Третья сдача.

Чуя ненавидел будильник. Не сам звук – к нему можно привыкнуть, как к фоновому шуму стройки за окном или к вечному кашлю соседа сверху, – а унизительную необходимость подчиняться куску пластика с аккумулятором, который имел наглость выдирать его из сна ровно в шесть сорок пять. Он нажал на кнопку вслепую, не открывая глаз, и ещё минуту лежал, собирая себя по позвонкам. Вчера он проверял курсовые до двух ночи и заснул прямо за столом, потому что шея затекла так, будто он провёл ночь в позе эмбриона на бетонном полу. Чуя сел, провёл ладонью по лицу, чувствуя щетину, и посмотрел в окно – серое, осеннее, ни рыба ни мясо, слишком мокро для снега, слишком холодно для дождя. Идеальное утро, чтобы ненавидеть свою работу. Или любить её. Он до сих пор не определился. Потом был кофе – чёрный, без сахара, такой же горький, как его отношение к студентам, которые путают эпоху модерна с постмодерном, – рубашка, галстук, пиджак. В зеркале прихожей отражался мужчина, который выглядел ровно на свои тридцать два: собранный, строгий, с чуть заметными мешками под глазами. «Ничего, – подумал Чуя. – Доживёшь до пенсии – будешь выглядеть на все сто». Он поправил воротник, взял сумку, ключи и вышел, даже не оглянувшись.

***

Дазай же проснулся от того, что кто-то ломился в дверь его комнаты. Судя по ритму и настойчивости – Фёдор. Только Фёдор мог стучать так, будто он не человек, а перфоратор, которому недоплатили. – Дазай, ты проспишь. У тебя пара через час. Под одеялом было тепло и уютно, и весь мир казался далёким и неважным, но Фёдор, чёрт бы его побрал, был прав. Дазай натянул первые попавшиеся джинсы, нащупал на полу кожанку – с прошлого вечера она валялась там, где он её бросил, – и поплёлся в душ. Спал он от силы часа три: вчера они с парнями зависли в баре, и теперь голова гудела, как трансформаторная будка, но, с другой стороны, когда она не гудела? Он уже привык существовать в состоянии лёгкого перманентного раздрая. Это было даже комфортно – как старая, разношенная обувь, которая жмёт только если долго идти. Из душа он вышел мокрым и зевающим, проигнорировал предложенный Фёдором термос с чаем (потому что пить чай утром – это слишком по-человечески) и двинулся к выходу. На ходу сунул в карман пару мятных конфет, зажигалку и телефон. Наушники забыл – ну и ладно, есть повод не слушать Фёдора по дороге. Федя – его сосед, сокурсник и, по совместительству, самый жуткий правильный человек из всех, кого Дазай знал. Он никогда не опаздывал, всегда сдавал работы вовремя и смотрел на Дазая так, будто видел насквозь. Причём не осуждающе, а с любопытством биолога, изучающего ядовитую лягушку. – Ты сегодня идёшь на пару к Накахаре? – спросил Фёдор, когда они вышли на улицу. – А у меня есть выбор? – Всегда есть выбор. Ты можешь выбрать не ходить. И тогда отчисление станет вопросом времени. Фёдор поправил шарф, и его глаза на секунду блеснули в утреннем свете. – Насколько я помню, ты уже завалил две сессии по его предмету. Дазай поморщился – ну зачем напоминать. Он и сам знал. Профессор Накахара... Чуя, если называть вещи своими именами, хотя никто при нём не рисковал так его называть, был главной головной болью его студенческой жизни. Не потому что предмет сложный – архитектура как не пойми что? ладно, допустим, – а потому что сам Чуя: его манера смотреть свысока, этот вечный ледяной тон, с которым он делал замечания, и то, как он – Дазай поклялся, что не придумывает – начинал чуть заметно краснеть, когда Дазай позволял себе лишнее. А Дазай всегда позволял себе лишнее. Это был его талант. – Я сдам, – бросил Дазай, не глядя на Фёдора. – Сегодня. – Спорим? – Давай. Дазай хмыкнул. У него не было ни малейшего плана, как именно он будет сдавать зачёт, но азарт уже включился, горячей волной поднимаясь от груди к горлу. – Идёт, – сказал Дазай и толкнул дверь университета.

***

Чуя вошёл в аудиторию ровно за минуту до звонка. Это был его фирменный стиль: не опаздывать, но и не являться раньше, чтобы не давать студентам повода думать, что у него есть для них лишнее время. Он поставил сумку на кафедру, развернул ноутбук, поправил микрофон (потому что в задних рядах всё равно никто не слушает, но формально должно быть слышно) и поднял взгляд. Аудитория была полна. Третьекурсники, уставшие, сонные, с кружками кофе в руках – как стадо овец, которое пригнали на стрижку. Чуя быстро пробежался глазами по лицам, отмечая отсутствующих, и наткнулся на него. Дазай сидел на предпоследнем ряду, с видом человека, который явился на собственные похороны и не знает, радоваться ему или плакать. Чуя нахмурился. Две сессии. Два раза он давал Дазаю шанс пересдать – и оба раза тот приносил что-то настолько небрежное, что хотелось взять работу и порвать её при нём, просто чтобы увидеть хоть какую-то реакцию кроме насмешливо довольного ебальника. – Здравствуйте, – начал он, и аудитория притихла. – На прошлой паре мы остановились на готической архитектуре. Сегодня продолжаем. Но перед этим… Он сделал паузу, нашёл взглядом Дазая и зафиксировался на нём, как прицел. – Осаму Дазай. Дазай поднял голову, не убирая ног со спинки впереди стоящего стула. – Да, профессор? Чуя услышал, как кто-то хихикнул, и тут же заморозил их взглядом. Тишина восстановилась. – Вы, кажется, забыли, что сегодня должны были принести пересдачу курсовой. Третью пересдачу, если быть точным. Напоминаю: у нас в университете действует правило трёх попыток. Это будет последней. В аудитории стало совсем тихо. Дазай не отвёл взгляд. Он даже улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у Чуи непроизвольно сжимались зубы. – Я помню, профессор, – ответил Дазай, чуть наклонив голову. – Работу я принёс. После пары обязательно к вам подойду и всё продемонстрирую. – Благодарю, неужто вы образумились, молодой человек. Он отвернулся к доске, взял мел и начал чертить схему стрельчатой арки, но краем глаза всё ещё видел Дазая, который сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел не на доску – на него. И от этого взгляда вдоль позвоночника пробежал холодок, который Чуя предпочёл не анализировать.

***

– О, – сказал Фёдор, когда они вышли из аудитории. – И что? Идёшь? Дазай усмехнулся и достал из кармана мятную конфету. – Конечно нет, сдам либо завтра, либо сегодня но чуть чуть позже. Фёдор остановился и посмотрел на Дазая с выражением, которое сложно было прочитать: смесь удивления и осторожного интереса. – Ты собираешься к нему домой? – спросил Фёдор. – Ну, время покажет, а так всё же думаю что да.

***

Чуя провёл ещё три пары, встретился с научруком, подписал какие-то бумаги, выпил четыре чашки кофе и съел сэндвич из автомата, потому что не успел в столовую. К четырём часам он был выжат как лимон, и единственное, чего хотелось – добраться до дома, снять галстук и упасть лицом в диван. Он не вспоминал о Дазае. Совсем. Ну, почти. Только когда проходил мимо аудитории, в которой тот обычно сидел, и на секунду задержался, проверяя, не ждёт ли его в коридоре наглая фигура в кожанке.

***

Дазай потратил полтора часа, чтобы сделать вид, что он готовится. Он открыл ноутбук, нашёл старую курсовую с пометкой «неуд» и просто переписал её от руки. Новыми чернилами. На новой бумаге. Чтобы пахло свежестью. Чуя вряд ли поведётся, он не дурак, но формально работа была выполнена. Он, Дазай, приложил руку. Буквально. Фёдор сидел на своей кровати и читал, время от времени поглядывая поверх страниц. – Это безнадёжно, – сказал он. – Он тебя завалит. – Глянем, – ответил Дазай, складывая листы в папку. – У меня есть план Б. – Какой это? Дазай поднял голову и посмотрел на Фёдора в упор. – Развести молодого на секс, как тебе идея, м? Фёдор отложил книгу. – Ты ведь блефуешь. – Узнаешь завтра. – Ты что совсем придурок?

***

Чуя снял пиджак, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и как раз наливал себе виски – один палец, просто чтобы расслабить мышцы шеи, – когда в дверь позвонили. Не один раз. Три коротких, настойчивых нажатия. Он подошёл к двери, посмотрел в глазок и выругался. Сквозь искажённую линзу на него смотрел Дазай, с блядской папкой. Он открыл дверь, но не шире, чем на цепочку. – Ты? – голос прозвучал резче, чем хотелось. – Какого хрена? Откуда у тебя мой адреса? Дазай, не обращая внимания на цепочку, просунул папку в щель. – Я исправил всё, профессор. Вы сказали: «Приходите, когда поймёте материал». Я понял. Вот, посмотрите, пожалуйста. – Это может подождать до завтра, раз уж ты в очередной раз обманул меня и не пришёл после пары. Чуя попытался закрыть дверь, но Дазай уже просунул носок кеда. – Убери ногу. – Пять минут, – голос Дазая вдруг ожил по-новому настойчиво. – Пять минут, и я уйду. Я не спал две ночи, писал это. Просто посмотрите. Чуя посмотрел в его глаза. Он вздохнул, снял цепочку и открыл дверь. – Заходи, но быстро. Иначе я реально вызову полицию. Дазай шагнул внутрь. Остановился в прихожей, огляделся. Квартира была маленькой, но аккуратной: книжные полки, чертёжный стол, репродукции на стенах. Дазай положил папку на тумбочку. И, не говоря ни слова, потянул молнию на кожанке. Медленно. Снял её. Бросил на спинку стула у двери, остался в тонкой водолазке, облегающей плечи и грудь. Чуя не двигался. Он стоял, прислонившись спиной к стене коридора, и смотрел. Внутри всё замерло, а потом сорвалось в штопор. – Я не понимаю, что ты делаешь, но вступать в связь с профессорами запрещено. Дазай сделал шаг. Ещё один. Теперь между ними было меньше метра, и более ста миль мнительности. – Я не хочу вступать с вами в связь. Я хочу вас трахнуть. Пять секунд паузы. Чуя мог бы вышвырнуть его. Мог бы прочитать лекцию об этике, об уставе, о том, что Дазай пересекает все возможные границы. Мог бы просто развернуться и уйти в комнату, хлопнув дверью. Вместо этого он шагнул вперёд и схватил Дазая за ворот водолазки – обеими руками, рывком, так, что тот едва не потерял равновесие, – и впился в его губы. Чуя не целовал, а вгрызался, точно хотел доказать, что это не он, не его вина, что это Дазай довёл, спровоцировал, вынудил. Дазай отвечал жадностью, какой-то голодной благодарностью, и его руки уже были везде: на талии Чуи, на пояснице, скользнули под рубашку, касаясь горячей кожи. Он толкнул Дазая к стене, и тот послушно ударился лопатками, но тут же перехватил инициативу, развернул Чую и прижал его самого к косяку. – Руки… – выдохнул Чуя, но не закончил, потому что Дазай уже расстёгивал пуговицы его рубашки, нетерпеливо, рвано, и одна из них отлетела куда-то в темноту прихожей. – Не надо делать вид, что ты не этого хотел. Чуя даже не сопротивлялся. Руки висели вдоль тела, сжатые в кулаки, а внутри всё кипело – стыд, злость, желание, которое он отрицал так долго, что теперь оно ударило в голову, как передозировка. – Ты можешь замол... – начал Чуя, но Дазай заткнул его поцелуем с прикусом нижней губы, и Чуя застонал, против воли и сквозь зубы. – Идём, где тут у вас спальня, дорогой профессор?– сказал Дазай, отстраняясь, и потянул Чую за ремень в сторону спальни. Чуя почему-то послушался. Ноги двигались сами. Он чувствовал, как ладонь Дазая лежит на его пояснице. В спальне Дазай развернул его и толкнул на кровать – небрежно, как вещь, которую только что выиграл в споре. Чуя упал на спину, пружины скрипнули, и он наконец поднял глаза на Дазая. Тот стоял над ним, сбрасывая ремень с брюк, и смотрел сверху вниз – без улыбки и без какой либо жалости. – Раздевайся сам, или я помогу. Но тебе не понравится, как я помогаю. Чуя должен был взбеситься. Вместо этого он медленно расстегнул ширинку и стянул брюки вместе с трусами, не отводя взгляда. Кожа горела. Под взглядом Дазая, вот этим, тяжёлым и раздевающим, он чувствовал себя голым ещё до того, как снял последний элемент одежды. – Смазка? – В ящике. Дазай нашёл тюбик, открыл, выдавил на пальцы – не глядя, не спеша, будто делал это тысячу раз, хотя очевидно что нет. Потом навис сверху, раздвинул коленом его бёдра, и Чуя вдруг понял, что не может дышать. Совсем не от страха, от того, что всё происходит именно так: Дазай сверху над это, это наверное единственный расклад которого он боялся за все свои года преподавания в этом университете. – Смотри на меня, – сказал Дазай, вводя первый палец, медленно, почти нежно, и Чуя закусил губу до крови, потому что если он закроет глаза, то признает, что это сон. А это не сон. – Не отводи взгляд. Чуя смотрел. В серые глаза, в разметавшиеся тёмные волосы, в бинты на предплечьях, которые царапали его кожу, когда Дазай наклонялся поцеловать ключицу. Второй палец вошёл легче, и Чуя выгнулся, не сдерживая стона, потому что внутри всё горело и плавилось. – Будьте немного тише,– прошептал Дазай, хотя сам дышал тяжело и сбивчиво. – Вы же не хотите, чтобы соседи слышали, какой их правильный сосед... – Заткнись, пожалуйста. Дазай лишь слегка усмехнулся и убрал пальцы. Чуя заскулил от недостатка ощущений которых так хотелось именно сейчас, но уже через секунду его необузданный скулёж превратился в до крови закусанную нижнюю губу, и ощущение наполнености. Ритм был рваным, как всё у Дазая: то глубокие, почти ленивые толчки, от которых у Чуи темнело в глазах, то резкие, злые, когда он вжимал его бёдра в матрас и шептал на ухо что-то грязное, от чего Чуя хотелось его задушить. – Ты даже не представляешь, – выдохнул Дазай, ускоряясь, – как часто я мастурбировал на твой голос. – Стой... – простонал Чуя, вцепляясь ему в спину, но Дазай не остановился. – Ну тише, ты заслужил всё что происходит. За то, что делал вид, будто тебе всё равно. Чуя сдался первым, за ним через пару толчков до пика дошёл и брюнет. Они лежали на смятой простыне, переплетённые, мокрые от пота, и дышали так громко, будто только что пробежали марафон. Чуя смотрел в потолок и перебирал варианты: увольнение, скандал, отчисление Дазая – или простое молчание, как и было до этого. – Курсовая на тумбочке, – лениво перебил Дазай, всё ещё тяжело дыша. Чуя повернул голову и посмотрел на него. – Поставьте мне «отлично», – сказал он. – Думаю что я заслужил. Чуя притянул Дазая за затылок и поцеловал — медленно, почти невесомо, совсем не так, как пятнадцать минут назад. – Иди в душ, – сказал он, отстраняясь. – И не забудь папку. Дазай хмыкнул, поднялся, слегка оглядел комнату и взяв одежду которая покоилась на полу, зашагал из комнаты. Чуя остался лежать на кровати, глядя в потолок, и думал о том, что завтра будет такой же день как и всего, но, что-то явно изменится. Не потому что он только что переспал с собственным студентом. А потому что Чуя, чёрт возьми, больше не мог делать вид, что ему всё равно, и слишком очевидным было то что завтра они снова встретятся, опять у него дома, и обсудят то что было, или может быть даже повторят.