Красным по белому

Юго-восточная граница Ирана, оккупированная территория. Заброшенный бункер, переоборудованный под лазарет. Эва давно не спрашивала у конвоиров, кто этот человек. Она давно перестала задавать вопросы, потому что ответы всегда были одинаковыми: враг, важный, лечи. Пашá приводил к ней только тех, кто стоил денег живым, и это было единственным, что имело значение. Она подготовила инструменты за пять минут, пока раненого укладывали на стол. Юсуф подавал ей зажимы и салфетки, и его руки тряслись, как всегда, но Эва не обращала на это внимания. Она смотрела на пулевое ранение под правой ключицей, оценивала глубину и угол, и понимала, что пуля застряла где-то у позвоночника, и если она ошибётся, пациент останется парализованным на всю жизнь. Раненый был огромным, даже на операционном столе он занимал почти всё пространство, и его лицо, бледное и спокойное, привлекало внимание чем-то необычным. Эва не сразу поняла, чем именно, а потом увидела: его ресницы были почти белыми, а волосы на голове отливали серебром в свете.Альбинос. Она никогда не оперировала альбиносов. Конвоир с родинкой остался у двери, и его присутствие мешало, но Эва не могла попросить его выйти, потому что он никогда не слушался. Она только вздохнула и начала обрабатывать рану, смывая кровь и грязь, и когда она ввела скальпель в разрез, раненый не пошевелился, потому что Юсуф уже сделал укол местной анестезии, и этого должно было хватить на первый этап. Она работала молча, отсчитывая слои: кожа, мышцы, фасция. Пуля была глубоко, и ей пришлось расширить разрез и попросить длинный зажим. Юсуф подал инструмент дрожащей рукой, и Эва чуть не выругалась, но сдержалась. Когда она вошла зажимом в рану, раненый открыл глаза. Эва замерла, потому что такого не случалось никогда. Местная анестезия не давала пациенту прийти в себя, он должен был лежать без сознания, пока она работает, но этот человек смотрел на неё ледяными глазами. — Не дёргайся, — сказала Эва, возвращаясь к работе, потому что если она остановится, то потеряет время, а время здесь было важнее всего. — Если ты сейчас дёрнешься, я задену позвоночник, и ты никогда не встанешь. — Я и так не встану, — ответил он, и его голос был хриплым и низким, как будто он не пил несколько дней. — Меня убьют, как только я отвечу на вопросы. — Это не моя проблема, — сказала Эва, осторожно продвигая зажим к пуле. — Моя проблема достать пулю и зашить рану. Что с тобой будет потом, меня не касается. Он смотрел на неё, и она чувствовала его взгляд на своём лице, на руках, на шее, и это отвлекало, потому что пациенты обычно не смотрели на неё так, как будто видели в первый раз в жизни. — Ты русская, — сказал он. — Я слышу акцент. — Я слышу твой акцент тоже, — ответила Эва. — Но мы сейчас не в баре, чтобы обсуждать, кто откуда родом. Лежи спокойно. — Меня зовут Амен, — сказал он, и Эва удивилась, потому что пленные обычно не представлялись и не называли имён, это было опасно и бессмысленно. — А мне всё равно, — сказала Эва, чувствуя, как зажим коснулся пули, как она скользит по металлу, и как раненый напрягается под её руками, хотя анестезия должна была убрать все ощущения. — А тебя как зовут? — спросил он, это начинало раздражать Эвтиду. — Самира, — сказала она, называя имя, которое дали ей конвоиры, чтобы не произносить русское, слишком чужое для этих мест. — Врёшь, — сказал Амен, и Эва почувствовала, как он улыбнулся, хотя она не видела его лица, потому что смотрела на свои руки. — Если ты не замолчишь, — сказала Эва, — я оставлю пулю в твоём позвоночнике, и ты никогда больше не скажешь ни слова, потому что будешь лежать и смотреть в потолок до конца своих дней. — Ты не оставишь, — сказал Амен. — Ты фельдшер. Клятва Гиппократа и всё такое. — Клятва Гиппократа не работает в подвалах Паши, — ответила Эва, вытаскивая пулю и кидая её в металлическую чашку, где она звякнула, как маленький колокольчик. — Здесь выживает сильнейший, и я выживаю, потому что умею шить раны, а не потому, что я добрая. Она начала зашивать разрез, накладывая швы один за другим, быстро и аккуратно, чтобы успеть до того, как анестезия закончится. Амен молчал, и Эва подумала, что он снова потерял сознание, но когда она подняла голову, чтобы взять ножницы, его красные глаза смотрели на неё. — Ты красивая, когда злая, — сказал он. — Я всегда злая, — ответила Эва, перерезая нить и приступая к следующему шву. — Я заметил, — сказал Амен. — Это тебе идёт. — Тебе идёт пуля в позвоночнике, — сказала Эва. — Но я её вытащила, так что теперь ты будешь жить и мучиться дальше. — Спасибо, — сказал Амен. — Не благодари, — сказала она, заканчивая последний шов и накладывая повязку. — Пашá заплатит мне за эту операцию рисом и куском мяса. Это моя плата. — А я чем могу заплатить? — спросил Амен, и Эва подняла голову и посмотрела на него. — Ты можешь заплатить молчанием, — сказала она. — Лежи, не дёргайся и не мешай мне работать. Амен закрыл глаза, и Эва подумала, что он наконец-то потерял сознание, и она сможет закончить операцию в тишине, но через минуту он сказал, не открывая глаз: — Когда я смогу встать? — Через две недели, — ответила Эва, убирая инструменты и снимая перчатки. — Если не будет инфекции и если Пашá не убьёт тебя раньше. — А если я скажу ему то, что он хочет услышать? — спросил Амен. — Тогда он убьёт тебя сразу, — сказала Эва. — Пашá не оставляет свидетелей. Амен открыл глаза и посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, и Эва почувствовала, как её сердце пропустило удар, потому что в этом взгляде было что-то такое, чего она не видела у пациентов, что-то живое, что-то, что она хотела бы забыть, но не могла. — Ты знаешь, как отсюда выбраться? — спросил он. — Знаю, — сказала Эва. — Выберемся вместе, — сказал Амен. — Ты меня вытащила, я вытащу тебя. Сделка? Эва смотрела на него, на этого огромного бледного человека с ледяными глазами, который лежал на её операционном столе с двадцатью швами в груди и предлагал ей побег, как будто это было так же просто, как поменять повязку. — Ты даже стоять не можешь, — сказала она. — Научусь, — ответил Амен. — Быстро. Эва ничего не сказала, потому что она уже поняла, что этот человек не шутит, и что с ним, возможно, у неё действительно появится шанс выбраться из этого подвала, где она провела восемь месяцев, ожидая смерти или чуда. — Отдыхай, — сказала она, направляясь к выходу. — Завтра поговорим. — Ты не ответила, — сказал Амен. — Я подумаю, — ответила Эва, не оборачиваясь. — Это всё, что я могу сейчас обещать. Она вышла из операционной, и конвоир с родинкой запер за ней дверь, и Эва пошла в свою каморку за ширмой, где спала на матрасе, набитом ватой. Она легла и закрыла глаза, но перед ними всё ещё стояло его лицо, бледное, спокойное, с холодными глазами, которые смотрели на неё как что-то важное, что-то, ради чего стоило жить. Эва не знала, что он задумал, и не знала, можно ли ему доверять, но впервые за восемь месяцев она заснула не с мыслью о смерти.