闪耀 (Shǎnyào) — Шаньяо

OXYGEN - Johnny Huynh — Вам бы отдохнуть, капитан. Сколько ночей вы уже нормально не спали? — Растекшись грудью по расправленной на столе карте, Тайхэн сверялся с берегами Хайнаня, к которым судно подходило все ближе. Сейчас спать было никак нельзя, убеждения Цзимина были оправданы, но засевшие в бухте пираты не спросят разрешения разбудить, отправят на маневре галса пороховой залп и присвоят ящики золотого фарфора вместе с японским чаем, да только помимо чая еще и Шаньяо отберут, вышвырнув всю команду на клочок ближайшего острова. И только при условии, что команду вообще оставят живыми. — Если мы сейчас не переплывем этот отрезок, — линейка в руках Тайхэна тычется в кусок моря на карте, — то к моменту третьей недели попадем в февральский восточный байфэн, чего мне не хотелось бы. Ветер неспокойный, опыту нынче доверять тоже опасно. И даже если Ван Чао действительно прав и все станется спокойно, я бы предпочел не расслаблять руку на пульсе, в удачу не верю, — расправляя уголки второй нарисованной вручную карты, он наложил ту поверх пути от Хайнаня до Парасельских островов, рассуждая о маршруте вслух. Как же поздно они достигли южных островов, задержавшись более чем на трое суток. Не так себе Ким представлял путь до Линга ради чертовых ласточкиных гнезд. Не будь кошмаров, не согласился бы; однако можно порассуждать о других. Стрижи-салаганы месяцами своей слюной налаживают подвесной быт, а люди грабят их гнезда из сезона в сезон ради омоложения и энергии ци, которую славят в китайской медицине, уподобляясь слежению за чакрами и прочей чепухой, кою моряки понять не могли, но раз за гнезда платят, то кто они такие, чтоб взять да отказать. — Я все же считаю, что вам нужен сон, команда переживает за вас, и даже Хуан Хэ спрашивает у Синя здоровы ли вы, предлагая лечебный суп с травами. Капитан, я не хуже вас присмотрю за линией воды и если увижу пиратов, скажу вам обязательно, разбудить недолго, мы идем в полутора милях от берега, ни при каких обстоятельствах пираты не пройдут незамеченными, чего вы опасаетесь… Нет, чего ты опасаешься, Тэхен? — Брат стоял напротив, его плечи в напряжении подрагивали, сжатые кулаки упирались в край карты на дубовом столе, а губы, сомкнутые в линию, напоминали сейчас такие же пухлые отцовские. И как бы сильно Тэхен ни отрицал то, что доверие между братьями давно подорвано, но называть братом мысленно от этого не переставал. — Я подумаю над твоими словами, передай команде, что у меня морская болезнь, они ведь знатоки спрашивать все через тебя, пусть поменьше работают своим мозгом, а ты… — Подняв подбородок вверх, Тайхэн встретился взглядом с нахмуренным ликом лоцмана. Желая сохранить грань между ними, Ким отодвинул от себя клочок карты, упираясь теперь ладонью в свободное место, куда тут же упал взгляд стоявшего перед ним младшего. — Займись делом, ты все еще не составил маршрут для берегов Чампы. Когда мы пройдем Хайнань, хотя бы свернем вглубь, я лягу вздремнуть, не переживай. Цзимину было нечего ответить, он понимал, что попытка зайти в разговоре дальше может разрушить и так хрупкое выстроенное общение, которое после собственных действий в прошлом они могли не вернуть. Это плавание может стать единственной попыткой на примирение. Закрыв за собой дверь снаружи, он поступил ровно так, как капитаном было велено. Куку сообщил шутку о морской болезни, Ван Чао передал пару слов о подготовке циновок к ускорению маршрута, Го Синя предупредил отключить мозг, когда дело касается личных дел капитана, а сам засел на носу судна, изучая тонкую тетрадь с записями, собранными со слов моряков других торговых кораблей, проходивших в том году по тому же пути.

***

Приткнувшись щекой к подушке в капитанской каюте, Тайхэн лишь надеялся, что кошмары под дневными лучами солнца испытывают страх и сами, сгорая при приближении к нему. Тяжелая голова наполнялась пустотой, шум в висках замедлялся, подстраиваясь под стук сердца, а пение матросов на мостике напоминало детство, когда на просоленном гнилом судне пиратов он и Чимин на коленях соскребали с палубы грязь тряпками. Тогда им не было так весело, но смех и улыбки пьяных контрабандистов вокруг немного приукрашивали страх перед неизвестным будущим. Но если окунуться дальше… Мальчишек выкрали рано, одному пять, второму двенадцать, отец хоть и был торгашом со связями в маленьком городке полуострова, уберечь детей не смог. В те времена всех, кто ростом мал, кидали в судную яму, увозя подальше от корейских берегов, сторговывая от пирата к пирату, что потом обучали пацанят ремеслу воровства, хотя этим братьям повезло больше. Не прошло и пары лет, когда изнуренных пресмыканиями перед гнилью мальчишек посетила сама судьба; пиратское судно решило сгинуть под их собственными ногами. Подробности они едва помнят. В один из дней штиль моря быстро сменился непроходимым штормом, затопленные суда в ту неделю выстраивались могилами внутри воронок течения, а единицы выживших подбрасывались волнами, уносящими на безымянные острова Тайваньских земель, откуда потом таких не говоривших на нужном языке ссылали либо в Китай, либо подальше в Японию, там ведь платили больше. В Чосон не возвращали. Но за мыслями, проскользнувшими о прошлом, сон унес сознание в пучину глубже. Точка на карте снова всплыла перед закрытыми веками, продрогшее от выступившего холодного пота тело покрылось испариной, температура кожи скакнула до жара по венам, и пальцы сжались в кулак, ногтями впиваясь в ладони. Под закрытыми веками беспокойно двигались яблоки ореховых глаз, морщинка меж бровей залегла толстой тенью, и полоска на лбу вынудила скатиться каплю по переносице к родинке на кончике носа. Сновидение утянуло в бездну, в темную вязкую склизь из страхов и воспоминаний, к боли протекающей от самых мысков ног до напряженных глазниц, ручейки алой крови скатились по щекам, и Тэхен будто наяву взглянул в собственное отражение. Крик, вырвавшийся из рта, показался лишь отчаянным мычанием, которое не услышит даже стоявший рядом, пальцы отказывались слушаться хозяина, и конечности в отражении зеркала двигались сами по себе вверх. Подушечка указательного пальца дотронулась до запотевшей мутности на зеркале, провела дорожку одной рваной линией, будто четко повторяя маршрут сквозь архипелаг к неизвестным на картах лагунам; Тайхэн смотрел в свое же лицо и не узнавал то, будто кто-то другой завладел его плотью, завлекая разум в какую-то запретную игру. — Найди меня, — сказано шепотом, голос страшнее вороньего карканья над ухом, чьи-то шаги были слышны прямо над головой, и пещерное эхо подбросило разум на метр выше мужских знакомых голов. Стоило посмотреть вниз, и он увидел самого себя в сопровождении двух: Ван Чао и Го Синя, шедших немного позади; их грязная, изуродованная кровью одежда была ничуть не чище такой же изгвазданной капитанской, они шагали прихрамывая и матерясь от души, пока сам Тайхэн не слушал их. Все его внимание было направлено прямо на душу, летающую под сводом пещеры, только эта душа принадлежала самому Киму, и он уже не понимал, он здесь или внизу, он смотрит собственными глазами или видит чужими, кто он сейчас, и что означает этот сон. Будучи внутри собственного разума, он мог мыслить ровно также как и наяву, до странного рассуждая о происходящем, будто бы читал книгу, а не изучал шаги его же тела под собою. Кожа, ледяная и оголенная, скользила по воздушному течению, напоминающему воду соленого моря, а песок, сыпавшийся вместо кислорода в легкие, до хрипа принуждал задыхаться и кашлять. Ким жмурился, отхаркивая из гортани скопившуюся кровь, старался взглянуть снова на команду, где Го Синь материл материк, но потекшие с уголков глаз красные разводы перекрыли картинку. — Капитан, вы сошли с ума, здесь нет гнезд, ни в одной из пещер нет гнезд, нам пора вернуться на корабль, зачем мы продолжаем? — Вопрос Чао исходил из-под толщи воды, его было трудно разобрать, но буквы в голове сложились в идеальную речь. Конечности, парализованные ранее, наполнялись свинцом, душа опускалась к его собственному телу, и теперь слеплялась в единую форму. — Найди меня! — И снова громкое карканье, в висках острая боль, Тэхен плотно закрыл глаза, лишь бы не видеть расплывающиеся в мутном видении силуэты, и придвинулся к стене каменистой пещеры, пытаясь уйти от эха голоса и того тела, которое не казалось ему своим. Но стоило открыть глаза и двоящийся потолок капитанской каюты возник перед ним. Сбоку зеркало, а в его отражении растекшаяся по щекам к подбородку кровь, а значит, сон больше не воображаемый страх разума, сон теперь двигал им наяву. — Найди! — Еще громче, пальцы хватаются за голову, грузное ослабшее тело накреняется в сторону и падает с койки вниз, локоть болью чертит по полу, и эхо из головы тонкими линиями оставляет хруст на фарфоре в шкафу. — Уйди прочь, — он шипит в ответ, голос в голове с карканьем не перестает повторять одни и те же два слова, утихая и возвращаясь из раза в раз криками. Капитан закусывает губу и ползет к зеркалу, пальцами размазывает по щекам кровавые слезы и смотрит прямо в красные глаза, чужие для собственного лица. Те, будто пойманные с поличным, в мгновение гаснут, возвращая карамельный оттенок с ореховой радужкой; эхо стихает, и приложившись лбом к зеркалу, Тэхен сползает всем телом вниз, размазывая по стеклу алый след. Дыхание тяжелое, прийти в себя не получается, ручейки красные капают на одежду, скапливаясь на линии челюсти, приходится схватить со стула тряпку для меловой доски, натирая ею кожу бронзовую со скрежетом. Грубый материал оставляет росчерки румяные, но в груди по сию секунду бездна черная паутину плетет, разрастается, демонстрируя, какую территорию она заняла. Противный запах едкого металла бьет по рецепторам носа, и Тайхэн с силой отдирает себя от деревянного пола, опираясь на рядом стоящий стол и открывая настежь окна. Бриз морского воздуха остужает приливший к лицу жар, пока лопатки все еще морозит от стекающего по позвоночнику пота. На запотевшем зеркале остается едва видимая карта, контуры которой Ким сам повторил кровью.

***

На третью неделю сильные ветра обрушивают мачту. Свирепость погоды вынуждает судно свернуть с намеченного Ван Вэем пути, оставляя берега Кулао-Ре мимо проплывающим по курсу судам. Тайхэн привык рисковать, и если раньше его решения Го Синь не мог оспорить, то теперь, восстановив репутацию и набравшись смелости, начал сомневаться в приказах капитана, не говоря вслух, но держа в голове две причины. Первая, капитан Ким почти не спал. Вторая, Цзимин проболтался о крови в каюте капитана. Его нельзя было осуждать, тот естественно переживал и пытался выяснить правду, к которой сам Тайхэн еще не был готов. Прошлые кошмары, явившиеся наяву, не были единичными, теперь просьба найти кого-то или что-то уже преследовала каждую попытку на добрый сон, ему даже не нужно было проваливаться в беспамятство, чтоб вновь слышать в стучащих пульсом висках карканье охрипшего голоса. То, что с ним происходило наяву, все еще замечал лишь он сам, и никто кроме его больного ума карканье и голосов не слышал. Тайхэну казалось, что он просто сходит с ума, что сам чертит кровавые линии и сам забывает о тех, но сколько бы он ни искал происхождение крови, то все возвращалось к версии, что алые капли металла стекали по щекам из уголков его глаз. И это до страха под шкурой отрезвляло. Подобную кровь он бы не вызвал своими руками. Ближе к архипелагам Чампы было куда жарче китайских заливов. Даже в открытом море термометр переваливал за двадцать шесть, а жаркие солнечные лучи оставляли на коже ожоги от долгого пребывания на палубе. Их запасы представляли угрозу для продолжения плавания; пресная вода приобрела зеленый цвет, а высушенное мясо покрылось тонкой коркой плесени. — Капитан, мы не сможем починить мачту, бросить якорь недостаточно, давайте зайдем в порт, — боцман говорил спокойно, он привык надеяться на то, что ума капитана хватит, дабы добиться самого рационального решения. Тайхэн еще вчера обещал пополнить запасы на острове, но не обсудил со старпомом, где именно, отчего команда сейчас терялась в догадках. — Знаю, брата позови, будем пришвартовываться.

***

Двадцать часов от Кулао-Ре или четыре часа от южного пути вдоль Чампы, и джонка сходит длинным галсом по мутной воде, швартуясь у пристани Тхинай. Торговая бухта Виджайя идеально подходила для покупки свежей древесины; хоть мачта и не была повреждена излишне сильно, но на ремонт требовалось время, как минимум два дня, чтобы успеть привести судно в состояние близкое к идеальному. Стоило бросить мостик на сушу, и Кук Хуан первым двинулся на землю, топчась по выложенной камнем плитке и натирая ладонями свой большой живот. Его задачей было раздобыть мясо, младому юнге дали задачу запастись пресной водой, а Цзимин вызвался на поиски тропических фруктов, все-таки Виджайя славилась не только вычурной архитектурой внутри закрытой лагуны, но и торговлей, приносящей местным немалый доход. Оставшийся на корабле Тайхэн не рвался на берег, в порту бывал, да и чем тот отличался от других? Стоило отдать должное команде, они самостоятельно, без руководства Го Синя, накинули себе дел и немалой долей сбежали за покупками. Старпом же продолжал действовать на нервы, вонью тела отпугивая уже не только капитана, но и бегающих по баку разнорабочих матросов. Проблем с хрычом становилось все больше, Цзимин был прав, идея изначально оставить старого пердуна на берегу уже не казалась такой глупой, тот пил хуже сапожника, а ротовую вонь называл признаком моряка. Только вот разве моряки всегда воняют так? Достаточно посмотреть на капитана, братьев Ван или Пак Цзимина, что своей длинной черной шевелюрой блистал хлеще дам, не упуская возможности на рифах найти воду почище, не только чтоб помыться, но и чтобы расчесать хохлому на голове. Отмытое зеркало теперь служило напоминанием. Каждая секунда времени, когда Тэхен был в каюте, вызывала тревожность от мыслей о сне. Прошлая ночь была не лучше предыдущих, если он не просыпался в крови, то наверняка находил на руке расцарапанные своими же ногтями знаки. Рукава приходилось опускать теперь до косточки на большом пальце, оправдываясь тем, что не хочет сгореть на пекле. Полоса от синей вены на запястье поднималась выше к ямке локтя, через нее проходила еще одна, а на отрезке ближе к концу линии стояла точка, один в один совпадающая с Драконьим утесом на архипелаге Линга. Ее было нетрудно узнать после далеких первых сновидений, где на горизонте моря открывался знакомый пейзаж из детства. Ким мог бы решить, что ему снятся пустые воспоминания о временах на пиратском судне, но он точно знал, что не ступал в те пещеры, кои снились ему в кошмарах. К вечеру первого дня в порту прогремела гроза. Время было неподходящее для непогоды, ведь конец зимы здесь - это пик сезона, но отчаиваться никто не стал. Наоборот, после неспокойного морского шторма, штиль на утро идеально подходил для ремонта Шаньяо. Устроившись на рассвете на корме джонки, Тайхэн успокаивал гром в душе, что хлестал по внутренностям мощнее ливня вечернего; если бы он мог сравнить стихию с эмоциями на сердце, то это точно был бы смерч, поднимающий все выстроенное в небесную бездну. Скользкое предчувствие опасности теперь служило маяком, хватало повернуть голову в направлении архипелага, чтоб ощутить в солнечном сплетении тяжесть и первобытный страх. Волоски на затылке вставали дыбом, и капитан морщился, наяву слыша карканье надоедливого голоса. — Снова кошмар? — Чужой голос вытащил из размышлений, пальцы на согнутой коленке дернулись и приоткрыли уголок запястья, отодвинув своим движением край рукава. Цепкие глаза Чимина быстро засекли царапину, протянув руку, он перехватил братское запястье, с тревогой смотря сначала на борозду линий, а потом в напуганные глаза старшего. — Это что? Ты… Снова как в детстве вредишь себе? Но то, как глаза Тэхена лихорадочно забегали по лицу Пака говорило только об одном. Он вообще не помнил ничего подобного из детства. Он ведь никогда не вредил себе. — Снова? — Ты не помнишь? Тэхен, ты калечил себя. Когда тебе снился плохой сон, ты просыпался и кусал собственные пальцы, — Чимин говорил быстро, буквально тараторил и аккуратно зажимал кисть брата чуть выше запястья, пытаясь рассмотреть след и сопоставить со всем увиденным. Моряки, что от руки рисуют карты, нередко для себя дают опознавательные знаки, а если место еще и связано с тем, где они когда-то были, то оставить в голове очертания дело небольшое. — Это же Драконий утес? Ты почему рисуешь его? — Не знаю, — голос едва слышен, во рту резко пересохло, а сил вытянуть ладонь не осталось. Он действительно не помнил, чтобы в детстве вредил себе. И чем больше странностей всплывало сейчас, тем меньше он верил, что не мог рисовать на зеркале сам. Тугой комок нервов разрастался, отсутствие нормального сна сказывалось на трезвости разума, Тайхэн буквально начинал задыхаться, погружаясь в ту скользкую бездну, в которую нырял по ночам. Еще бы немного, и он бы точно потерял контроль, но болючий хлесткий удар пощечины по лицу пришелся кстати. Чимин не пожалел. Ему хватило секунд десяти наблюдения, чтобы уловить ненормальное состояние брата. Он занес руку над головой Кима, и с размаху ударил того по щеке, приводя в чувство. Паника сменилась гневом. — Ты что творишь? Дьяволы морские голову вскипятили? — Да это ты их выводишь, на себя посмотри. Сидишь, зализывая раны в одиночестве, совсем никого к себе всю неделю не подпускаешь, а теперь еще и руки режешь, ты нормальный вообще? Я знаю, что ты ненавидишь меня, но я от этого не перестаю беспокоиться, — вывалил на одном духу, кричал так громко, что люди на нижней палубе затихли, юнга, до сего момента натиравший воронье гнездо тряпкой, посмотрел на них, а капитан, собрав себя в кучу, встал в рост, вырывая запястье из руки Пака, чтобы дать более грубый ответ. — И даже не смей говорить снова, что мы больше не братья, ты прекрасно знаешь, что иначе я тогда не мог. Если бы я не сбежал один, ты бы не стал капитаном Шаньяо. — Ты меня бросил… — Обида сквозила. Произнеся всего пару искренних слов, Тэхен всковырнул рану, перебивающую беспокойство о зеркале. Сейчас вышедшая из-под контроля желчь дергала за ниточки, призывая высказать так же честно все в чужое лицо. — Когда я понял, что ты не вернешься, мне не было хорошо. Я искал тебя в каждом порту, потому что слышал, что ты работаешь на всех лодках, которые только ищут голодную руку. То ты на Галладоне, то на Фейшая, а то вообще с рыбаками на дощечке одной сгинул хрен знает куда. Я думал, что тебя потерял. Мы не были разделены ни разу с момента, как попали на контрабандистский корабль, и ты еще думаешь, что сделал хорошее дело? А? — Я сделал то, что не мог сделать на этом судне. Я приобрел опыт. Я хотел быть тебе полезным. — Ты и был полезным, кто, по-твоему, научил меня читать эти карты? Кто научил рисовать маршруты? Благодаря кому я вообще стал капитаном? Это все ты, Цзимин. — Чимин. — Что? — И в секунду вся спесь испарилась. Накал, который он так долго держал в себе, сбился в один круглый пух из подушки. Надави на него и промнется. Годами выжженная обида сейчас уже не значила ничего. Ее было достаточно оторвать с рыком, как засохшую корку раны, чтобы упокоить свои травмы из прошлого. — Я Чимин, хотя бы наедине называй меня родным именем, — и просил настолько тихо, что покачивающаяся на волнах бочка, ударяющая в борт джонки, перебивала твердые нотки в голосе. — Я был не прав. Тогда мне казалось, что это правильное решение. Что сбежав, я смогу чему-то научиться, я даже встретил девушку, влюбился, возвращался к ней из моря… — И где она теперь? — Сказала, что устала меня ждать, и что… И что я помешан на брате, — улыбнулся. Забавно. Им нужно было поссориться, чтобы однажды помириться. Ругаться больше не хотелось ни тому, ни другому. — А ты помешан? — В ответ не улыбался, но скованные в стрессе плечи расслабились. Смотрел уже не так грозно, как до этого, пытался переварить все услышанное и выцепить главное. Ведь сонный мозг все еще не обладал скоростью. — Да, поэтому объясни, что с твоей рукой. Это кошмары? — Они. Края длинного рукава ханьфу снова скрыли царапины. Виски пульсировали от недосыпа, и приходилось продумывать каждое слово заранее, дабы не ляпнуть лишнего и не лишиться еще и уважения в глазах брата. — Я не уверен, когда именно это началось, но меня постоянно туда тянет. Как будто там я забыл что-то важное, но я не помню, чтобы вообще высаживался на берег под утесом, — прокручивая воспоминания, он действительно не помнил ни одного случая, когда бы на том архипелаге был вблизи утеса. Только удивленный взгляд Чимина наталкивал на догадку, что Тэхен и это позабыл. — Вообще-то, мы были в пещерах под Драконьим утесом, ты тогда потерялся, правда не помнишь? Вроде бы это мне было всего семь, а не тебе. Ким хотел ответить, что это какой-то бред, что Чимин придумывает глупости или путает его с другим ребенком, они же у контрабандистов были не одни, там от пяти до пятнадцати, но приход лишних ушей останавливает. Го Синь, который с тихим шагом поднялся к ним, теперь спокойно стоял правее лоцмана, делая вид, что не подкрался ему за спину. — Цзимин, — и кивнув в сторону Синя, Ким поправил воротник, снова принимая более строгий вид. Пак, повернувшись немного назад, смерил ядовитым взором старпома. Можно сказать, что Цзимин ненавидел Го Синя, и потому при каждом удобном случае демонстрировал это. — Ну что, все свежее мясо пропил? Или в этот раз я могу не перепроверять провизию после тебя? Тайхэн натянул уголок губ и положил руку на плечо лоцмана. Ему на миг стало чуточку спокойнее, может он и не признался во всем, но выговориться кому-то стало своего рода спасением; холодная темная бездна, пробирающая дрожью до самого желудка, сейчас на какое-то время замолчала, а вывернутые в гневе эмоции нашлось на кого спустить. — У старпома мало забот? Где провизионные отчеты? — И, сузив глаза на пустые руки Синя, следующее уже прорычал. — Быстро неси, пока не убил.

***

Холодная стена. Лопатки прижимаются к камню, голыми ранами чувствуя стекающие ручейки от водопада на поверхности. Соленая кожа над губой покрыта засыхающим металлом, что алым пятном залил грудь ниже от подбородка. Мальчишке шестнадцать, его руки прикованы кандалами к железным прутьям, торчащим из массивного камня. Он облизывает губы, ища влагу, и пытается извернуться туловищем. Водой его не поят, якобы та есть за спиной, повернись и испей, но маневренности из-за скованных конечностей не хватает. Точно не знает где находится, как и не помнит сколько он здесь, но продолжает глазами сканировать багровое пятно над собой, оставленное очень давно кем-то. Прислоняется затылком к воде, вертит головой и ждет, когда на волосах скопится пресная влага. Сглатывает сухость в глотке, и тряхнув болящей макушкой, кончиками длинных волос хлестает по щеке, лишь каплями попадая на губы. Тяжело. Живот перестал урчать позавчера. Еду дают три раза от полнолуния к полнолунию, он считал. Но для насыщения такому, как он, куска мяса недостаточно. Нужна свежая, горячая и, может быть, даже человеческая кровь. И если в первые месяцы клыки чесались от одной только мысли, то в состоянии сегодняшнем они уже не вылезают целиком. Шаги. Увесистые с грязью на подошвах. Чонгук поворачивает голову в сторону и смотрит с вызовом. Бояться не привык, даже если тяжелый сапог попадает по носу, выбивая передние зубы, которые к вечеру отрастают вновь. — Еще дышишь? — Скрипучий противный голос с удивленной усмешкой приближается к лицу, смрад из гнилого рта обдает губы, и мужчина наклоняет голову в сторону, смотря на мальчишку, как на испорченный товар. — Живучие же вы твари, говорят вас таких в Чосоне используют живым щитом. Но не будь ты такой мерзостью, я бы лучше твою мордашку по-другому использовал. — Чтоб ты сдох! — И густой харчок прилетает прямо в глаз человеку напротив. Чон смеется громко, довольно лыбясь, а подскочивший мужчина замахивается рукой, выбивая с носа сухие песчинки крови. — Дрянь, — кулак свой, в смоле замаранный, об штанину трет, и мыском ботинка в бедро дополнительно мальчишку пинает, довольствуясь хриплым стоном. — Тебя вздернуть мало, на землях западных тебе подобных сжигают на костре, сдохнешь когда, сам сожгу. — Не сдохну, — и каркающий смех по пещере пускает. Губы засохли, пить хочется, но у чудовища этого ни за что не попросит. Уж лучше умрет, чем жертве его уподобится.