухо. — Вот именно об этом я и говорю, — вздохнул Ники, закатывая глаза к потолку. — Вы оба делаете вид, что ничего не произошло, но при этом ведёте себя так, будто кто-то умер. Это не работает. Никто не купится. Аарон молча допил воду, поставил стакан на столешницу. Звук стекла о камень прозвучал тихо, но отчётливо. --- — Это уже не смешно, — продолжил Хэммик, не сдаваясь. — Вы же взрослые люди. Ну серьёзно, Кевин, ты чемпион, ты через такое проходил — не через такое, а тут просто поцелуй. Пьяный. Неудачный. Всё. — Не все из нас ведут себя как ты, — сухо сказал Аарон, даже не поворачивая головы. Ники на секунду замер, потом расплылся в дежурной улыбке: — Спасибо, люблю тебя тоже. Но шутка не зашла. Она упала в тишину, как камень в болото — тихо, без всплеска, и сразу пошла ко дну. --- Кевин поставил стакан на стол. Не просто поставил — поставил чуть сильнее, чем нужно. Древесина глухо охнула, и на секунду всем показалось, что сейчас он разобьёт посуду об стену. Но он сдержался. Сжал пальцы в кулак, разжал. Вдохнул. Выдохнул. — Это ничего не значит, — сказал он. Ники посмотрел на него внимательно. Не так, как обычно — с лёгкой насмешкой, — а серьёзно, с прищуром, от которого Кевину стало неуютно. — Ты про что именно сейчас? — спросил Ники тихо. Пауза. Кевин не ответил. Потому что он и сам не знал, про что именно. Про поцелуй? Про то, как он смотрит на Аарона? Про то, как его сердце пропускает удар каждый раз, когда они оказываются в одной комнате? Ничего из этого он не был готов назвать вслух. --- В этот момент Аарон наконец повернулся к нему. Не резко. Не демонстративно. Просто медленно развернул корпус, опёрся бедром о край раковины и посмотрел прямо на Кевина. В его глазах не было вызова. Не было холода. Там было что-то другое — усталое, почти resigned, как у человека, который уже перестал ждать, что мир перестанет его бить. — Вот в этом и проблема, — спокойно сказал он. Кевин напрягся. Каждый мускул в его теле стал твёрдым, как камень. — В чём? — Ты сам не знаешь, о чём говоришь. --- Тишина. Она упала на кухню, как одеяло из свинца — тяжёлое, глушащее все звуки. Ники медленно отступил на шаг назад. Потом ещё на один. Его глаза бегали между ними, и он вдруг понял, что сейчас лучше не вмешиваться. Не потому что страшно — а потому что этот разговор должен был случиться без зрителей. Но он всё равно остался. Просто замер у двери, готовый в любой момент выйти или влезть. --- — Я знаю, — резко сказал Кевин. Голос сел, сорвался на хрип. Он шагнул вперёд, и стол оказался между ними — жалкая, бесполезная преграда. — Нет, — ответил Аарон. Голос у него был ровным, как струна. Ни одной дрожи. — Ты реагируешь. Ты злишься. Ты хочешь, чтобы это исчезло. Но ты не знаешь. Ты даже не пытался понять. Каждое слово падало как капля воды на раскалённый камень — с шипением, с болью, но без разрушения. Кевин чувствовал, как они впиваются в него, оставляя следы. --- Он сделал шаг ближе. Обогнул стол. Теперь между ними не было ничего, кроме воздуха, который стал вдруг слишком плотным. — Ты думаешь, ты меня понимаешь? — спросил он, и в голосе прозвучало что-то отчаянное. Не злость — мольба. Мольба о том, чтобы Аарон сказал «да» или «нет», но что-то определённое, что-то, за что можно зацепиться. Аарон не отступил. Он стоял на месте, даже не изменив позы — расслабленный, спокойный, как поверхность озера, под которой скрывается Бог знает какая глубина. — Я думаю, что ты сам себя не понимаешь, — сказал он. --- Это было сказано без злости. И именно это бесило больше всего. Если бы Аарон кричал, если бы обвинял, если бы тыкал пальцем и называл его извращенцем — было бы легче. Можно было бы ответить тем же. Разгорелась бы ссора, потом — драка, потом — тишина, и всё бы рассосалось, как всегда рассасывалось. Но Аарон не давал ему этого выхода. Он стоял перед ним — спокойный, прозрачный, честный — и не требовал ничего, кроме правды. Которой у Кевина не было. --- Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Кевин смотрел в его глаза — серые, с тёмным ободком вокруг радужки, спокойные, как у человека, который уже всё для себя решил. Аарон смотрел в ответ — без страха, без вызова, без надежды. И в этот момент в комнате стало слишком тихо. Даже холодильник, казалось, перестал жужжать. --- Кевин первым отвёл взгляд. Он уставился в столешницу — в царапины на дереве, в пятно от старого кофе, в что угодно, только не в эти глаза, которые видели его насквозь. — Это был пьяный бред, — сказал он. Голос прозвучал глухо, неуверенно. Как будто он сам не верил в то, что говорил. Аарон кивнул. Медленно. Спокойно. — Возможно, — сказал он. Пауза. Короткая. Как вдох. — Но ты всё ещё здесь. --- Эта фраза зависла в воздухе, как нож, брошенный вверх — непонятно, когда он упадёт и в кого попадёт. Кевин не ответил. Потому что не знал, как. Потому что Аарон был прав. Если бы это был просто пьяный бред, если бы это ничего не значило, он бы уже забыл. Отмахнулся. Ушёл. Перестал замечать. Но он не перестал. Он всё ещё здесь — на кухне, напротив человека, которого поцеловал и не помнит этого, — и не может заставить себя уйти. --- Ники тихо выдохнул — такой долгий, свистящий выдох, будто он всё это время задерживал дыхание. — Я сейчас выйду, — сказал он, пятясь к двери, — потому что если останусь, я скажу что-то тупое. И вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Они остались вдвоём. --- Когда дверь закрылась, напряжение стало почти физическим. Кевин чувствовал его кожей — как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, влажным, и хочется сорваться с места и бежать, лишь бы не стоять на месте. Он опёрся на стол, сжав край столешницы так, что побелели костяшки. Голова была пустой и одновременно переполненной — сотня мыслей, ни одной внятной. — Ты хочешь, чтобы я извинился? — спросил он, не глядя на Аарона. — Нет, — ответил тот. Быстро. Слишком быстро для человека, который якобы ничего не чувствует. — Тогда чего? Аарон молчал секунду. Пять. Десять. Он смотрел куда-то в сторону, на пол, на свои руки, на что угодно — только не на Кевина. Потом спокойно сказал: — Чтобы ты перестал делать вид, что этого не было. --- Кевин резко выдохнул — шумно, сквозь сжатые зубы. Его грудь ходила ходуном. — Я не помню, — повторил он, в который раз, как заклинание. Как будто если сказать это достаточно много раз, оно станет правдой, которая отменяет всё остальное. — Я знаю. — Тогда зачем ты продолжаешь? --- Аарон наконец посмотрел на него. Долго. Так долго, что Кевин почувствовал, как под этим взглядом плавятся все его защиты, вся его броня, которую он так тщательно выстраивал годами. И впервые в голосе Аарона появилась чуть заметная усталость. Не холод — нет, холод был бы легче. А усталость человека, который устал ждать, устал притворяться, устал быть единственным, кто помнит. — Потому что ты смотришь на меня так, будто это не имело значения, — сказал он. Тихо. Почему-то очень тихо. Кевин замер. Внутри него что-то оборвалось. Не больно — страшно. Как будто он стоял на краю обрыва и только сейчас заметил, что под ногами пустота. --- — Это ничего не значит, — повторил он автоматически. Но голос дрогнул. И он сам это услышал. В этот раз это прозвучало менее уверенно. Настолько менее уверенно, что даже он сам себе не поверил. Аарон кивнул. Коротко. Без торжества. Без «я же говорил». Просто кивнул, как будто подтвердил то, что и так было очевидно. — Вот об этом я и говорю, — сказал он. И ушёл. --- Кевин остался стоять на кухне один. Столешница под его пальцами была холодной. Холодильник снова зажужжал — ровно, монотонно, как напоминание о том, что жизнь продолжается, даже когда внутри у тебя всё рушится. Он смотрел на дверь, в которой исчез Аарон, и впервые мысль о том, что он мог чувствовать что-то тогда — в ту ночь, которую не помнил, — перестала казаться невозможной. Раньше он отмахивался от неё, как от назойливой мухи. «Нет. Не может быть. Я бы знал. Я бы чувствовал». Но сейчас, стоя в тишине пустой кухни, слушая собственное дыхание и стук сердца, которое почему-то никак не хотело успокаиваться, он понял: он не знал. Он ничего не знал. И эта мысль — не пугающая, нет — эта мысль начала казаться… раздражающе реальной. --- Сзади кто-то тихо сказал: — Ты влип. Кевин обернулся. Ники стоял в дверях, прислонившись к косяку. Его лицо не было насмешливым — оно было серьёзным, почти грустным. Он смотрел на Кевина так, как смотрят на друга, который только что понял то, что все остальные знали уже давно. — Не начинай, — устало сказал Кевин. Голос сел, превратившись в хрип. — Я не начинаю, — пожал плечами Ники. — Я просто констатирую. Пауза. Он сделал шаг в кухню, но не подошёл близко — оставил расстояние, как будто знал, что Кевину сейчас нужно не прикосновение, а просто чьё-то присутствие. — И ты смотришь на него так, как будто уже поздно что-то отрицать, — добавил Ники тихо. --- Кевин ничего не ответил. Потому что на этот раз спорить было нечем. Он стоял посреди кухни, чувствуя, как медленно, по кирпичику, рушится всё, что он знал о себе. И вместо паники — тишина. Пугающая, непривычная, но почему-то не враждебная. Он не помнил тот поцелуй. Не помнил, как его губы коснулись чужих губ. Не помнил, что чувствовал в тот момент. Но его тело помнило. И завтра, когда он снова увидит Аарона, ему придётся смотреть ему в глаза, зная, что отрицать больше нечего. Даже если он не помнит. Особенно потому что не помнит. --- За окном кухни темнело. Кто-то — Нил или Эндрю, не важно — включил свет в коридоре, и тонкая полоска жёлтого легла на пол, разделяя комнату на свет и тень. Кевин стоял на границе. И не знал, куда шагнуть.