(Не)Родственные души

– Послушай, тебе не нужно отказываться от чего бы то ни было из-за меня. Ты мне ничего не должен, Шейн.  Папа говорил еле-еле, и дело было вовсе не в том, что он из тех людей, которые предпочитали заставить других прислушиваться к себе, а в том, что у него просто-напросто не было сил говорить. Шейн подозревал, что незадолго до того, как он позвонил, у отца случился очередной приступ астмы. В последнее время они стали происходить чаще. – Я знаю, – он хотел бы выразиться более развернуто, вроде: «Я и не отказываюсь, пап. Я всего лишь меняю клуб, все хоккеисты так делают», но была вероятность, и при том огромная, блять, вероятность, что эту фразу он сумеет закончить только к завтрашнему дню. – Это всего лишь клуб, – Шейн решил не зацикливаться на том, как задрожало горло на «лишь».  – Это Монреаль, сынок.  – П… п… пап, – к тому моменту, как он смог договорить, оставшаяся часть слов выпорхнула из головы, поэтому Шейн понадеялся, что отец за тот год, в течение которого Холландер жил не дома, не растерял навык угадывать непроизнесенное вслух.  – Ты уже говорил с руководством?  – Д-да.  – И с Оттавой?  Шейн согласно промычал, беззвучно умоляя свое горло расслабиться и не спазмировать, блять! Это всего лишь разговор с отцом, черт возьми! Почему ты так дрожишь, ебанное горло?!  Отец вздохнул и тут же закашлялся.  – Извини… ладно. Тогда мне следует тоже связаться с ними и сказать, что наш дом не сможет принять игрока на первое время. Я думал, отдать этому парню твою комнату, но раз ты приедешь, тогда…  Шейн никогда не понимал, почему некоторые новички предпочитали жить у совершенно незнакомых людей вместо того, чтобы поселиться у капитана, например, или любого другого опытного и обеспеченного игрока, который уж точно не обеднеет из-за одной спальни. Секунду спустя Шейн подумал, что в Оттаве  у игроков скорее всего не было огромных дворцов в элитном районе пригорода. Господи, в Оттаве вообще были такие районы? Наверное, поэтому новичкам приходилось скитаться по добрым людям, жить в сырых подвалах, переоборудованных под спальни, дышать сыростью и… Шейн вздрогнул от одной лишь мысли о таких условиях. Ему повезло попасть в Монреаль, богатый клуб, где каждый игрок мог позволить себе хорошее жилье. Сам Шейн жил у капитана весь свой пробный сезон в двухэтажном коттедже, отделанном в экологическом стиле, в отдельной комнате и с ванной, которой пользовался только он.  Подумав об этом и решив, что крайне бессердечно оставлять, пускай и пока незнакомого, но уже члена команды на улице или, по крайней мере, в подвешенном состоянии относительно жилищного вопроса, Шейн приготовился выдать развернутое предложение – он сделал вдох-выдох и приложил ладонь к горлу в попытке уговорить гортань не сжиматься в неподходящий момент.  – Н-не надо. На-ам хв… хв… хватит места.  Папа помолчал. Шейн точно знал, что он всего лишь обдумывал идею, а не делал ситуацию неловкой, обращая тем самым внимание на дефект речи своего сына. Папа бы так никогда не поступил.  – Кажется, я видел кровать на распродаже у Дженкиса, – Дженкис, их бессменный сосед, каждые выходные устраивал в своем гараже и на участке распродажу разных вещей для дома, безделушек и прочего, что, конечно же, было незаконно, так как никаких налогов он с этих доходов не уплачивал, поэтому лично Шейн не одобрял такое. Но он понимал, что Дженкис крутился, как мог, чтобы прокормить свою семью, где трудиться мог только он один – его жена долгие годы болела раком, и в последнее время ей становилось все хуже и хуже, как говорил папа, а трое детей Пэрис от первого брака не могли ходить голодными и раздетыми в школу, поэтому Дженкис старался. – Можно поставить стол к окну, а вторую кровать к стене.  Шейн снова промычал. Горло было сдавлено. Он отвык говорить так много. После переезда из дома в Монреаль он едва ли перекинулся десятью словами со своими сокомандниками. Может, изначально они и были настроены наладить с ним контакт, но, когда поняли, что у Шейна с этим проблемы, перестали прилагать усилия. Шейн не знал, радовало это его или печалило. С одной стороны, он чувствовал себя в раздевалке вполне комфортно, так как знал, что никто никогда к нему не обратится, а, значит, и не поставит в неловкое положение. С другой стороны, порой хотелось простого человеческого общения, внимания, чувства сопричастности. Но, конечно же, даже если эти мысли охватывали его, Шейн никогда не заводил разговор первым. Он бы не выдержал такого напряжения и, вероятно, расплакался перед товарищами. А такое явно не способствовало… да, собственно, ничему не способствовало.  – Хорошо. Тогда… отдыхай? И… подумай еще раз об этом.  – Пока.  – Пока, сынок. Люблю тебя.  Прежде, чем отец отключился, Шейн успел услышать, как он кашлял. Холландер вздохнул и уткнулся лбом в стол, за которым сидел. Его папе становилось хуже, и Шейн не знал, что с этим делать. Сначала он думал, это всего лишь непростой период, который надо пережить, плохие дни случались раз в пару месяцев – тогда отец не выпускал из рук ингалятор и был очень тревожен. Однако в течение прошедшего года плохих дней было вдвое, а то и втрое больше, чем хороших, поэтому Шейн принял решение не подписывать контракт с «Вояджерами». Его однолетний договор новичка не подлежал автоматическому продлению в случае отсутствия у клуба нареканий к игре Шейна, они должны были договориться об условиях, что, естественно, было лишь формальностью – какой адекватный девятнадцатилетний парень откажется от контракта с клубом уровня НХЛ? Но Шейн отказался от Монреаля в пользу Оттавы, и это… очевидная потеря, прежде всего денежная и статусная, все-таки у «Вояджеров» была репутация не последней команды Лиги. У «Кентавров» же пока были только амбиции и стратегия по строительству новой команды. Шейн понимал, что клуб в Оттаве это не то, чего он хотел, когда выпускался из «Громовержцев Оттавы» и мчал в Монреаль на автобусе, но он не мог оставить своего отца с ухудшимся здоровьем одного. Дэвид же пришел однажды Шейну на помощь, протянул ему руку, вытащил из детского дома, так как теперь сам Шейн может сжать руку на клюшке вместо того, чтобы схватиться ею за ладонь отца, единственного близкого человека.  Хотя Холландер и понимал, от каких перспектив отказывался, он делал это без сожалений. Его папа – это его семья. Он очень много трудился, чтобы сын мог позволить себе заниматься не самым бюджетным видом спорта. Теперь пришло время Шейна позаботиться о родителе.  // Команда восприняла его уход без драмы. Собственно, не было даже никакого разговора, к великому счастью Шейна. Он был всего лишь очередным новичком, зеленым игроком, которых проходило через такие команды как Монреаль десятки. Конечно, большинство отсеивались по инициативе клуба – Шейн всегда выделялся  из толпы.  Сезон «Вояджеров» подошел концу в середине мая после того, как Бостон выкинул их из плей-офф во втором раунде. Шейн не почувствовал особо ничего, так как за все одиннадцать игр вышел на лед суммарно минуты на три – новичкам не доверяли, тем, кто собирался свалить, тем более. После этого он сразу же купил билет на автобус и уже следующим вечером пил дома чай, который заварил отец. Его дыхание действительно было ужасно – шумное и тяжелое. Шейн заставил его записаться к пульмонологу. Рецепт на новый ингалятор оказался дорогим. Шейну практически ничего не платили в «Вояджерах», обслуживающий персонал аэропорта тоже не отличался большим доходом, поэтому пришлось максимально ужаться.  – Ничего, скоро «Кентавры» начнут подбрасывать деньги за ночлег, тогда заживем, – бодрился Дэвид больше для сына, чем для себя. Казалось, он уже давно смирился с… конечно, не вечной нищетой, все уж было не настолько плохо, но с пограничным состоянием точно.  Клуб действительно платил какую-то сумму за то, что семья принимала его игрока на поруки, потому как это все было совсем не просто – подписывался настоящий договор, где определялись обязанности, так называемого, попечителя, среди которых, например, способствовать интеграции выгодоприобретателя в культурную жизнь общества, заботиться о его ментальной уравновешенности и защищенности, словом – приютить ребенка и воспитывать как родного. Конечно, за это причиталась премия, однако, как правило, она уходила на еду – молодые хоккеисты вечно были голодными и ели буквально как слоны, то ли от стресса, то ли еще от чего. Поэтому надеяться на клубные выплаты не приходилось. Приходилось работать в книжном магазине, вместо того, чтобы наслаждаться летом и, собственно, единственным месяцем без тренировок. Естественно, Шейн все равно поддерживал себя в форме, чтобы предсезонная подготовка не была более невыносимой, чем она есть на самом деле, но делал это исключительно на земле, за лед надо было платить.  Магазинчик, в котором он сидел, был не самым популярным, поэтому покупателей хватало (Шейну уж точно), но без перегрузок на его социальную батарею. Удивительно, за прошедший месяц никто даже не попытался с ним заговорить. Может, в его глазах так отчетливо читалось, что он в панике? Или что он терпеть не может людей? Или что он… немой? Шейн догадывался, что порой люди так про него думали, и… пользовался этим, позволяя так дальше думать. Он не знал, насколько это правильно и этично, он просто не хотел позориться, открывая рот и являя миру непонятный набор звуков вместо слов.  Никто его не узнал, что точно не было необычным, поскольку мало, кто интересовался Молодежной лигой, в которой еще два года назад блистал Шейн, а в Монреале он отметился всего парочкой забитых голов, что тоже не привлекло большого количества внимания или по крайне мере такого его количества, которое было бы достаточно для того, чтобы запомнить имя и лицо.  Месяц отпуска подошел к концу достаточно быстро. В августе «Кентавры» уезжали на сборы в тренировочный центр загородом, к этому времени приезжали все новички и основные игроки. Шейн заметно нервничал, что негативно влияло на его речь – он заикался даже в коротких разговорах с отцом.  – Мне сказали, что этот парень из России. Наверное, его английский плохой, – папа сидел на пассажирском переднем сидении их потрепанного джипа, которому было, наверное, столько же лет, сколько и самому Шейну. На светофорах он частенько глох, и дело было вовсе не в том, что Шейн не успевал переключать передачи. Но они любили эту машину – она хорошо послужила их маленькой семье в те годы, когда каток «Громовержцев Оттавы» находился в жопе мира, в которую ходило полтора автобуса два раза в день.  Шейн почти вздохнул. Тренер наверняка будет ожидать, что Холландер поможет новичку освоиться, подучить язык и все такое. Можно ли придумать еще более дерьмового учителя по разговорной речи, чем тот, который заикается?  Вряд ли.  Самолет приземлился с опозданием в пару минут. Когда объявили о посадке, папа достал табличку, которую сделал, пока Шейн либо был на работе, либо просто читал на скамейке во дворе дома, потому что до этого он ее не видел.  «Илья Розанов» было написано на темном картоне светлой краской. Шейн ужаснулся от слогов и сочетаний звуков, из которых складывалась чужая фамилия. Розанов… да он запнется уже на первой «р» и будет беспомощно рычать как котенок. Имя ему понравилось больше. Илья. Иль-я. Можно было бы забуксовать на «и» и растянуть гласную чуть больше, чем следовало, но зато потом все должно было пройти хорошо – имя короткое, переливчатое, похожее на песню. Школьный логопед советовал пропевать слова, которые он не мог произнести. Это имело смысл, так как удивительным образом заики не испытывали никаких трудностей при пении, но зато с этим имели сложности закомплексованные, неуверенные в себе люди, предпочитающие не отсвечивать, а вдруг начать петь посреди разговора это как раз то самое, что идеально подходит под понятие «отсвечивать», поэтому Шейну не подходил такой вариант.  В аэропорту Оттавы людей было не так уж и много, а потому заметить высокого парня, на секунду застывшего посреди большого открытого пространства, чтобы прищуриться и прочитать надпись на картоне, заметить не составило труда. Шейн тоже прищурился в попытке разглядеть нового товарища по команде и соседа по комнате. Илья Розанов выглядел… не то что бы очень дружелюбно, скорее очень раздраженно и даже пугающе. Шейн понадеялся, что дело только в многочасовом перелете – из Москвы путь не близкий.  Когда Илья подошел ближе, он продолжал хмуриться, однако руку отцу протянул.  – Добрый день, – хрипло спросил он. Потом прочистил горло и повторил снова. Его голос был низким, сам он высоким, поэтому смотрел на Холландеров сверху вниз. Смотрел холодными голубыми глазами, поджав губы.  Наверное, Шейну и не стоило рассчитывать на кого-то более… милого (?) из России, да? Господи, он не собирался верить стереотипам, просто… ладно, нахуй это.  – Привет! – Дэвид не поскупился на объятия, со всей силы хлопнув парня по спине. Шейн не сдержал улыбки, заметив ошарашенное выражение лица русского. – Ты будешь жить с нами, пока не станешь настолько крутым игроком, что сможешь позволить себе целый коттедж около озера с личным лесным участком! Сейчас нам надо заехать на арену, чтобы менеджеры увидели тебя, убедились, что с тобой все хорошо, ввели в курс дела, а потом мы поедем домой. Сегодня по плану мясо на углях в честь твоего приезда, – судя по сложному выражению лица, папина речь была слишком беглой и слишком восторженной. – Это Шейн, – указал отец на него, и Шейн просто махнул ему рукой. – Он твой сокомандник. Вы будете вместе жить.  – Сокомандник, – повторил Илья, глядя на него. Шейн решил, что это единственное слово, которое тот понял.  – Ладно, пойдемте скорее, – папа развернулся, и они все вместе направились к машине.  Во время поездки Дэвид пытался вытянуть из Ильи хотя бы пару слов. Получалось так себе, так как тот либо не понимал вопроса, либо не знал, как и какие сложить слова, чтобы ответить. Шейн не пытался включиться в диалог, поскольку только бы все усложнил.  По приезде папа провел короткую экскурсию по дому. Шейн ходил за ними тенью, потому как решил, что сидеть в комнате – грубо.  – Знаешь, я думаю, тебе стоит проговаривать слова вслух, чтобы поскорее привыкнуть к языку, – сказал Дэвид, когда они втроем остановились посреди комнаты, в которой Шейн и Илья будут ночевать.  – Это странно, – пробормотал Розанов и неловко сел на свою кровать, которая тут же скрипнула. Шейн поджал губы – Дженкис вообще-то обещал, что она почти новая.  – Кого это волнует, если тебе это нужно и это никому не вредит?  Илья не ответил. Вряд ли он понял всю фразу, скорее уловил общий смысл.  – Можешь начать сейчас. Начать тяжелее всего, – продолжил напирать папа, и это… могло раздражать, но Шейну вдруг стало смешно. Он тоже прошел к своей кровати и сел напротив Ильи.  – Если он делать так же, – сказал Розанов после долгой паузы, во время которой обдумывал предложение улучшить английский самым, блин, эффективным способом. Такое действительно требовало тщательного обмозговывания.  Ладно. Шейн не будет смеяться над этим парнем. Все-таки им вместе играть, жить и вообще это невероятно тяжело – оказаться в чужой стране и не говорить на языке жителей. Шейн бы не смог взять и отправиться в Россию, чтобы играть в их Лиге. Русский казался таким сложным, слишком много согласных подряд в словах, это сделало бы его речь еще менее выносимой, чем она была. Если бы Шейн вдруг попытался и начал учить русский.  – О, – похоже, Шейн что-то упустил, какую-то деталь. И это совсем неудивительно, он был плох в коммуникации примерно всю свою жизнь. – Шейн говорит по-английски. Он мой сын.  А. Илья подумал, что Шейн – такой же новичок, которого подписала Оттава из какой-нибудь китайской Лиги (Господи, у них вообще была своя Лига?)… И нельзя было его за это винить. Дэвид был обычным канадцем в сотом поколении или вроде того, они с Шейном не были похожи буквально ничем, потому что они и не были кровными родственниками, к тому же Шейн очевидно представитель не европеоидной расы, и он не сказал ни слова с того момента, как увидел Илью, поэтому вполне логично решить, что он так же плох в английском. Если бы Шейн мог выбрать вселенную, где он не говорил в такой ситуации из-за незнания языка, он бы выбрал. Легко. Потому что язык можно выучить. По идее, заикание тоже можно исправить, но у Шейна не получилось за девятнадцать лет, поэтому надежд давно не осталось.  Возникла неловкая пауза. Илья смотрел на него и, видимо, ждал чего-то, какого-то объяснения или… Шейн не знает, он плох в коммуникации, окей? Папа тоже молчал. Было бы странно, начни он объяснять заикание, да и Илья вряд ли знал, как это будет на английском, поэтому, чтобы объяснить ему, придется продемонстрировать.  Холландер приготовился, набрал в грудь воздух и открыл рот.  – И-и-извини. Я Ш-шейн, – он решил, что этого достаточно для понимания его проблемы.  Илья не смеялся над ним, смотрел серьезно, чуть нахмурив брови. Дэвид напряженно стоял в стороне. Шейн никогда не вдавался в подробности тех сложностей, с которыми сталкивался в каждом новом коллективе, потому как не хотел расстраивать своего отца, бесконечно любящего его, да и в целом рассказать не мог, если уж на то пошло. Когда его горло позволяло выдать больше трех слов без спотыканий, он не хотел тратить эти возможности на такие разговоры.  – Что это? – спросил Розанов, кивнув на Шейна. Наверное, он имел в виду, каким словом называется этот недуг.  Холландер бросил взгляд на отца, тот дал понять, что Шейн справится самостоятельно.  – З-з-заикание, – это просто ебаная насмешка! Как слово, означающее заикание, может быть таким сложным для произношения?  – Заикание, – повторил Илья. Потом еще раз в попытке отложить слово в памяти. Шейн нашел это милым. Илья не смеялся над ним и пытался запомнить новое слово, которое вряд ли когда-то понадобится, абсолютно точно не пригодно для хоккея, но которое связано с Шейном.  – Эм, обустраивайтесь пока тут, я пока подготовлю все для жарки мяса.  Дэвид вышел из комнаты и спустился на первый этаж, избегая последней ступеньки внутренней лестницы, которая скрипела последние лет сто. Шейн и Илья остались одни в комнате, неловко передергивая плечами, блуждая глазами по стенам и полу в попытке придумать, что сделать или сказать. И, поскольку вариант «сказать» был не самым подходящим для их тандема, Илья поднялся со своего места, подошел к комоду, и вопросительно выгнул бровь, глядя на Шейна. Тот кивнул. Розанов открыл первый ящик и усмехнулся, увидев по-маньячному аккуратно сложенное нижнее белье Шейна.  – Только черное? – вдруг спросил Илья. Холландер подавился воздухом от неожиданности. Кто вообще ожидает, что сосед прокомментирует то, какое нижнее белье ты носишь? Может, Шейн чего-то не понимал? Снова. Он же плох в коммуникации.  – А у тебя? – если и можно было сделать ситуацию еще более ужасной, то Шейн воспользовался своим шансом по полной, так как после столь ужасно неподходящего вопроса он еще и кивнул на бедра Ильи. Но у него есть объяснение! И оно даже разумное! Он всего лишь хотел, чтобы Илья точно его понял, чтобы не чувствовал себя глупо!  Объяснений тому, зачем он задал ЭТОТ вопрос, не было.  Илья помедлил всего мгновение, а потом рассмеялся, запрокидывая голову, отчего его шапка из кудрей покачнулась. Шейн мягко улыбнулся – чужой смех был не злым, а искренне позабавленным, возможно, удивленным. Шейн точно знал, что раскатистый низкий смех не был злым. Он разбирался в этом вопросе почти так же хорошо, как в хоккее. Годы практики, блять.  – Черное, синее, серое. Одно – красное.  Шейн смущенно опустил глаза. Они продолжали об этом говорить, боже ты мой.  – Красное? – Холландер никогда не носил такое белье. Было бы странно, раздеваясь в раздевалке, иметь что-то НАСТОЛЬКО привлекающее внимание? Шейн всячески избегал всего, что бы ПРИВЛЕКАЛО. Да и вообще – надевать красное нижнее белье на работу разве не дурной тон?  – Для свиданий, – довольно ухмыльнулся Илья, и Шейн продолжил краснеть. Его шея потеплела, значит, румянец добрался до нее. Какой позор!  – Это с-с-слово ты з-знаешь, – поддел Розанова он и тут же посмотрел на него, чтобы убедиться, что Илья не обиделся. Вдруг он слишком близко к сердцу воспринимал свой языковой навык? Но опасения оказались очевидно напрасны – Илья снова рассмеялся. Потом он принялся раскладывать свои немногочисленные вещи по полкам, что-то повесил в платяной шкаф, где Шейн предусмотрительно освободил для него несколько вешалок. Все это время они молчали, и Холландер впервые за долгое время не испытывал давления, не мучился тем, что должен попытаться заговорить о чем-то, чтобы не сидеть в тишине. Шейн находил возникшее между ним и этим незнакомым русским парнем молчание уютным.  – Где твоя мать? – спросил Илья, выкладывая на край рабочего стола со стороны своей кровати книгу, судя по всему, на русском языке, наушники, зарядник для телефона и сам телефон.  – У меня нет м-м-мамы. Я ус-сыновлен, – он понятия не имел, знал ли Илья это слово.  Несмотря на внезапный вопрос и, казалось бы, грустный ответ, Шейн ничего не почувствовал. Раньше он много плакал из-за отсутствия матери, сначала в детском доме, потом в школе уже будучи усыновленным, но все еще не имеющим возможности ощутить силу материнской любви. Порой тоска по чему-то, что так и не довелось испытать, накатывала, но уже намного реже. Сейчас намного чаще его мысли занимал вопрос – а что такого случилось с женщиной, которая его родила, что она оставила ребенка? Кем она была, сколько ей было лет? Кем был его отец? То есть какие отношения их связывали и связывали ли вообще? Однажды он подумал, а вдруг его появление на свет – это следствие преступления, надругательства над женщиной? Вдруг именно поэтому она не захотела воспитывать Шейна? Вдруг он был сыном плохого человека? В тот вечер Шейн не смог скрыть слез от Дэвида, который, конечно же, не стал его ругать. Он только обнимал сына и гладил по спине.  – Разве я плохой человек, Шейн?  Шейн помотал головой, все еще размазывая сопли по свитеру Дэвида.  – Тогда ты сын хорошего человека. Ты мой ребенок. И это все, – уверенно и твердо.  Но несмотря на это иногда мысли возвращались к этой… теории. И было ужасно больно. Хотя он и не знал эту женщину, ему никогда не хотелось, чтобы она страдала.  – У меня тоже нет мамы. Она умерла.  В голове проскочила глупая мысль. Что ощущалось больнее – никогда не знать материнской любви, гадать о причинах или узнать и потерять ее так рано? Илья скорее всего был его ровесником. Обычно, родители не покидают своих детей так скоро.  Мысль – полная ерунда. Очевидно, любой из вариантов очень болезненный для проживания.  Шейн был тронут внезапным откровением. Он не стремился рассказать первому встречному о своей матери, поэтому можно было предположить, что и Илья этого не делал. Но он поделился этим с Шейном, хотя мог промолчать, просто хмыкнуть и продолжить заниматься своими делами. Шейну хотелось его как-то поддержать, может, подбодрить, но он понятия не имел, что говорят обычные люди в таких ситуациях.  – Она б-была крас-сивой, – на выдохе произнес Холландер. Илье потребовалось немного времени, чтобы перестать быть серьезным и начать снова немного валять дурака – он расправил свои огромные сильные плечи, выпятил грудь и с довольной ухмылкой обвел себя руками, мол, да, вот он результат.  Шейн и сам не заметил, как засмеялся. Он уже давно не смеялся так внезапно, открыто и искренне.  Илья вернулся к платяному шкафу, и какое-то время они снова были в тишине. Пока Розанов не высунулся из-за открытой дверки и не сказал:  – Твоя тоже была красивой.  И прежде, чем Шейн успел сообразить, о чем именно шла речь, Илья спрятался так же быстро, как и появился.  Когда Холландер приложил ладонь попеременно к каждой щеке, понял, что те горели.  За жаркой мяса во дворике скромного жилища Холландеров Дэвид предложил Илье игру – указывать на все, что бы ему хотелось знать, Дэвид или Шейн (да, Шейн тоже был обязан в это играть) должны были называть это слово, Илья потом повторять, и так его словарный запас пополнялся бы.  – Еще я выписываю «Нью-Йоркер», будешь читать, – с важным видом сказал папа, кивая при этом самому себе.  Было действительно забавно наблюдать за этой игрой со стороны и включаться в нее тоже. Сначала Шейн не воспринял всерьез слова отца о том, что тоже должен будет помогать новому товарищу с изучением языка, так как в целом никогда не воспринимал ничего подобное всерьез – Шейн Холландер учит кого-то говорить? Вот умора! Однако Илья, видимо, отнесся к сказанному более чем трепетно, поэтому, когда после ужина они вернулись в комнату, он указал пальцем на лицо Шейна и выжидающе на него уставился. Естественно, сначала Шейн не понял, на что показывал его новый сосед. Когда все-таки дошло, он покраснел и робко, непременно заикаясь, произнес «веснушки».  Илья с задумчивым видом повторил слово три раза. Веснушки. Веснушки. Веснушки.  После того, как они оба вернулись из душа (в разное время!!) и начали укладываться, Шейна вдруг осенило – а что если Илья храпел, сопел или бормотал во сне? Холландер привык засыпать в полной тишине, которую ему посчастливилось найти и в доме своего бывшего капитана, поэтому он действительно никогда не засыпал под чужие звуки.  – Ты хр-рапишь? – спросил он, наблюдая за тем, как Розанов поудобнее устраивался на подушке. Похоже, Илья собирался заснуть на боку, лицом к Шейну. Это… смущало. Между ними было расстояние в четыре обычных шага, они даже не смогли бы дотянуться друг до друга, вытянув руки, но все равно странно смотреть в темноту, зная, что напротив чьи-то глаза.  – Я не знаю, – вероятно, Илья не понял, о чем Шейн спросил, поэтому Холландер постарался изобразить звуки, о которых говорил, вспомнив, как храпел Джери в одной из серий «Том и Джери». Когда он начал демонстрировать, Илья захохотал так сильно, что откатился поближе к стене.  – От-т-тстань!  – Ладно-ладно! Я понял! Скажи еще раз слово.  – Храпеть, – послушно повторил он. – Сопеть.  – Покажи, – довольно улыбаясь, сказал Розанов. Когда Шейн только нахмурился и сложил на груди руки, Илья перекатился к другому краю и постарался состроить милое лицо. – Пожа-а-алуйста, – протянул он, нараспев. – Шейн.  Конечно же, Холландер сдался. Естественно, он это сделал!  Стоит отдать должное – Илье удалось сдерживать смех на протяжении целых пяти секунд, прежде чем он снова откинулся на спину, хохоча в голос над сопением Шейна. Он смиренно дождался, пока Илья закончит.  – Нет, я не делаю этого.  Хотя бы одна хорошая новость.  – Отлично. Спокойной н-н-ночи, Илья.  Чужое имя оказалось так легко произнести. Шейн почувствовал себя хорошо от того, что смог обратиться к товарищу без запинок.  – Спокойной ночи, Шейн.  Шейн выключил настольную лампу со своей стороны, и комната погрузилась во тьму. Завтрашний день обещал быть тяжелым – знакомство с новой командой, поездка на базу, много бега в обозримой перспективе, расставание с папой.  // Капитаном «Кентавров» был Зейн Будрам, большой широкоплечий крайний нападающий, играющий в Оттаве всю свою карьеру, хотя и нельзя сказать, что он был возрастным игроком – ему всего двадцать девять, но будущий сезон должен был стать десятым в его карьере.  Первое впечатление, которое произвел Буд, как он сам попросил себя называть, было хорошим. Шейн сравнивал с тем, как чувствовал себя в первый день в Монреале, и понял, что здесь, в «Кентаврах» ему пока нравилось больше. Команда состояла в основном из игроков возраста Буда, парочка особенно опытных, близких к тому, чтобы завершить с большим хоккеем, и двое совсем зеленых новичков – Холландер и Розанов. Возможно, Шейну было комфортнее в первый день в «Кентаврах, потому что в этот раз у него был человек, полностью разделяющий учесть новичка и молодого игрока, или дело было в том, что здесь никто не спешил начинать подтрунивать над «малышами» и уж тем более над их сложностями в коммуникации.  Представлять новеньких взялся сам капитан, что уже добавило в глазах Шейна пять тысяч плюсов к его карме, потому что в Монреале в раздевалку его привел менеджер подобно бездомному щенку и пихнул в руки команды, исковеркав его фамилию. Некоторые игроки до последнего путали его имя, хотя оно, блять, буквально написано на спине! В «Кентаврах» же Буд вышел в центр раздевалки, привлек внимание всех и представил сначала Илью, рассказав немного о нем, что поразило Шейна еще сильнее – похоже, Буд готовился к представлению, он ведь не мог просто так знать все то, что рассказал о Розанове: о его успехах в российской Лиге и в составе молодежной сборной на прошедшем Чемпионате мира.  – Парень из другой страны, поэтому давайте поможем ему поскорее начать нас понимать, хорошо? – под конец добавил Буд, хлопая Илью по плечам. Фраза была встречена одобрительными возгласами. – Твое место вот тут, рядом со мной. Если что-то не так, сможешь легко спросить, окей?  Илья серьезно кивнул. Вероятно, его мозг был перегружен большим количеством речи, которую он пытался расшифровать.  Розанов прошел к своему месту, где предусмотрительно уже повесили именную табличку и номер. В Монреале свою табличку Шейн получил только в середине ноября.  Когда очередь представления дошла до него, Буд снова продемонстрировал свои лучшие качества, кратко излагая хоккейную биографию Холландера. А тот только стоял и думал, знал ли капитан о его проблеме. Этот момент – когда все наконец поймут – волновал его больше всего. Было неловко, страшно и немного стыдно, как бы минутой ранее Шейн не восхищался вроде бы доброжелательностью и дружелюбностью нового коллектива.  – И еще, послушайте меня внимательно, Шейн прикладывает очень много усилий, чтобы быть полезным на льду, и еще больше он старается вне его, чтобы сделать то, что для нас совершенно естественно – поговорить. Я не хочу, чтобы этот парень перегружал себя. Я хочу, чтобы он не чувствовал себя обязанным это делать. Мы должны создать такую атмосферу, чтобы Шейн чувствовал себя здесь комфортно.  Фразы были не такими уж конкретными, но исходя из серьезных и явно понимающих, о чем шла речь, лиц, Шейн сделал вывод, что команда уже говорила об этом, и сказанное только что было больше для него, чем для остальных. Шейн почувствовал, что близок к тому, чтобы расплакаться. Господи, он и мечтать не мог, что капитан его новой команды будет таким заботливым и деликатным, а все остальные парни, похоже, соответствовали ему.  – Мы решили, что вам с Розановым будет полегче, если вы будете рядом, – кивнул Буд на место Шейна тоже с именной табличкой, по левую руку от Ильи.  Шейн прошел к скамейке и сел. Автобус, на котором команда должна была добраться до базы, вот-вот подадут. Они с Ильей неловко и безмолвно сидели рядом, почти касаясь плечами друг друга, и наблюдали за общими сборами и, видимо, привычным шумом для этой раздевалки. Мужчины весело переговаривались, иногда повышая голос или смеясь особенно громко. У всех было хорошее настроение. Похоже, все были искренне счастливы начать очередной сезон здесь, в команде Оттавы, даже несмотря на то, что предыдущий сезон оказался таким коротким – кажется, «Кентавры» не выходили в плей-офф уже лет пять к ряду. Может, на этот раз все были так воодушевлены, потому что команде удалось заполучить двух перспективных новичков? Может, эти веселые и наверняка добрые мужчины думают, будто теперь все будет по-другому? Они надеются? Поэтому такие счастливые?  Шейн давно стал замечать, что надежда перестала быть его спутницей. Он не смог вспомнить того дня, когда она покинула его, и порой даже думал, словно и вовсе никогда ее не знал, но потом вспоминал время, проведенное в детском доме и понимал, что врал сам себе. В те маленькие одинокие годы единственное, что оставалось, это надеяться, поэтому, конечно, он знал надежду. Они были рядом всегда, а потом она вдруг исчезла, оставила его наедине с планами, расчетами и прогнозами. Иногда он думал, что это хорошо. Больше рациональности, меньше страхов. Возможно, это его собственный ключ к разгадке – как же перестать заикаться? Но сейчас, сидя в этой шумной, наполненной энергией, светом и добром раздевалке Шейн решил, что плохо, очень плохо, что он разучился надеяться. Надежда могла бы подхватить его и пронести на своем гребне через тяготы, планы и расчеты пока только пригвождали к земле.  Он ни на что не надеялся, заходя сегодня в раздевалку. Он только боялся и просчитывал вероятность того, что в Оттаве все будет еще хуже, чем в Монреале. Он не надеялся найти друзей, не надеялся обрести в сокомандниках товарищескую опору и поддержку, и, может, это было неправильно? Может, стоило позволить себе подумать, что все будет хорошо, что все будет иначе?  Шейн кивнул сам себе. Однозначно стоило. Но начинать нужно было с чего-то малого.  Он поднял голову, обвел своих все еще болтавших товарищей и наконец остановился взглядом на Илье, который пытался расшифровать льющиеся в уши тонны английской речи. Пожалуй, еще немного и его голова взорвется.  – С-сядем рядом в автобусе? – наклонился Холландер к его уху и произнес тихо-тихо. Он никогда так не делал, не спрашивал никого о таком, никого не просил, не наклонялся к чужим плечам.  Илья вздрогнул и повернулся к нему. Потом решительно кивнул. Шейн ответил тем же и почувствовал себя хорошо. Он начал. Он, возможно, только что ступил на тропу дружбы.  И оказалось, это не так уж и трудно. Всю дорогу они сидели рядом и слушали музыку на телефоне Ильи, который достал наушники сразу же, как только они плюхнулись на свои места в задней части автобуса. Илья возился со шнурами какое-то время, бубня что-то на русском языке себе под нос – Шейн решил, что нецензурщину, почему-то было легко представить именно это – пока Холландер аккуратно не забрал у него их и сам не принялся методично распутывать под звуки чужого возмущенного сопения. Через пару минут, все было готово. Шейн скромно вложил распутанные наушники в протянутую ладонь и смущенно поднял взгляд. Илья смотрел одобрительно, так же улыбнулся и предложил ему одно ушко. Шейн никогда раньше этого не делал, никогда не слушал чужую музыку, никогда не делил ни с кем наушники. Он принял ушко и откинулся на спинку не самого удобного кресла. Несмотря на это дорога пролетела быстро и хорошо.  На базе тренер Вибе раздал им распределение по номерам. Шейн думал, что они с Ильей будут жить вместе, поэтому страх и легкое разочарование так явно отразились на его лицо, стоило увидеть рядом со своим именем имя Эвана Дайкстры, защитника, примерно ровесника капитана. Илья достался огромный и, честно говоря, пугающий до ужаса Райан Прайс. Шейн выходил против него всего один раз, в начале прошлого сезона, когда Монреаль принимал дома Торонто. Драка между Гарри Рэйми и Райаном Прайсом была очевидно самым большим событием за весь матч, который закончился со счетом 1:0. Для болельщиков. Для Шейна он отметился большим потрясением – он никогда не хотел бы испытывать на себе силу удара Прайса. Холландер был не то что бы выдающейся комплекции, его рост чуть ниже среднего, хотя сантиметры никогда его и не беспокоили, так как за счет скромных габаритов Шейн был быстрее и ловчее многих амбалов. Но в тот матч, опять же один из первых в НХЛ, он впервые задумался – настолько ли он быстр и ловок, что сможет избегать столкновений у бортов с такими вот огромными парнями как Прайс? Как долго он сможет пользоваться своим преимуществом, ведь с возрастом скорость снизится, а вот сила таких как Райан вряд ли уйдет, да?  Дайкстра толкнул его локтем, отчего Шейн вздрогнул, выныривая из собственных мыслей. Эван не стал задавать вопросов, только махнул рукой в сторону входа в комплекс, где располагались комнаты.  – Ужин через два часа, – сказал он, запрыгивая на достаточно широкую кровать и раскидывая руки в разные стороны. Его сумка осталась валяться у дверей.  Шейн кивнул и начал доставать аккуратно сложенные вещи из сумки, чтобы разложить их в шкаф-купе. Делая это, он вспомнил вчерашний вечер, вспомнил Илью и то, как он высунулся из-за дверцы шкафа в комнате Шейна и сказал, что, вероятно, его мама тоже была красивой. Щеки снова потеплели.  – Знаешь, чувак, тебе не надо бояться говорить. Все парни хорошие, поэтому я уверен, никто не будет смеяться. И торопить. У моего племянника в детстве была такая проблема. Логопед сказал, что поток его мыслей опережал возможности речевого аппарата, поэтому он захлебывался словами, боялся, что не успеет сказать все и поэтому заикался. Я не знаю, в чем причина у тебя, но насчет этого точно не нужно переживать. Мы будем слушать столько, сколько тебе потребуется времени, чтобы закончить, – сказал Эван, приподнявшись на локтях.  Шейн стоял к нему спиной какое-то время, обдумывая сказанное и чувствуя себя… странно. Ему было бесконечно приятно, что новый человек, с которым он даже не был толком знаком, проявил столько внимания к его особенности, поделился тем, что сам сталкивался с этим, пускай и опосредованно. Но вместе с тем Шейн и не находил себе места, потому что никто никогда не говорил ему ничего подобного. В основном все предпочитали игнорировать его речь, избегать разговоров с ним, и раньше Шейн думал, что это к лучшему. Однако ощутив такую искреннюю заботу от Эвана, он вдруг решил, что нет, не к лучшему. Потому что, когда тебя игнорируют, тебя не замечают, отрицают факт твоего существования в целом, и это… неприятно. Больно. Обидно.  – Сп-спасибо, – ответил Шейн, оборачиваясь. А потом решил сделать то, что ему хотелось, но в чем он обычно себе отказывал. – Сейчас с твоим пл-племян-н-ником все хо-хо-хорошо?  – Да, занятия с логопедом помогли, и к школе он избавился от этого, – Шейн удовлетворенно кивнул. Он рад, что стало на одного ребенка, которому бы пришлось испытать на себе участь заики в школе, меньше. – А ты? Ты до сих пор занимаешься?  – Н-нет. Я уже да-давно н-не занимаюсь. Устал, что н-ничего н-не по-помогает.  – Понимаю, – внезапно Дайкстра не стал его осуждать за то, что сдался. – Иногда нужно сделать паузу. Может, когда-нибудь вернешься к этому.  Шейн никогда об этом не думал. Он смирился с тем, что логопеды, их внимательные взгляды, громкие голоса и светлые стерильные кабинеты в прошлом.  К ужину они с Эваном спустились одними из самых последних. В столовая к тому моменту уже гудела от двух десятков мужских голосов. Шейн сразу же стал искать взглядом Илью и обнаружил его за одним столом с Райаном Прайсом. Они сидели немного обособленно от шумной компании и, кажется, переговаривались. Удивительно.  – Хочешь сесть с нами? – Дайкстра кивнул на стол, за которым уже сидели Буд, Шуинар, Ричи и Лорди. Кажется, основной шум делали именно они.  Шейн посмотрел на столик Ильи и Прайса и, хотя компания Райана все еще была не самой желанной, несмотря на то, что теперь они в одной команде, и очевидно Прайс не будет угрожать Шейну на льду, кивнул в их сторону. Эван хлопнул его по плечу и направился к своим друзьям с подносом в руках.  – Пр-привет, – погромче произнес Холландер, ставя свой поднос на стол. Илья и Райан сразу обратили на него свое внимание.  Шейн скользнул взглядом по густой рыжей бороде, вниз по мощной груди к огромным сильным рукам, которыми Прайс держал приборы. И с удивлением он заметил, что Райан не прятал метку на безымянном пальце. С удивлением, потому что в основном люди носили специальные кольца, которые не позволяли увидеть ничего и, следовательно, сделать вывод – встретил ли этот человек свою родственную душу, была ли она у него вообще. А еще с удивлением, потому что у Райана родственная душа не только была где-то в этом мире, но и была где-то рядом с ним, он уже ее встретил, судя по розоватому ободку на его пальце. Шейн видел мало меток по все той же причине – в большинстве своем их все прятали – да и те, которые видел, были черными, значит, родственные души еще не встречены. Прайсу было около двадцати пяти, может, меньше, еще так молод, а уже встретил своего партнера.  Шейн опустил глаза к своим рукам, где красовалось кольцо, скрывающее черный тонкий ободок, нарисованный на коже. Илья тоже носил. Шейн заметил его сразу, еще в аэропорту.  Оказалось, Илья и Райан говорили о… перелетах. Это был интересный выбор темы, учитывая ограниченный словарный запас Розанова. Однако Прайс умудрялся подбирать такие простые слова, что, казалось, они отлично друг друга понимали. Шейн в основном сидел тихо как мышка, потому что чувствовал себя странно в обществе огромного рыжего парня, который на его глазах чуть меньше года назад едва не выбил зуб у бывшего товарища по клубу. Даже несмотря на то, что, судя по их весьма косноязычному диалогу, Райан делился с Ильей своими опасениями по поводу перелетов. Как однако удивительно складывается жизнь – человек, чья только тень может заставить остальных намочить штаны, сам тоже чего-то боится.  – А ты, Шейн? Любишь самолеты? – спросил Илья в попытке подключить его к разговору.  Шейн заметил, что Илья говорил чуть тише с Райаном, в его голосе не было игривости и тем более насмешки, он выслушивал своего нового товарища так серьезно и даже трепетно, будто не познакомился с ним всего несколько часов назад.  Шейн замялся, думая о том, что же сказать. Райан бросил на него такой убитый взгляд, словно всерьез рассчитывал услышать что-то недоброе.  Господи. Как же Шейн плох в коммуникации. Наверняка все это время, пока он думал о Райане Прайсе, он еще и сидел с каким-нибудь глупым, почти осуждающим выражением лица! Дурацкая тропа дружбы. Шейн был так плох в этом. – М-мой логопед нау-уч-чил меня мед-медитациям, п-поэтому я сп-справляюсь с пе-ерелетами.  – И правда помогает? – робко поинтересовался Райан. Шейн наконец посмотрел ему в глаза и кивнул.  – С з-заиканием нет, а с аэр-рофо-фобией впо-вполне.  Это была шутка. Может, не совсем уж ударная, но она была!  Илья прыснул в кулак, тут же заедая смешок салатом. Райан мило улыбнулся.  День прошел хорошо. Перед сном тренер Вибе предложил парням прогуляться, подышать прохладным почти ночным воздухом. Они условились пройти парочку кругов вокруг спортивного комплекса. Уже завтра днем по этому же маршруту они будут бегать и тяжело дышать, чувствовать, как горят все мышцы и колотится сердце. Несмотря на все это, Шейн любил бегать. Хоккей требовал полной отдачи и концентрации на том, что делали другие на поле, неважно соперники это или товарищи. Бег же позволял уйти глубоко в себя. Тоже своего рода медитация.  – Как дела? – спросил Илья, когда они прошли один круг. Они шли парами и переговаривались уже намного тише, чем это было в столовой.  – Хор-хороший день, д-да?  – Да. Мне нравится здесь, – чтобы Шейн точно его понял, он кивнул на парней.  – М-мне тоже.  Больше они не говорили, шли в тишине, и вновь она ничуть не смущала Холландера, хотя обычно давила своей неуместностью.  Две недели на базе пролетели подобно одному мигу. Каждый день был похож на предыдущий, но Шейн находил успокоение в рутине и предсказуемости. Он легко переносил ранние подъемы, потому что не засиживался за переписками с девушками или женами, как остальные, не торчал часами на балконе, разговаривая по телефону с детьми, которые отказывались засыпать без сказки на ночь. Их разговоры с отцом были короткими. Ему нравилось бегать, нарезать круги вокруг комплекса, уходя в собственные мысли и потому не замечая боли в легких. Он не любил пряную еду, поэтому, если не с удовольствием, то точно со смирением принимал пищу в столовой. Он по-прежнему мало говорил, но при этом не чувствовал себя лишним, невидимкой или изгоем. Почти каждый вечер парни или сами, или по инициативе тренерского штаба собирались вместе и занимались какой-нибудь ерундой, которая должна была сплотить новый коллектив. Командный врач, доктор Беккет, нашел где-то диск с караоке, поэтому в один из вечеров парни развлекались, горлоня любимые песни. В другой раз они играли в крокодила, и по итогам игры Шейн был единогласно признан самым лучшим показывальщиком. Вообще-то он планировал снова отсидеться в углу, но Илья громко и четко сказал, что у Холландера самый настоящий талант – показывать. Шейн вспыхнул. То ли от внимания, то ли от воспоминаний о самом первом вечере и том, как ему удалось рассмешить Илью. Шейн боялся, что зажмется под двумя десятками пар глаз и из-за этого его команда проиграет, однако оказалось, что он действительно очень командный игрок, в какой бы нелепице не принимал участие – желание сделать все ради своих, азарт от соперничества и маленькая месть Розанову заставили его действовать без оглядок на что-либо. И это дало свои плоды! Его команда выиграла с разгромным счетом, а Илья, будучи членом команды противника, только улыбнулся и показал ему палец вверх. Шейн почувствовал тепло в груди.  Было еще много прогулок прохладными вечерами. Один раз даже удалось развести костер и пожарить на нем всякую вредную еду – сосиски и зефир. И все эти мероприятия действительно имели эффект. Под конец лагеря Шейну казалось, будто он всегда был «Кентавром», будто никакой он не новичок, а знает всех этих людей долгие годы: знает про любовь Дайкстры к инди-дабстепу, что бы это не значило, про отменные стейки, которые Буд жарит на своем стареньком гриле, доставшемся от отца, про хобби Шуинара собирать фигурки «Фанко Поп», про страх Райана летать, про  страсть Ильи к гоночным моделям автомобилей и еще миллион всего, что загрузилось в голову Шейна за прошедшие две недели. Хотя порой казалось, будто его голова вот-вот взорвется от информации, он ни за что бы не променял это лето на другое, пускай и проведенное в самом лучшем клубе Лиги. Лежа в своей кровати в темноте и прислушиваясь к мерному дыханию Эвана, Шейн думал о том, что такая команда вполне себе достойна того, чтобы стать однажды лучшей. Да, может, не в самое ближайшее время, но в обозримом будущем – точно. Шейн постарается сделать все от него зависящее, чтобы это было именно так.  Последний день выдался на редкость жарким, поэтому тренер предложил игрокам оставить в покое снаряды и упражнения, и вместо этого пойти окунуться в небольшое озеро. Идея была встречена живым восторгом. Шейн поддержал ребят, но без особого рвения. Плавать он не умел, воду особо не любил, поэтому собирался найти куст и спрятаться в его тени. Его нос, плечи, руки и ноги и без того обгорели.  Планам сбыться было не суждено. То ли куст, то ли небольшое дерево росло прямо из воды, его ветки, усаженные темно-зелеными листьями, отбрасывали тень на камень вблизи берега, куда Шейн и забрался. Солнце палило не так нещадно, от воды шла прохлада, поэтому это было идеальное место, с которого к тому же можно было наблюдать за ребячеством всех остальных.  – Давай, иди сюда, – голова и плечи Ильи показались над водой у основания камня. Его волосы были насквозь мокрыми. Чтобы не лезли в глаза, Розанов зачесал их назад, и, надо отметить, так он выглядел еще красивее.  Шейн помотал головой.  – Здесь хорошо, давай, – продолжил канючить Розанов, до этого игравший с парнями в мяч прямо в воде.  – Я н-не умею пла-лавать.  – Я буду держать тебя, – легко ответил Илья, словно это ничего и не значило для него. Может, и вправду не значило, но Шейн… он не считал такое поведение уместным. – Давай. Попробуй.  – Илья, – без запинки, легко и твердо. – Шейн, – подняв брови, позабавленным тоном сказал Розанов. Они смотрели друг на друга какое-то время, пока Илья не пожал плечами и не начал отплывать обратно. Шейн уже почти выдохнул. – Ладно, раз боишься, – небрежно кинул Розанов, и… эти слова, несмотря на легкость, с которой они были выброшены в реальность, впечатались в Холландера с такой силой, что можно было ощутить этот удар, пришедшийся в грудь. Шейн, блять, не боится какой-то там воды, ясно? И ему не нужно никакое снисхождение этого русского нахала!  Конечно, это была провокация. Мозгом Шейн это очень хорошо понимал. Обернувшийся и замерший в ожидании ответа Илья только подтверждал догадки. И, возможно, намного правильнее было бы слезть с этого крючка, не дать этому парню победить и убедиться в собственной правоте, но Шейн… не любил проигрывать, ладно? Поэтому, естественно, он подозвал Илью поближе к камню и начал медленно погружаться в прохладную воду. Стоило только ему оказаться по пояс в ней, как его живот и спину обхватили крепкие руки, а тихий низкий голос прошелестел прямо над ухом.  – Я держу. Не бойся, – когда вода начала лизать грудь Шейна, Илья перехватил его поудобнее и развернул лицом к себе. Мокрые ладони соскользнули с влажного камня, из-за чего инстинктивно Шейн схватился на плечи Ильи. Тот залихватски улыбнулся и дал Шейну время, чтобы привыкнуть к воде, а потом долго и терпели учил его держаться на плаву самостоятельно.  – Как это очаровательно, – пропел проплывавший рядом Буд. Следовавший за ним Шуинар игриво обрызгал их водой, получив в ответ еще большее количество брызг, сразу с двух рук.  – Эй! Это нечестно! – выплевывая воду, крикнул Ник.  Илья показал товарищу язык и забавно сморщил лицо. Когда он вернул свое внимание Шейну, глаза светились добром и заботой.  – Холодно? – Холландер покачал головой. – Ты не хотеть плавать.  – Не хотел, – мягко поправил Шейн и оттолкнулся от Ильи, чтобы добраться до камня. Расстояние было небольшое, но он все равно почувствовал гордость от того, что смог проплыть его самостоятельно, пускай Илья и маячил чуть позади, готовый сразу же подхватить. – Ты ум-умеешь уб-убеждать.  – Это я, – довольный, сытый кот, не иначе.  Они поплескались еще немного, прежде чем Дайкстра крикнул им вылезать из воды – «а то отморозите себе все, и детей не будет!» – чтобы присоединиться к их игре. Чуть поодаль от воды были вбиты два высоких, не совсем прочных кола, предназначенных для натяжения сетки. Парни разделились на три команды, втянув в волейбольную историю даже тренеров и врача. В финал вышли команды Ильи и Шейна. Когда Розанов отбил подачу Шейна, а Буд проворонил эту передачу, матч закончился. Проигравшие в наказание должны были прибрать весь мусор и тащить до комплекса чужие рюкзаки. Илья всю дорогу плелся рядом с Шейном, выглядя при этом до неприличия довольно. Холландер вдруг поймал себя на мысли, как же сильно ему хотелось заехать этому наглому парню локтем по ребрам. Мысль была удивительной, поскольку раньше Шейн не наблюдал за собой подобного. Подумав немного, он решил, что в том нет ничего страшного. В конце концов, за последние пару неделю он сделал так много всего, что было для него не характерно.  В Оттаву они вернулись поздним вечером. На парковке автобус с клубном символикой ожидали жены и подруги игроков. Шейн даже смутился, случайно обратив внимание на то, насколько страстным поцелуем встретил Прайса его бойфренд. Илья стоял рядом, доставая из отсека для хранения багажа свою сумку, и, заметив, куда направлен взгляд товарища, пихнул его локтем под ребра, усмехаясь.  – Ты красный.  Шейн разрумянился еще сильнее. Он уверен в этом, потому что почувствовал, как тепло спустилось от щек к шее. Уши горели давно.  – От-т-тстань.  Вместо этого Розанов сделал ровно противоположное – прижался к боку Холландера и закинул на его плечо руку. Шейн глянул на него и не смог не улыбнуться. Илью так отчаянно распирало желание как-нибудь съязвить, сказать что-нибудь эдакое, да словарный запас пока не позволял, оттого приходилось молчать. Похоже, скоро этот кудрявый нахал будет держать в страхе всю Лигу, не иначе.  – Эй, голубки! – крикнул Шуинар, высунувшись из окна своей очевидно далеко не новой машины. – Вас подбросить до дома?  – Н-нет. П-п-папа заберет н-нас.  – Как скажете.  – Как он нас назвал? – поинтересовался Илья, сев на заднее сидение в машину Холландеров. Его светлая голова просунулась между передними креслами, а пытливый взгляд остановился на Шейне. Тот снова покраснел, не понимая, как объяснить эту шутку Розанову, который, к тому же, из России, а там ведь… ну, не принято так шутить? Вдруг Илья оскорбится? Хотя гонения на родственных душ, какие бы пары не создала Связь, были запрещены почти во всех странах мира, Шейн не был уверен, что это работало в отношении обычных союзов, без Связи.  – Н-неваж-жно.  – Эй! Я хочу выучить язык. Помогай мне. Птицы и любовь.  – Что за слово? – вступил Дэвид.  Отлично! Теперь придется объяснять еще и отцу.  – Голуб-б-бки, – проблеял Шейн, отчего папа засмеялся в голос. Илья свел свои светлые брови к переносице, хмурясь. – Я н-не з-знаю, к-как объяснить.  – Что это? – настойчивее повторил Розанов. Дэвид покачал головой, продолжая улыбаться.  – Забей это слово в переводчик и покажи ему.  Шейн едва не ударил себя по лбу. Можно было и самому догадаться. Он полез за телефоном, открыл браузер, выбрал русский язык и написал слово, потом сунул гаджет Илье. Тот нахмурился еще сильнее. Душа Шейна ушла в пятки. Он ведь так и думал! Илья точно обидится.  – Vlyublennye ptichki? – пробормотал Розанов, видимо, на русском.  – Это просто игра, Илья. Шутка, что-то такое.  – Я хоккеист, я знаю, что мы говорим всякую чушь и не думаем так, просто…  – Ч-что?  Их глаза встретились через зеркало заднего вида.  – Милое слово. Голубки. Я запомню. Голубки.  Папа снова рассмеялся. Шейн чувствовал себя странно.  – А по-р-русски?  – Переводчик сказал «vlyublennye ptichki», – какой кошмар. Шейну еще не так уж плохо жилось. Похоже, заики, говорящие на русском, вынуждены молчать большую часть своей жизни, потому что Холландер, например, не представляет, как ЭТО можно выговорить. – Но я думаю это «golubki», – ладно, может, не все безнадежно. – Красиво?  Шейн кивнул. И в голове возникла мысль, снова совершенно ему не свойственная, но он решил рискнуть.  – П-первое б-было п-похоже на з-з-ак-клинание. В-втор-рое м-мило.  Пока Илья обдумывал сказанное, Шейн уже успел пять тысяч раз пожалеть, что открыл рот. Это же прозвучало так, словно он издевается над русским языком? О, блять!  Но Илья только широко улыбнулся и одобрительно качнул головой.  – Русский язык, – пожал плечами он. – Тебе стоит его выучить.  – Оч-ч-чень смешно.  – Правда! Мы могли бы иметь свой тайный язык. Как шпионы, знаешь, – хотя это и было ребячеством, Шейн не мог не улыбнуться от мысли, будто у него был друг и у них было нечто особенное, только на двоих.  – В Лиге полно русских, – заметил Дэвид. Илья только хмыкнул и подался вперед, отчего Шейну показалось, будто золотистые кудри мазнули по его плечу.  – Ты типичный отец. Разбиваешь веру в магию.  – Чудеса, – поправил папа. – Чудеса, – повторил Илья.  Дома их ждал приготовленный Дэвидом ужин. Пока закипал чайник, он сходил в гостиную, покопошился там какое-то время и по возвращении вручил Илье стопку старых выпусков «Нью-Йоркера» вместе со словарем. Илья улыбнулся и с готовностью принял, так сказать, учебный материал. Теперь их вечера проходили по одному и тому же сценарию – папа забирал их после тренировки, иногда они заезжали в магазин, где Илья, подобно маленькому ребенку с широко распахнутыми глазами и открытым ртом разглядывал огромные стенды с упаковками еды, напитков и бытовой химии, толкая тележку вперед, они ужинали, немного болтали о прошедшем дне, тренировках, будущем сезоне, громких переходах, работе, а после расходились по своим комнатам. Шейн обычно читал, сидя на кровати и кусая большой палец по привычке – Илья сказал, что в России ему бы уже давно намазали руки перцем или горчицей, чтобы отучить тащить их в рот – благодаря хорошему отношению со стороны хозяйки книжной лавки, где он работал летом, в литературе у него потребности не было, при том за почти символическую плату. Розанов же в это время с большим усердием вчитывался в журналы и газеты, которые ему давал Дэвид, заглядывал в словарь, что-то даже записывал в заметки в телефоне и бормотал себе под нос особенно сложные для произношения или запоминания слова. Порой просил Шейна произнести, чтобы правильно поставить ударение и выговорить нужный звук. Холландер несмотря на смущение с охотой помогал. «Кентавры» тоже активно включились в этот процесс, подключая новичка к разговорам и натаскивая его таким образом. Поэтому к первому матчу регулярного чемпионата Розанов вполне неплохо владел языком. По крайней мере, говорить на бытовые темы мог с легкостью.  – У т-теб-бя с-с-способности к яз-зыкам. Б-быс-стро уч-чиш-шься, – сказал Шейн, когда они поднялись в комнату после ужина. Завтра их первый матч в составе клуба Оттавы, для Ильи это еще и первый матч в НХЛ. Даже Шейна немного потряхивало от волнения, хотя он и знал, что будет заявлен в четвертом звене, значит, игрового времени получит едва ли больше десяти минут. Что уж говорить о Розанове, для которого все это было в новинку. К тому же его поставили в центр третьей пятерки, что значило, что тренер на него надеется, видит потенциал и доверяет. Шейну хотелось как-то поддержать друга. Но он был полным профаном в коммуникации.  – Да брось, – отмахнулся Илья и принялся копаться в ящике с футболками, в которых спал.  – Это п-п-правда.  Шейну удалось заметить, как Розанов постоянно пропускал мимо ушей любую похвалу в свой адрес, как не воспринимал ее всерьез, будто думал, что не мог сделать ничего такого, что бы заслуживало положительной оценки. Это огорчало, потому что Илья действительно был хорош во многих вещах. Он отлично готовил не только простые завтраки на скорую руку, если вдруг Дэвиду было нужно убегать на работу пораньше, но и полноценные ужины – кажется, Холландеры за полтора месяца перепробовали весь ассортимент из меню русской кухни. Он был мастером на все руки – мог не только поменять перегоревшую лампочку, но и подкрутить капающий кран, установить новую программу на ноутбук и даже залезть под капот машины, когда начинает пахнуть горелым. Он схватывал на лету новые слова и целые выражения, запоями читал художественную литературу на английском и даже вел дневник, чтобы практиковать язык. Но, что сильнее всего впечатляло Шейна, Илья обладал самым настоящим хоккейным гением. Он так красиво двигался на льду, что можно было легко проворонить собственную передачу, заглядевшись. Илья не просто бегал с шайбой от борта к борту, он много думал, просчитывал комбинации свои и соперников и ловил их на этом. Шейн обожал играть с ним в одном звене во время двустороннок, но еще больше любил играть против. В груди разгоралось пламя азарта, хотелось выпрыгнуть из штанов, только бы придумать что-то такое, отчего Розанов впал бы в ступор, пускай и на мгновение, и позволил бы обойти себя на подходе к воротам.  И Шейн искренне не понимал, почему Илья от всего этого отмахивался: от одобрительных хлопков «Кентавров», похвалы тренерского штаба и лестных комментариев в социальных сетях под постами с видео с его тренировок. Болельщики Оттавы находились в настоящем предвкушении будущего сезона, потому что верили в новую команду, в новичков, в «русскую гончую».  – Хорош-ший яз-зык. Хорош-ший х-хоккей.  Илья, наконец, перестал рыться в комоде и поднял взгляд на Шейна. Тот неловко улыбнулся и натянул рукава домашней толстовки до кончиков пальцев. Розанов зачем-то проследил за этим движением.  – Ты думаешь, я нервничаю из-за матча?  – М-мне по-показалось, ты н-напряж-жен.  – Все нормально. Тебе не нужно успокаивать меня. Я не маленький.  – Я-я т-так и н-не ду-думал. Я п-просто… – Да-да, хотел меня поддержать? Не нужно.  Илья говорил так холодно, словно Шейн был ему противен, словно Шейн его заебал своим присутствием, своей заботой, собой в целом. Стало обидно. До слез. Шейн думал, что они друзья. Но, видимо, у Ильи другое мнение. Ладно. Окей. Нахуй тогда его.  Холландер резко поднялся с кровати и ушел в ванную, хотя сегодня и была очередь Ильи первым идти в душ. Шейну было все равно, ему надо было смыть с себя это липкое неприятное ощущение ненужности.  Больше они не говорили ни вечером того дня, ни на следующее утро. В раздевалке царил хаос, чуть больше хаотичности, чем обычно, волнение от начала сезона ощущалось в каждом резком движении запястья при обмотке лентой клюшки, в каждой сказанной не впопад шутке и в каждом слишком высоком смехе. Шейн так явно ощущал удары чужого волнения, что собственное превращалось в настоящую тревожность. Ему нужно было хотя бы на мгновение вырваться из этого гама, но он не мог. Перед игрой все следовали распорядку, и, может, это та самая малость, которая заставляла тоскливо вздыхать по Монреалю. Там всем было все равно, кто как и где настраивается на игру.  После того, как они побросали мяч через сетку, команда возвращалась в раздевалку, чтобы начать переодеваться в форму. Физическая активность немного помогла Холландеру очистить голову, но его состояние все еще не было идеальным – он провел недостаточно времени в своих мыслях, пока крутил велотренажер, после был вынужден вернуться к товарищам, чтобы бросать мяч. Поэтому он отстал от остальных в попытке выиграть хотя бы немного личного пространства и тишины.  Вдруг кто-то схватил его за руку и потащил в сторону заднего выхода. Когда Шейн поднял голову, он увидел лохматую кудрявую макушку. Он попытался вырвать руку, однако Розанов обернулся и цокнул на него, сжимая пальцы крепче. У Шейна всегда были проблемы с силой в руках, он тратил столько времени на их закачку, а те по-прежнему выглядели как две тростинки. Очевидно, ему было плевать на внешний вид, он не гнался за телом Аполлона, но ему было не плевать на силу броска, которая страдала.  Илья вывел их к закоулку с мусорными баками. Шейн тут же сморщился от запаха и был застигнут врасплох, когда Розанов сунул ему в руки свой телефон с перепутанными наушниками.  – Ч-что это?  – Помедитируй. У тебя слишком белое лицо.  О. Так вот оно что. Кто-то все-таки вытащил голову из задницу? Впервые со вчерашнего вечера этот наглый русский обратил свое внимание на маленького друга? Поразительно!  Может быть, Илья и считал Шейна жалким затюканным заикой, который был готов довольствоваться любыми крохами тепла, которые доставались ему от других людей, но это вовсе не означало, что это было правдой. Шейн не собирался позволять Розанову так с собой обращаться. Да, Шейн не имел друзей, мало общался с людьми, поэтому не был изласкан чужим вниманием, однако в том было и нечто хорошее – его не пугало одиночество, он знал, что это и как найти это чувство умиротворяющим, а значит – он не боялся отказываться от людей из страха остаться одному. Поэтому Холландер вернул Илье его телефон и наушники.  – Х-хотел м-меня-я п-п-под-д-держать? Н-не н-нуж-жно, – вернул он Розанову еще и вчерашние слова.  Тот закатил глаза и попытался снова вложить телефон в чужие ладони. Шейн прижал их к холодной бетонной стене и покачал головой.  – Ты издеваешься? – и этому наглецу еще хватало наглости выглядеть раздраженным! – Я пытаюсь, блять, помочь тебе.  – Д-да что ты! Р-ра-разве мы т-так д-делаем?  – Просто всунь эти дурацкие наушники в уши, послушай ебанную музыку, подыши свежим воздухом, и мы вернемся.  – Н-нет, – Шейн едва удержался от того, чтобы топнуть ногой.  – Отлично! Ну и нахуй тогда это все! – прорычал Илья, со всей силы бросил телефон на асфальт экраном вниз и залетел обратно в здание.  Шейн выдохнул. Его грудь опала, а голова нашла опору в виде стены. Он потратил какое-то время на дыхательную гимнастику, которой научился еще в детстве, потом поднял разбитый телефон и тоже вернулся в раздевалку. Парни поинтересовались причиной его отсутствия, он не стал врать и сказал правду, мол, нужно было побыть немного в тишине. Буд кивнул и сказал сделать музыку потише. Дайкстра улучил момент, подобрался к колонке и поставил свой плей-лист, на что сразу же получил кучу недовольных возгласов.  На раскатке стало получше. Все-таки прохлада площадки помогала остудить голову, а запах льда и вовсе успокаивал, напоминал о том, что Шейн на своем месте, что бы там о нем не думали разные идиоты с кудрявой прической. В раздевалке Вибе сказал напутственное слово, и «Кентавры» были готовы выходить на лед. Первый матч в сезоне предлагал им встретиться с командой из Ванкувера, хороший, среднячковый клуб, с которым приятно играть в атакующий хоккей. «Касатки» бегали быстро, открывались друг другу и шли к чужим воротам, благодаря чему игра не останавливалась в средней зоне и не прозябала там большую часть времени. Шейну нравилось играть против Ванкувера именно по этим причинам, в отличие от, например, Торонто. В «Кленовых листах» уже долгие годы царствовала одна и та же схема игры – хоккеисты выстраивались, так называемым, автобусом на входе в зону и не давали никому приблизиться к воротам, из-за чего каждый такой матч казался бесконечным, тягомотным и скучным. Зато стратегия работала – за последние десять сезонов Торонто трижды увозили Кубок. Шейн терпеть не мог каждого игрока «Листов», потому как проводил очень много времени, возясь у бортов в попытке выцарапать шайбу, и слышал достаточно в свой адрес дерьма, который нашептывали противные нападающие Торонто. Поэтому он особенно рад начинать сезон с «Касаток».  Его первая же смена в составе «Кентавров» началась со вбрасывания, которое он элегантно выиграл у опытного игрока Ванкувера. Всего за первый период «Кентавры» смогли создать три действительно опасных момента, в одном из них поучаствовал Илья, и забросить ему помешала ловушка вратаря соперников, тоже парень из России. Момент Шейна наступил в середине второго периода, когда счет все еще был 0:0. Мэддокс крайне удачно подоспел к добиванию, ударил по шайбе, которую вратарь, Васильков, не успел зафиксировать, из-за чего та откатилась назад, как раз туда, где стоял Холландер, выжидая своего шанса. И он его получил. Щелчок, и счет открыт. Пускай и далеко не первая шайба в НХЛ, но зато первая за «Кентавров», ощущалась как победная, хотя до сирены еще куча времени. Парни по звену встретили его крепкими объятиями прямо на льду. Четвертое звено – все-таки не основное и не самое забивное, так как мало времени проводит на льду, поэтому голы, забитые усилиями четвертой пятерки, особенно радостные.  Третий период отметился двумя шайбами «Касаток» и голом в большинстве от капитана. Первый же матч сезона дошел до овертайма. Но играть оказалось не так уж и долго, потому что уже на второй минуте Илья прострелил своего соотечественника через пару мгновений после вбрасывания. «Кентавры» радостные высыпали на лед, чтобы обнять своего новичка. В раздевалке Розанову вручили памятную шайбу, первую в НХЛ и первую победную в овертайме.  Папа был в восторге, поэтому говорил за троих по пути домой, не замечая напряженного молчания со стороны юношей. Его энтузиазма хватило даже на ужин, поэтому никаких вопросов до того, как они скрылись в своей комнате, не последовало. Шейн обессилено упал на кровать в ожидании, пока Розанов уберется  из комнаты в ванную. Но тот долго сидел на своей кровати. Пока не заговорил.  – Прости, – сказал он так тихо, что Шейн был почти уверен, что ему померещилось. Он мог бы продолжать наказывать Илью своим молчанием, но это не то, что Шейну хотелось бы когда-либо делать – наказывать кого-то. Поэтому он приподнялся на локтях, чтобы встретиться взглядом с голубыми глазами.  – Я н-не им-имел н-нич-ч-чего п-п-плохого в ви-виду. Я п-п-просто… – Я знаю. Конечно, я знаю. Ты говорил честно. Но я… не привык к похвале, понимаешь? Мой отец всегда говорил, что я не должен… как это… развешивать уши? – Шейн моргнул, не до конца понимая, как можно развесить уши. – Ну то есть верить приятным словам.  – П-поч-чему н-нет?  – Потому что тогда я расслаблюсь. А я не должен переставать работать. Я должен стараться быть лучше.  – Т-ты и т-так-к мно-много р-раб-ботаешь.  Илья покачал головой.  – Этого недостаточно.  Шейн сел. Илья опустил глаза. – Ч-чушь. Т-ты дохуя р-раб-ботаешь! И т-ты за-заслужил в-все эт-это. Л-лигу. М-место в ко-команде. С-свой г-г-гол. Э-это не с-с не-неба уп-пало, з-знаешь ли.  Розанов улыбнулся краем губ. Его глаза все еще были налиты печалью, но по щекам разлился очаровательный розовый румянец. Шейн улыбнулся в ответ и, ведомый моментом и собственной глупостью, протянул руку. Не для рукопожатия, не для хлопка или чего бы то ни было такого, что делают руками парни. А просто для прикосновения, для того, чтобы его пальцы сказали то, что он не мог выразить. И Илья принял. На этот раз он не стал отталкивать, а, немного робея, коснулся своей ладонью чужих пальцев, позволил им скользнуть по своей коже, обхватить запястье. Они застыли вот так – держась за руки на весу – на какое-то время, пока Розанов не поднял взгляд и не прошептал одними губами: «Спасибо».  В груди Шейна потеплело.  Это был первый раз, когда они касались друг друга по-особенному, вкладывая смысл, поддержку и чувства, но далеко не последний, поскольку Холландер понял одно – слова это не их метод взаимодействия, Илья оттолкнул его, стоило ему попытаться поддержать его словами, зато принял, когда он протянул руку молча. Илья и сам пытался помочь не словами, а поступками, когда потащил Шейна на улицу, когда пытался отгородить его от звуков внешнего мира через наушники. Стало очевидно, что им проще сделать, чем сказать. Поэтому теперь Холландер показывал палец вверх после хорошо проведенной тренировки, на что Илья всегда смущенно, но счастливо улыбался и краснел щеками. Поэтому теперь сам Илья подкидывал Шейну в рюкзаки и дорожные сумки беруши, обязательно цветные, маски для сна и наушники. Поэтому Шейн взял немного денег из своих накоплений, чтобы отнести телефон Ильи в ремонт. Поэтому Илья после того, как получил первую зарплату, потратил львиную долю на лекарства от астмы для Дэвида. Поэтому Шейн нарисовал Розанову плакат, чтобы отметить его первый хет-трик в НХЛ, который теперь висел в их комнате на стене у кровати Ильи.  Свой первый хет-трик Розанов оформил в матче против Торонто в гостях. Наверное, поэтому Шейн так перевозбудился – он не любил «Кленовые листья» и был искренне рад, что «Кентавры» не просто размазали их по льду, но еще и сделали это перед болельщиками Торонто усилиями его друга. Три шайбы и одна голевая передача позволили Илье оторваться от ближайших преследователей в рейтинге новичков Лиги. В прошлом году Холландер взял приз как лучший новичок на церемонии закрытия сезона, и это был один из самых ужасных моментов в его жизни. Ему пришлось говорить чертову речь. Благо, СММ’щик в Монреале оказался хорошим парнем, которому, вероятно, стало просто жаль бедного заику, а потому он помог написать самую короткую речь в мире. И даже ее Шейн вымучивал минуты три. Было стыдно вспоминать об этом, а в последнее время все только об этом и говорили. Илья шел в ногу с ебанным Далласом Кентом из ебанного Торонто. Однако заброшенные три шайбы в ворота именно Кента и передача оторвали Илью от этого парня на четыре очка, что не могло не радовать. В прошлом году самого Шейна тоже преследовал игрок из Торонто – Трой Баррет, чуть менее мерзкий товарищ, но все еще мудак. Шейн обошел его с превеликим удовольствием и надеялся, что Илья надерет задницу Кенту.  Хет-трик Шейна случился через пять матчей после игры с «Листьями». «Кентавры» встретились с командой из Нью-Йорка, где играл самый крутой нападающий Лиги – Скотт Хантер. Но тот матч у него однозначно не задался. Шейн дважды отобрал у него шайбу, увел прямо из-под носа, и тот даже не попытался догнать Холландера на подходе к своим воротам. Вбрасывания и вовсе не шли. Все это не позволило до конца порадоваться собственному достижению. Казалось, будто ему так легко достались эти голы, всего лишь потому что у Скотта Хантера не задался день. Наверное, печальное лицо Холландера сподвигло Буда так спонтанно объявить о командном выходе в свет.  – Йоу, парни, давайте пошумим сегодня в нашем клубе? Кажется, у нас накопилось достаточно поводов, а? Наши новички рвут и мечут победы для нас. Мы идем на пятом месте дивизиона, и хуй Торонто нас оттуда сдвинет, когда такое вообще было, да?  – Да, кэп! Поддерживаю, – крикнул Дайкстра.  – Давайте оторвемся! – поддержали остальные нестройным хором.  Похоже, особого восторга не испытывали только Шейн и Райан Прайс. Заметив напряжение своего напарника по звену, Буд объявил, что желающие могут привести с собой вторые половинки. Шейн бросил взгляд на Райана и увидел, как плечи того немного расслабились. Похоже, его красивый бойфренд обладал удивительной силой влияния на этого огромного мужчину.  – Ты пойдешь? – пихнул его локтем Илья.  Шейн перестал пялиться на Прайса и вернулся к шнуровке кроссовок. Он уже принял душ и переоделся, осталось высушить волосы. На дворе декабрь, выходить с мокрой головой, все равно что стрелять себе в нее пулей из простуды.  – Опция от-отказ-за н-не к-к-кажется дос-ступ-пной.  Розанов хмыкнул. По приезде домой он вдруг открыл обе дверцы их платяного шкафа и принялся рассматривать одежду, которая висела со стороны Шейна.  – Ч-что ты делаешь?  – Надо тебя приодеть.  – З-зачем?  – Ты милый, и девчонки и так без ума от тебя. Но в клубы люди одеваются, знаешь. Прихорашиваются, – придирчиво разглядывая одну из рубашек Шейна, ответил Илья. Потом он посмотрел на смущенного друга. – Я же правильно говорю?  Шейн кивнул.  Илья пользовался популярностью у девушек. Они толпами приходили на матчи, рисовали ему плакаты, кстати, намного красивее, чем тот, что сделал Шейн, покупали его джерси, собирали маленькие подарки и дожидались его после игр на улице, чтобы взять автограф и пофлиртовать. Наверное. Шейн не подслушивал, потому что обычно в это время сам был сбит с толку вниманием, оказываемым другими девушками. Их было меньше, чем поклонниц Ильи, но они были… упорными? Шейн уже знал некоторых в лицо, так как встречал не один раз. Одна даже попыталась сунуть ему в руки бумажку с выведенным аккуратным девичьим почерком номером телефона. Однако в тот день было очень холодно, поэтому пальцы девушки задрожали, разжались и бумажка выпорхнула из ее рук. Шейн, как хороший мальчик, поднял и неловко вложил обратно со словами: «В-вы об-обронили». Илья появился из неоткуда, закинул руку Холландеру на плечу и, улыбнувшись своей хулиганской улыбкой, забрал записку обратно.  – Извини его, он очень устал. Тяжелый матч, все такое.  Девушка робко кивнула и, взглянув на Шейна из-под длинных светлых ресниц, сказала: – Меня зовут Кристи.  Шейн, не зная, куда деться от взгляда Кристи и прижавшегося тела Ильи, нелепо кивнул и пробормотал что-то про то, что ему пора.  Это было ужасно. Бумажку с номером Кристи он так и не развернул, чувствуя себя идиотом и мудаком одновременно. Илья издевался над ним за робость перед девушкой, но никому рассказывать об этом не стал. Если бы в раздевалке узнали, насколько на самом деле Шейн нелепый девственник, он бы умер от стыда. Вряд ли «Кентавры» стали бы смеяться по-злому, скорее так, дружески подкалывать. Но Шейну не хотелось такого внимания.  – Вот, – Илья преувеличенно торжественно вручил ему белую футболку и синюю рубашку с джинсами. – Было бы лучше без рубашки, но тогда ты не сможешь расслабиться, я тебя знаю.  И это было правдой. Шейну намного спокойнее, если его руки закрыты одеждой. И Илья это знал… откуда-то. Холландер никогда не рассказывал ему о своем комплексе рук, о том, что не любит излишне обнажающую одежду. Видимо, Илья подметил это просто из жизни. И тут сердце разрывалось, не зная, куда податься – то ли умилиться такому вниманию со стороны друга, то ли заругаться на себя, что так очевидно ведет себя как шизик.  – Т-ты н-надел б-б-белье д-для сви-свиданий?  Шейн не знает, зачем он об этом спросил. Он игнорирует это знание и свою очевидную глупость, помноженную на бестактность. Илья прерывает свое занятие – только что он игрался со снежинками, пока они ждали машину Прайса, любезно предложившего их подвезти – и смотрит на него так, как смотрят любые адекватные люди на человека, поинтересовавшегося, какой белье на них надето.  Шейн покраснел и закашлялся, молясь, чтобы Райан Прайс материализовался сию же секунду из воздуха.  Илья неловко засмеялся. Шейн заметил, как он смутился.  – Неа. Обычные черные боксеры для перепиха в туалете клуба.  Шейн дернулся от этих слов, его нога поехала, и он едва не растянулся на земле. Руки Ильи подхватили вовремя и помогли собрать ноги вместе.  – Холландер, ты уже выпил что ли?  Шейн не ответил, потому что Райан Прайс наконец-то припарковался напротив их дома. Они залезли на заднее сидение и тут же оказались схвачены в плен приятного сладковатого аромата чужого парфюма. Когда парень Прайса обернулся и протянул красивую тонкую ладонь с выкрашенными в синий цвет ногтями, Шейн открыл рот. Никогда до этого он не видел таких красивых мужчин и мужчин, которые бы… ну, красились? Веки этого восточного мужчины переливались синевато-фиолетовыми оттенками и, кажется, блестели. Его ресницы точно были накрашены синей тушью, а губы выглядели так, словно их только что очень долго и страстно целовали. Шейн уже видел, как эти двое могли целоваться, но почему-то казалось, что Райан все-таки слишком скромен, чтобы оставлять столь откровенные следы. – Я Фабиан, – мелодичным голосом произнес он.  Илья опомнился первым, хотя в начале тоже затупил, пялясь на Фабиана слишком долго и открыто, и пожал его ладонь. Шейн нахмурился. Он где-то слышал этот голос.  – Ф-фа-фабиан С-салах? Это т-ты п-п-поешь п-песни?  – О, – похоже, Фабиан смутился. Он опустил ладонь, которую Шейн так и не пожал, и бросил взгляд на Райана. – Ты слышал?  Холландер активно закивал. Он хотел уже полезть в карман, чтобы показать целый плей-лист из песен Фабиана, но потом решил, что это слишком глупо и нелепо.  – М-мне очень нравится т-твой го-голос. М-меня успокаивает, – подумав, как это могло звучать для Райана, он тут же замахал руками прямо перед лицом Фабиана, отчего тот немного отпрянул. – Н-не в п-плохом смысле, п-п-просто… – Все хорошо. Я понимаю, – кивнул Райан. Он не выглядел злым или недовольным тем, что новичок его команды якобы пытался флиртовать с его парнем. Скорее он был… гордым? Наверное, так.  – Мне очень приятно…?  – Ш-шейн.  – Шейн. Я правда не ожидал, что кто-то из хоккеистов слушает такую музыку. Без обид, – Фабиан кинул извиняющийся взгляд на Илью, который почему-то выглядел достаточно загруженно, хотя еще пару минут назад смеялся над Шейном в своей привычной манере.  – Никаких обид. Я бы тоже хотел послушать твою музыку. Было бы неплохо, если бы кто-то со мной поделился этим.  Последнее прозвучало несколько язвительно, словно Илья всерьез обиделся на Шейна за то, что тот… не показал ему нравившуюся музыку?  – А мы можем тронуться? – неловко поинтересовался Райан. Все согласно кивнули.  Илья отвернулся и всю дорогу до клуба смотрел в окно. Демонстративно.  Внутри оказалось слишком темно, шумно, душно и тесно. Шейн бывал в клубах до этого всего пару раз, еще в Монреале, и ни один раз ему не пришелся по душе. Он не был создан для таких заведений. Туда приходили, чтобы потанцевать, найти кого-то для приятного и легкого времяпрепровождения и выпить кислых или сладких коктейлей. Компания «Кентавров» была очень большой, почти в два раза больше, чем численный состав команды из-за вторых половинок. Многих Шейн уже видел, так как они собирались несколько раз таким же составом. Жены и девушки старших товарищей, похоже, находили его милым как ребенка, потому что почти сразу запротестовали, когда Буд заказал много пива.  – Он не наш сын, Кэсси, – закатил глаза капитан.  – Каждый из них твой ребенок, Зейн.  – О Господи… – Хочешь коктейль вместо пива? Можно попросить безалкогольный, – Фабиан наклонился к нему. Шейн вздрогнул и смущенно кивнул. Ему не нравился вкус ни пива, ни водки, ни джина.  Фабиан сказал что-то Райану, тот дополнил заказ официанту. Через какое-то время все, уже прилично выпившие, пошли танцевать. Илья тоже ушел. Он не сказал Шейну ни слова с поездки в машине Прайса и большую часть вечера играл в гляделки с девушками за соседним столиком. Когда Шейн увидел его с одной из них в обнимку на танцполе, он даже не удивился. Ну и ладно. Они пришли сюда отметить победную серию, успехи новичков, Илья был главным новичком, поэтому имел полное право расслабиться и провести хорошо время с тем, с кем хотел. Он не обязан сидеть подле своего скучного друга-заики и сторожить его покой.  Шейн перестал смотреть, когда заметил, как рука девушки скользнула вниз по телу Розанова. Его замутило. Он слышал все эти истории про клубные туалеты, про комнаты наверху, но… при всех? Посреди толпы?  Он отвернулся и обратил внимание на Фабиана и Райана. Они тоже танцевали, тоже прижимались друг к другу, но при этом не выглядели развратно, скорее даже нежно. Тонкие руки Фабиана обернулись вокруг мощной шеи Прайса, пальцы одной руки ласково запутались в ярко рыжую шевелюру. Огромные руки Райана держали чужую талию, а его глаза с восхищением смотрели в глаза напротив. Их бедра покачивались в такт музыке. Кажется, Фабиан подпевал, что вызывало довольную улыбку на лице хоккеиста. Шейн залюбовался, и он не знал, почему его привлекала именно это пара. В команде были и другие парни, кто пришел со своими родственными душами, но на них Холландер не смотрел с таким интересом. Значит, дело не в Связи. Дело в том, что Райан и Фабиан – мужчины?  Шейн вздохнул и опустил глаза в свой коктейль, а потом и на свой безымянный палец правой руки. На нем кольцо, а под ним темная тонкая метка. Его родственная душа… наверное, будет разочарована. Он не был веселым, легким на подъем, любил сидеть дома, если это не было связано с хоккеем, слушал лиричную музыку, быстро перегружался звуками и яркими картинками, предпочитал молчать, а если решался заговорить, то требовал от своих собеседников уйму времени, чтобы закончить мысль. А как он одевался? Большая часть людей, которых он знал, были спортсменами, и при этом одевались намного более изысканно по случаю, а Шейна раздражало все, что не было футболками, толстовками и спортивными штанами. Он едва мог провести больше трех часов в джинсах, потому как после этого начинал чувствовать, как они давят ему на живот, как липнут к ногам. Шейн вздохнул. Он хотел домой. С него достаточно.  Он вызвал такси с пассажиром, сказал Буду, что уходит и вышел на свежий воздух. Он думал о том, чтобы предупредить Илью, но потом решил, что это слишком странно. Парни так не делают. Илья не его отец и не старший брат, чтобы беспокоиться о том, где он. К тому же Розанов явно занят чужим языком в своем рту.  Дома его встретил папа.  – Хей, как повеселились? А где Илья?  – Остался т-там. Я устал.  Дэвид обнял его и похлопал по плечу.  – Пахнет клубом. Скинь в стирку вещи.  Шейн послушно кивнул и поднялся наверх, чтобы принять душ и переодеться в удобную пижаму. Он ожидал, что Илья вернется только утром. Но, когда вышел из ванной, тот уже валялся на кровати в одних трусах. Действительно, черных. Обычных.  – Какого черта ты мне не сказал, что уходишь? И где, блять, твой телефон?  Илья звучал уставше и недовольно. Шейн даже замер в дверях с полотенцем в руках, которым до этого вытирал волосы.  – Я н-не з-знал, ч-что мне н-ну-нужно б-было те-тебя пр-пр… пр-редупредить, – он подошел к кровати, где лежал телефон. О. Пять пропущенных от Ильи.  – Естественно, тебе нужно было это сделать! Мы приехали вместе, значит, должны либо уехать вместе, либо хотя бы предупредить друг друга!  – И-извини, – Шейн правда не знал об этом правиле.  Илья ничего не ответил, только забрался под одеяло и свернулся под ним калачиком. Шейн тоже лег и погасил свет.  Он почти заснул, когда раздался голос. Тихий и напряженный.  – Ты бы хотел дождаться свою родственную душу?  Шейн вздрогнул и повернул голову к Илье. Тот смотрел в потолок.  – Я н-не п-по-понял.  – Ты ни с кем не встречаешься, не танцуешь, не флиртуешь с фанатками, не перезваниваешь на их номера в записках. Ты… бережешь себя для того человека?  О. Шейн об этом думал. Большую часть жизни он думал, что это действительно странно – растрачивать себя, заводить отношения с человеком без Связи, вроде как бессмысленно, да? К тому же еще и больно. Но потом в Монреале он познакомился с Эриком Беннетом, вратарем команды, который больше десяти лет был женат на своей родственной душе, однако это не уберегло их от развода. Сама мысль, что соулмейты могут расстаться, уже была достаточно революционной, а то, что после этого жизнь продолжается и любовь вновь может появиться в ней, и вовсе повергло даже не в шок, а в экзистенциальный кризис. Шейн много думал об этом и понял, что сам держался за свою Связь, потому что считал, что только так может гарантировать себе что-то, что кто-то им заинтересуется, кто-то его полюбит. Очень эгоистично. Очень потребительски.  – Н-нет. П-просто я так-к-кой.  – Тогда я могу познакомить тебя с Ширли? Я общаюсь с одной девушкой и ее подруга… – М-мне н-не нравятся д-де-девушки.  Повисла пауза.  – Ладно.  – Л-ладно?  – Ладно.  Больше они не говорили и к этому разговору не возвращались. Шейн боялся, что что-то изменится в их отношениях, но нет. Илья не начал его сторониться, избегать зрительных контактов и прикосновений. Рождество они праздновали дважды. В конце декабря приготовили много вкусной еды, засиделись допоздна, а утром открыли подарки. Дэвиду они подарили самый крутой очиститель воздуха, который только смогли найти, заплатив пополам. Было так приятно осознавать, что Илья заботился о Дэвиде как о собственном отце, поэтому даже слушать не захотел вялые пререкания Холландера, вроде «я сам заплачу». А Дэвид подарил им приставку, не новую модель, конечно же, но все равно хорошую. Шейн не сдержал слез, представляя, как папа выкраивал деньги с каждой зарплаты на протяжении многих месяцев. Илья любезно подал ему сухую салфетку и не стал смеяться над этим. Наоборот – Шейн почувствовал его руку на своей спине, без поглаживаний, просто прикосновение, приносящее тепло. Сам Шейн неловко сунул другу в руки маленькую коробочку из ювелирного магазина, в ней тонкая золотая цепочка взамен той, что порвалась не так давно, из-за чего Илья не мог носить свой крестик.  – Холландер… – теперь уже Шейн подавал салфетку и не смеялся над чужим покрасневшим носом. Дэвид умильно наблюдал за ними.  – О, – произнес Шейн, когда достал из подарочного пакета два билета на концерт Фабиана Салаха в Оттаве в марте. – Они уже в п-продаже? – Нет. Я… возможно, немного заебал Райана и его парня. Это вроде как эксклюзив. Ни у кого пока нет.  Ого. Вау.  – Ч-что т-ты сделал?  Илья отвел взгляд и почесал затылок.  – Возможно, я… как это? Присел им обоим на уши и заставил напечатать билеты на пару месяцев раньше? Дэвид захихикал. Розанов покраснел. – С-спасибо, – скромно улыбнулся он, а Илья шагнул вперед и обнял его.  Папа сделал фотографию и месяцем позже поставил ее в рамке на край рабочего стола в их комнате.  Православное Рождество они праздновали в отеле в Тампе, так как были на выезде. Шейн нашел ресторан русской кухни, заказал доставку и попросил Шуинара поменяться с ним номерами.  – О! Черный хлеб! Какая вкуснотища, так давно его не ел, – Илья поднес маленький кусочек обугленной булки к носу и вдохнул с таким наслаждением, что Шейн устыдился. Он ведь почти выкинул этот черный кусок теста, решив, что им сплавили что-то испорченное.  Илья намазал свеклу с чесноком и майонезом на этот кусок и откусил, прикрыв глаза от удовольствия. Шейн запил свое смущение компотом. Когда они опустошили все одноразовые тары, наевшись до отвала, Илья раскинулся на кровати звездой. Шейн прибрал мусор, протер столик, поставил его на место и хотел уже лечь на соседнюю кровать, но Розанов цапнул его за руку и потянул к себе. Нависнув над ним, Шейн заглянул в светлые глаза с беспокойством.  – Обними меня.  Холландер замер с наверняка глупейшим выражением лица. Они никогда не просили друг друга об этом. Даже когда случались особенно плохие дни, все, что они позволяли себе, это легкое похлопывание по плечу и недолгое теплое прикосновение к пояснице. Объятия оставались на льду после заброшенных шайб, красивых передач и заслуженных побед. Никогда они не случались вот так – в гостиничных номерах, на одной кровати. И это странно, ладно? Они друзья, товарищи по команде и соседи, но… разве этого достаточно, чтобы обниматься лежа на кровати? А как это будет выглядеть? Шейн должен будет лечь к Илье лицом, уткнуться носом ему в шею? Или повернуться спиной и позволить прижаться к себе сзади? Или самому обхватить Илью?  Илья отодвинулся к противоположному краю. Шейн молча лег, хотя не был уверен, что это не странно. Скорее наоборот – точно знал, что это именно так. Он устроился так, что дышал Илье в кадык, лежал так близко, что мог провести по этому выступу на горле кончиком своего носа. От Ильи пахло отельным гелем для душа и немного чесноком. Шейн не заметил, как придвинулся ближе, как хватка Ильи стала сильнее, а одна рука спустилась к талии. Розанов взъерошил носом волосы на затылке Шейна. Тот робко хмыкнул.  Они лежали в тишине какое-то время. За окном оранжево-малиновый закат и зеленые пальмы. В России наверняка сугробы, синее хмурое небо и минус двадцать по Цельсию. Православное Рождество.  – У моей мамы сегодня день рождения. Ей исполнилось бы сорок лет.  Холландер перестал дышать и думать об огромных снежинках, которые, вероятно, падали сейчас в Москве, на Родине Ильи, пока они праздновали его Рождество среди пальм и бассейнов. Он приподнялся на одном локте, чтобы увидеть прозрачные слезы в уголках светлых глаз. Одна из них покатилась по щеке. Шейн стер ее ласковым поглаживанием.  – М-мне оч-чень ж… ж-жаль, ч-что она ушла.  – Мне тоже. Иногда… обычно, в праздники, я особенно сильно скучаю по ней. Вспоминаю ее красивое лицо. Ее маленькие руки. Ее голос. Она была такой красавицей, – Илья смотрел в потолок и плакал, улыбаясь. Шейн смотрел на него сверху и гладил пальцем по щеке, чувствуя тепло от чужого тела.  – Я з-знаю. Я в-виж-жу, что она б-бы-была кр… красавицей.  Илья перевел взгляд на него, из-за чего еще несколько слезинок скатилось по щеке. Шейн наклонился, чтобы сосредоточиться на них – стереть их – а вместо этого застыл и позволил соленым дорожкам щипать белую кожу Розанова, потому что тот приподнялся и коснулся губ Шейна своими, мокрыми и солеными на вкус.  Это был даже не поцелуй, а мягкое «привет», переданное губами без слов. Илья не сминал его губы, не давил на них, не скользил языком, не пытался проникнуть внутрь. Он просто потрогал Шейна так, как никогда до этого. Иначе. Как они не делали ни разу.  Шейн моргнул, чтобы сфокусироваться на человеке, лежащем почти что под ним. Илья смотрел на него таким уставшим взглядом, а весь его вид был таким трогательным, что Шейн сам хотел расплакаться. Он прислушался к себе, чтобы понять, была ли внутри злость или, может, негодование? Потерянность? Обида? Чувство неправильности происходящего?  Ничего. Только тепло и нежность. И красота. Илья был таким красивым сейчас, когда распахивал душу, когда не храбрился, не расправлял нарочито вальяжно плечи, не ухмылялся и не пытался много думать обо всем: о новом слове, которое услышал в раздевалке, о том, что нужно не забыть смазать дверцу шкафа, чтобы не скрипела, или решить, как обмануть вратаря Монреаля с самым лучшим коэффициентом отраженных бросков. Сейчас его лицо было расслабленно, а потому приняло почти детский вид с покрасневшими щеками и губами.  Шейн наклонился вперед и повторил движение Ильи. Легко. Едва ощутимо. По-другому он и не умел. Его никто никогда не целовал до этого момента.  Илья смотрел на него какое-то время после, разглядывал его лицо, искал что-то в глазах. А потом улыбнулся, так мило и застенчиво, что Шейн не мог не ответить тем же. Когда Розанов подтянулся на руках и перенес тяжесть тела на Шейна, тот оказался распластанным на спине. Теперь уже Илья нависал над ним, ласково улыбаясь. А после так же нежно целуя его.  Первый поцелуй. Вот какой он, получается. Такой приятный, такой покалывающий, такой, с давлением, с искоркой и влажным звуком.  Шейн не знал, что делать, однако инстинкт подсказывал поднять руку и провести ею по широкой крепкой спине, дойти до кудрей и зарыться в них пальцами, сжать от переполняющих грудь чувств.  – Шейн… – выдохнул Илья, привалившись лбом к плечу Холландера. Тот не убрал руку, а продолжил массировать кожу головы. И позволил себе еще одну вольность, которую никогда не думал, что позволит, – мазнул губами по виску Илья, оставляя там мокрый след их смешанной слюны.  Илья задышал быстро и резко. Поцеловал еще. Шейн ответил. Неуклюже, неумело, как мог, зато искренне и старательно.  До того, как заснуть, они не говорили, только подарили друг другу еще парочку поцелуев.  Утром тоже не случилось никакого смущающего разговора. И это никого из них не удивило, наверное. Все-таки словами через рот – не их формат. Поэтому Шейн решил, что вчерашний вечер и ночь в обнимку в одной кровати – это помутнее, у каждого по своей причине: у Ильи от внезапно накатившей тоски по матери, человеческому теплу и ласке, у Шейна от предвкушения испытать нечто столь прекрасное как первый поцелуй. И если для Шейна это только любопытство, то причина, по которой он едва не плачет, когда ему кажется, будто Илья отстранился и специально не обращает на него внимание в столовой и потом в аэропорту, ему не известно. Почему он чувствует себя спокойно и хорошо, когда Илья как обычно садится рядом в самолете и протягивает наушник, чтобы они могли вместе посмотреть фильм, загадкой не является. Просто Шейн привык к этому, это его рутина – быть рядом с Розановым на льду и вне его. Может, только ощущение тяжести от привалившейся головы друга к собственному плечу и приятной щекотки от кудрей у кожи лица, это в новинку. По возвращении домой они поужинали вместе с папой и поднялись наверх после того, как Шейн вымыл посуду, а Илья вытер все тарелки и кружки, чтобы сложить их в шкафчик, приняли душ, и вот пришло время укладываться. Шейн не мог объяснить себе, почему волновался, почему ждал, что вот-вот что-то произойдет. Он прошел мимо Ильи, что сидел на своей кровати, чтобы взять с их общего стола зарядку для телефона, а на обратном пути оказался пойманным за руку. Прямо как в отеле прошлым вечером.  Шейн остановился и взглянул в голубые глаза. Илья смотрел на него снизу вверх, переплетая их пальцы и сжимая ладонь Шейна своей. Они снова молча целовались. Снова вместе уснули. И едва не проспали тренировку, потому что телефон-то Шейн так и не зарядил.  Следующим вечером все повторилось. Уже через неделю все это – вечерние поцелуи и сон в обнимку на одной кровати – казалось само собой разумеющимся, поэтому мысль о том, чтобы лечь на разных кроватях, больше не возникала. Они целовались, держались за руки, обнимались в постели, спали вместе и все еще оставались друзьями, играли в приставку, подаренную папой на Рождество, переодевались наперегонки перед тренировкой, с особым азартом играли друг против друга во время двусторонки, смеялись над подколами от Шуинара над Дайкстрой, ходили на гриль-вечеринки Буда и с большим удовольствием уминали все мясо, которое только мог им предложить гостеприимный капитан.  – Осторожно, Роз, это очень острый соус, – сказал Эван с лицом знающего человека.  Шейн подавил смешок, когда заметил, что Илья совсем не воспринял предостережение старшего товарища, и засунул в рот сразу два ребрышка. Он знал, что через полторы минуты Розанов будет задыхаться от жжения и желания упасть головой в сугроб, чтобы хоть как-то избавиться от ощущения огня внутри, поэтому поднялся со своего места заранее и налил в одноразовый стаканчик молока, заботливо принесенного Кэсси, супругой Будрама. Она-то не первый год знала балбесов-хоккеистов из команды ее мужа, поэтому подготовилась.  Когда Розанов стал кашлять и хватать ртом воздух, а вся команда ухохатывалась до слез над новичком, Шейн вложил в ладонь стаканчик с молоком. Илья тут же залпом выпил все. Шейн подал и салфетку.  – Холли! Ну ты даешь, такой кайф обломал, – фыркнул Буд и всплеснул руками.  – Зейн! – шлепнула его по плечу Кэсси.  Все засмеялись. Илья взял Шейна за руку и благодарственно сжал его пальцы. Холландер улыбнулся и сел рядом, прижимаясь своим боком к боку Розанова.  В марте они вместе пошли на концерт Фабиана. Шейн оделся просто, чтобы хорошо провести время, ему нужно было чувствовать себя максимально комфортно. Илья же нарядился в черную атласную рубашку, уложил волосы назад и брызнулся парфюмом, который привез с собой из России и который использовал только по случаю выхода. Шейну нравился аромат свежести и кислинки, его хотелось вдыхать и вдыхать.  Фабиан появился на сцене в образе эльфа или, может, какого-то другого магического существа, Шейн не уверен. Он уверен только в том, что Фабиан был определенно красив с этим макияж, блестящей на свету кожей и крыльями за спиной. А когда он начал играть на скрипке, по спине и вовсе побежали мурашки. Наверное, Шейн открыл рот, наслаждаясь живой музыкой, чистым вокалом и происходящим на сцене, поэтому Илье пришлось несильно дернуть его, зацепившись своим мизинцем за его. Холландер опустил глаза, чтобы увидеть, как их пальцы держались вместе в тусклом свете ламп, а потом поднял их и наткнулся на взгляд Ильи, обращенный к нему. Он смотрел как-то странно, точно иначе, не так, как обычно. Шейн не смог разобрать ни одной эмоции в этом взгляде, поэтому неловко отвернулся к сцене.  Домой они вернулись поздно. Публика была в таком восторге, что не захотела отпускать Фабиана, пока он не исполнил еще две композиции на бис. Они вошли в дом, погруженный в темноту и тишину. Папа уже спал. В их спальне горела настольная лампа, которую наверняка забыл выключить Илья. Шейн подошел к столу, чтобы нажать на кнопку, но не успел, так как чужие руки поймали его в свои объятия. Он улыбнулся и развернулся, чтобы спросить, понравился ли Илье концерт. Однако его губы оказались заняты отнюдь не словами.  Илья целовал его более напористо, чем всякий раз до этого. Он гладил его по щеке одной рукой, а второй трогал его живот и ребра под футболкой. Шейн дрожал и ерзал под этими прохладными прикосновениями, но не убегал, не выставлял руку, не просил остановиться, а напротив – подавался на встречу, игриво тянул за золотистые волосы.  – Я хочу кое-что сделать сегодня, – прошептал Розанов, целуя шею Шейна.  – Ч-ч-что? – речь Шейна и так была плоха, а в такие моменты, когда мозг и вовсе переставал думать, все становилось еще хуже. Он не мог произнести и двух слогов, отчего переживал еще сильнее, так как его заикание очевидно портило момент.  Илья не ответил, только лизнул его нижнюю губу, опустив руку вниз и сжав бедро. Шейн запаниковал. – Я-я н-н-не ум-умею… я н-ни-ник-к-когда… – Ш-ш, я знаю. Поэтому я хочу показать. Если ты разрешишь? – Илья взглянул на него из-под длинных пушистых ресниц, которые, вероятно, сводили Шейна с ума. Иначе не объяснить, почему он кивнул. – Хорошо. Тогда иди в душ. Потом я. А потом… потом я покажу.  Холландер снова кивнул и сделал так, как было велено. Уже выйдя из душа, он покраснел так сильно, что тепло разлилось и по шее. Он держал в руке свою пижаму, которую ему купил Илья, когда они ходили по торговому центру в поисках подарка для Дэвида. Шейн увидел эту плюшевую синюю пижаму, и она показалась ему такой мягкой и приятной на ощупь, что он не сдержался и потрогал ее. Он не собирался ее покупать, потому что ему было немного стыдно. Парни же не носят такие пижамы? Многие парни вообще не спят в пижамах, только в белье или шортах. Но Шейну было важно спать именно в пижамах, поэтому… он отступил, и они продолжили поиски. После они зашли в фудкорт, чтобы перекусить. Розанов оставил друга караулить столик, а сам пошел за заказом. Только вот вернулся он не с одним подносом, а еще и с крафтовым пакетом из магазина ночной одежды. Илья молча поставил пакет на диванчик Шейна, расставил тарелки на столе и приступил к еде. Тогда Холландер подумал, что умрет то ли от смущения, то ли от радости. Сейчас ответ был более однозначным. Он чувствовал себя неловко. Такой наряд явно не подходил для… того, что собирался делать Илья. Совсем не… ну, не сексуально, да? Пижама была синей, плюшевой и с изображением земного шара на груди. Господи. Какой позор.  Шейн запыхтел, надевая кофту. Не мог же он выйти в одних трусах. Но… он мог бы переодеться, пока Илья будет в душе. Да. Точно. Да. Хорошая идея. Он переоденется.  В комнате Илья лежал на своей кровати и смотрел в потолок. Стоило Шейну зайти, он подорвался с места и, проходя мимо, чмокнул в щеку. – Не смей переодеваться, – шепнул он и смылся.  Шейн покраснел еще пуще. Он жил с экстрасенсом?! Пф, ничерта он не позволит смеяться над собой, ясно? Да. Поэтому он переоденется. Сейчас же.  Встав перед зеркалом на дверце шкафа, он осматривал себя в другой пижаме, обычной, серого цвета, брюки и кофта с рукавами. Вторая в его рейтинге пижам после той плюшевой. Да блять! Почему он в ней похож на моль?  Шейн снял и эту. На какое-то время он решил остаться так – в черном белье и все. Благо, помутнение быстро прошло. Он надел обратно плюшевую и сел на кровать за секунду до того, как Илья вернулся.  Илья подошел. Погладил по щеке, глядя вот так, сверху вниз. Потом протянул руку и поднял Шейна, чтобы поцеловать в губы. Они легли на кровать и какое-то время целовались. Снова иначе, не так, как раньше, а напористо и страстно. С языком и… ну, слюнями?  – Илья… – выдохнул он, когда Розанов спустился ниже и задрал его пижаму в шее.  Удивительно, как легко было произнести это имя в любой момент, без единой запинки.  Это было приятное тепло, обернутое вокруг его плоти. И это был Илья. Шейн нетерпеливо ерзал, хотя сам не знал, чего этим добивался – чтобы эта сладостная пытка поскорее закончилась или чтобы никогда не кончалась.  – Тебе хорошо? – спросил Илья, на секунду освободив рот, а после чмокнул Шейна в… Господи, он умрет от смущения прямо на этой кровати со спущенными до лодыжек штанами из плюша.  – Я с-се-сейч-час ум-умру.  Розанов засмеялся и снова вернулся к своем занятию. Шейну пришлось прикусить собственные пальцы, чтобы не закричать, когда ощущения стали невыносимо приятными. Казалось, все закончилось слишком быстро, и вроде как это было не круто, поэтому Холландер попытался спрятать лицо в подушке, чтобы не видеть, как Илья смеется над ним.  – Эй, ты чего? – Илья силой развернул его и обеспокоено заглянул в глаза. Шейн зажевал губу, и Илья наклонился, чтобы поцеловать его, но потом отстранился. – Эм, тебе неприятно?  Шейн помотал головой.  – П-п-просто я… с-сли-лиш-шком б-бы-быстро…  – Пф, нашел из-за чего переживать. Все хорошо, Шейн. Я рад, что смог сделать тебе приятно, понимаешь? И это был твой первый раз, поэтому все тем более нормально. Окей?  – Ок-кей. Илья улыбнулся и хотел отстраниться, но Шейн потянул его на себя, чтобы поцеловать, а потом неловко засунуть руку в его шорты. Шейн старался быть нежным, водить рукой не небрежно, а с трепетом, старался сделать Илье хорошо, но, может, делал что-то не то? Илья как-то слишком болезненно поскуливал ему в плечо.  – Не останавливайся, пожалуйста…  Шейн подчинился и поцеловал Илью в щеку, висок, волосы, куда только мог дотянуться из такого положения. Через несколько минут постельное белье было окончательно испорчено. Илья придавил его весом своего тело, рассеянно чмокнул Шейна куда-то в челюсть и довольно засопел.  – М-мне х-холодно. Н-не м-мог б-бы ты…?  – Извини, – через мгновение плюшевые штаны Шейна были надеты обратно. – Давай переляжем на твою кровать. Постельное поменяем завтра.  Шейн кивнул. Хотя кровать Ильи и была больше, он не смог бы заставить себя сейчас проходить квест с пододеяльником. Все, на что он был способен, это вытереть руки влажной салфеткой и прижаться щекой к теплой груди Розанова.  В апреле они вышли в плей-офф с последнего места, однако сам факт уже бесконечно радовал. Соперником «Кентавров» стала команда из Северной Каролины, не самая приятная в игре, так как игроки придерживаются преимущественно силовой игры, поэтому при подготовке к этим встречам на тренировках парни особенное внимание уделяли этому аспекту. В регулярном чемпионате с «Ураганами» «Кентавры» сыграли четыре раза, выиграв два из них. Конечно, плей-офф нельзя сравнивать с регуляркой, но Шейн позволял себе немного думать об этом, чтобы успокоиться перед выходом на лед. Начинали серию в гостях, и он так и не решил – хорошо это или нет. В любом случае, первые два периода «Кентавры» провели скверно. Удивительно, как при настолько активной силовой борьбе «Ураганы» избегали удалений. Зато Дайкстра и Прайс схлопотали по две минуты с разницей в несколько секунд, из-за чего тройкам пришлось ложиться под шайбы, защищая вратаря. К началу третьего они пропустили всего две, поэтому шансы на спасение оставались. Буд забросил за три минуты до конца. Илья и Шейн вышли в большинстве, которое им мастерки организовал все тот же Прайс, отличившийся до этого во втором периоде, и красиво распасовали, да еще и так удачно, что шайба прошла под щитками незаметно для вратаря Каролины.  – Сделайте мне то же самое, что сделали только что, – сказал Вибе, глядя на Шейна и Илью попеременно за долю секунды до свистка.  Свисток. Они снова вышли в одной связке. Холландер в центре, Илья справа, по другую сторону капитан. Шейн выиграл вбрасывание. Илья подхватил, отдал Буду, перепасовка. В игру вступил Райан, закрыв собой одного из самых активных игроков «Ураганов», Люка Катика. Илья получил шайбу на крюк, диагональная передача, клюшка Шейна, ложный замах, передача назад для Ильи. Бам! Дубль Розанова и первая победа на старте плей-офф. В Америке им предстоял еще один матч прежде, чем они смогут вернуться домой, в Оттаву, поэтому вечера команда проводила в отеле. Шейн и Илья как раз закончили болтать с Дэвидом по видеосвязи, когда Розанов опустился к бедрам Шейна с поцелуями. Тот захохотал так громко, что наверняка было слышно через два номера.  – Щ-щек-котно!  Плей-офф только начался, а у Ильи уже была приличная щетина, которой он любил тереться о ляшки Шейна, вызывая грудной смех и шутливые пихания на кровати. Розанов хитро улыбнулся, стоило Шейну схватиться за его голые плечи и подтянуть к своему лицу, чтобы крепко поцеловать.  – Т-ты с-сегодня… – Шейн помялся, опустил глаза и почувствовал, как заалели его щеки. Он был так смущен, что едва мог дышать. Илья, конечно же, не позволил ему долго теряться в водовороте не самых приятных ощущений, поэтому взял его подбородок и заставил посмотреть на себя. Светлые брови были приподняты в немом вопросе. Холландер вдохнул, потом выдохнул и постарался произнести слово так, чтобы его можно было хотя бы отдаленно понять. Хотя бы предположить, что именно вылетело из его сдавленного горла. – М-молокд-де-ец, – кое-как выговорил Шейн русское слово и замер, наблюдая за тем, как сказанное прогружается в голове Розанова.  – Что?  – Б-блять, п-п-прости, я п-п-подум-мал, ч-что т-тебе б-бу-будет п-п-приятн-о, я н-не хо-хотел ко-ковер-рк-кать, я… – Ш-ш, Шейн, все хорошо, – Илья сел. Шейн последовал за ним. – Ты выучил русское слово для меня? – Холландер пристыженно кивнул. Илья издал какой-то сложный звук прежде, чем поцеловать его. – Спасибо. Мне очень приятно.  «Кентавры» дошли до шестого матча и проиграли в основное время, тем самым вылетев из плей-офф. Вибе сказал не расстраиваться, сказал, что для новой команды, в которой изменился и состав, и руководство, это хороший результат.  – Следующий сезон будет нашим, парни.  Все захлопали. Очень хотелось верить. Шейн не мог сказать, что был прям так уж сильно расстроен, скорее огорчен из-за собственных упущенных моментов, реализуй он их, может, и итог был бы иным. Илья на это только фыркнул и сказал не забивать голову этой ерундой. Через два месяца на церемонии награждения, он взял награду за лучшего новичка, так как обогнал Кента на семь очков по итогам регулярного чемпионата, а потом улетел домой, в Москву. И это было ожидаемо, Илье не нужно было торчать в Канаде, тем более в таком скучном городке как Оттава, когда у него была семья и друзья, которых хотелось повидать. Но чего Шейн точно не ожидал, так это полнейшего игнорирования на протяжении всего лета. Илья не написал ни по прилете, хотя Шейн просил, не через пару дней. Он и не ответил ни на одно из трех скромных сообщений, которые Холландер отправил ему. Шейн даже не на шутку забеспокоился, могло ведь случиться что-то страшное, да? Но в новостях ничего не писали, что в целом было логично, ведь Илья пока еще не обладал таким уж уровнем медийности. Когда Холландер залез в инстаграмм, чтобы порыться в аккаунтах друзей Розанова, он понял, что ничего ужасного не произошло. Вот Илья на общей фотографии с огромной компанией молодых парней и девушек посреди клуба, а вот он стоит в обнимку с кудрявой красоткой и держит в одной руке ее талию, в другой – шампур с шашлыком. Вот они оба в купальных костюмах посреди речки. Вот даже какое-то видео, из которого ясно одно – Илья чудесно проводит лето, абсолютно наплевав на Шейна Холландера, его беспокойство и его… чувства.  Шейн почувствовал себя так жалко, что даже на секунду подумывал утопиться в каком-нибудь озере неподалеку. Он-то себе нафантазировал не весть что! Он всерьез рассчитывал, что то, что происходило между ним и Ильей за закрытыми дверьми спальни и номеров отелей, значило больше, чем какое-то идиотское развлечение? Странная, бесконечно жестокая игра, которую Розанов вел забавы ради, наверняка внутри потешаясь над доверчивым мальчиком заикой, пока в России его ждала красавица, родственная душа?  Шейн провалялся в кровати два дня, бесцельно глядя в потолок или стену и гоняя по кругу одни и те же самоуничижительные мысли, пока папа едва ли не силой не выволок его из дома, чтобы прогуляться по вниз по улице. Они не говорили, просто шли молча и дышали свежим воздухом. Греясь на солнышке и наслаждаясь летним ветерком, мысль утопиться уже не казалась такой уж актуальной. Шейн усмехнулся сам себе и решил, что ему просто нужно чем-то заняться – вернуться к пробежкам, может, купить велосипед и ездить на нем по городу, читать книги, вспомнить про не собранные ни разу пазлы, покрасить забор в конце концов. Да, дел полно, поэтому нахуй Розанова и нахуй уныние.  Так и прошло лето, изредка прерываемое посиделками с членами команды – Буд пару раз устраивал вечера у костра, куда даже пригласили Дэвида, Дайкстра звал покататься на лодках, с Шуинаром они несколько вечеров к ряду играли в бадминтон, про что вскоре прознали все остальные и в итоге на заднем дворе Ника происходил самый настоящий чемпионат – даже Вибе пришел, чтобы надрать им всем задницы. Когда Холландер всерьез задумался о покупке велосипеда, он нашел в интернете подержанный, в хорошем состоянии за неплохую цену. Продавцом выступал молодой парень, ровесник Шейна, который распродавал ненужные вещи, потому как готовил дом к пополнению. Хейден Пайк, так звали этого парня, оказался таким болтливым, что незаметно утянул Шейна в беседу, которая, пускай и была для него слишком наполненной, все же ощущалась как нечто приятное. Хейден был музыкантом, учился в Академии искусств игре на духовых инструментах, сам выучился скрипке и гитаре. Шейн дал ему контакты Фабиана Салаха, и, похоже, так зарекомендовал себя в качестве хорошего человека, с которым можно дружить. И это стало самым большим открытием лета – его дружба с Хейденом, Джеки и Артуром Пайками. Артур пока еще жил в животе Джеки, но она ответственно заявляла, что Шейн – его любимчик, потому как всякий раз, как он клал свою руку ей на живот, мальчик успокаивался. Будни молодой семьи были расписаны – утром и днем Хейден работал официантом в небольшом ресторанчике своей семьи, а вечером работал с Фабианом. Кажется, они почти создали группу. Шейн взял за привычку освобождаться от собственных дел, заходить за Джеки и вместе с ней приезжать на студию к Фабиану, чтобы понаблюдать за репетициями и попить чай с вкусными плюшками, которые любезно пек Райан Прайс. Это были замечательные дни. Шейн вдруг осознал, что по-настоящему наслаждался каждым из них несмотря на все еще тоскующее по Илье сердце. Порой, когда он уже выключал свет в комнате и ложился на свою кровать, его одолевало чувство одиночества и пустоты, на глаза наворачивались слезы, и тогда приходило осознание, как мало нужно было Шейну, чтобы влюбиться. Никакой Связи, как у Фабиана и Райана или у Джеки с Хейденом. Только немного хорошего отношения, и он поплыл. Какая жалость.  Илья приехал в конце августа, как раз к началу предсезонной подготовки. Шейн не поехал его встречать из аэропорта, вместо этого он предложил ребятам поужинать где-нибудь. Хейден сразу же предложил ресторан своих родителей, где и сам трудился. Фабиан и даже Райан охотно согласились. Неделя выдалась неожиданно загруженной у всех, поэтому было приятно теплый пятничный вечер провести в хорошей компании. Они много смеялись, шутили, болтали, вкусное ели и пили хорошее вино. Когда после закрытия к их столику присоединились мистер и миссис Пайк старшие, вечер и вовсе заиграл новыми красками. Шейн не мог оторвать глаз от Мэрил и Джонатана. От их любви. После взгляда на них становилось понятно, как Хейден стал таким хорошим человеком, другом и мужем, ему было, с кого брать пример.  – Ты еще не встретил свою пару, Шейн? – поинтересовалась Мэрил, незаметно подкладывая еще одну порцию торта ему в тарелку. По ее мнению, он был слишком тощим.  – Мама! – вскрикнул Хейден и недовольно зыркнул на женщину.  – Что такое? Это обычный вопрос.  – Это неприличный вопрос.  – А я и не знала, что здесь собрался клуб настоящих интеллигентов, – цокнула Мэрил, отчего все засмеялись.  Шейн покачал головой. Хотя никто его и не осуждал за заикание, многолетняя привычка обращаться к говорению в крайнем случае так легко не вытравливалась.  – Ничего, даже если не встретишь, это не конец света. Мы вот с Джо живем душа в душу и без всякой Связи.  Шейн замер, не донеся до рта кружку с чаем.  Что?  Мистер и миссис Пайк, эта идеальная жената пара – не родственные души?  – В-вы н-ник-когда не встр… встречали св-в-о-оих п-пар? – робко спросил он, прерывая всеобщее веселье.  Джонатан покачал головой, а потом снял обручальное кольцо и показал чистый палец.  – Моя родственная душа умерла до того, как я ее встретил.  – А я не встретила того, кого мне уготовила судьба. Зато я встретила кое-кого намного лучше.  О. Шейн сидел за столом и наблюдал за тем, как два бесконечно любящих друг друга и верных человека целовались после того, как так легко признались, что никогда не были Связаны. И это… ошеломляло, ладно? Шейн знал, что люди заводили отношения вне Связи, знал, что некоторые даже женились, но он думал, что это всего лишь временная мера, лекарство от одиночества. Его собственный отец всю жизнь был один, потому что ждал свою пару. И Шейн считал, что это правильно, это… так и надо, в общем. А теперь ему говорят, что нет, можно быть счастливым и без Связи? Можно полюбить и быть любимым без всякого основания? Мысли сами по себе метнулись к Илье и к чувствам, которые Шейн обнаружил летом. У них… могло бы что-то получиться, если бы… если бы Илье было не наплевать, если бы сам Илья считал, что возможны отношения вне Связи, если бы он, вероятно, уже не нашел свою родственную душу в России. Господи. О чем Холландер думает? Что, блять, не так с его глупой головой? То есть он так легко шагнул в эти недоотношения с Ильей, позволил ему стать первым во многих вещах и все это время считал, что крепкая связь может быть только между родственными душами? Похоже, Шейн обманывал сам себя, пускай и не прям явно, но он… знал себя, хорошо? И он знал, что не из тех парней, которые играючи соглашались на одноразовые связи с разными людьми или хотя бы на эксперименты с собственным другом забавы ради, поэтому в тот вечер, когда Илья поцеловал его на кровати в отеле, ему было действительно любопытно, да, но это было не все. Илья ему нравился уже тогда, потому что они были хорошо знакомы, Шейн знал этого человека в быту, знал его на льду, и никакая из этих версий его не отталкивала. Ему было хорошо с Ильей всегда: когда Розанов подтрунивал над почти маньячным рвением Шейна к порядку в шкафах, полках и дорожных сумках, когда обыгрывал его в приставку и праздновал победу так, словно выиграл Олимпийские игры, не иначе, – вскидывая руки вверх, вскакивая на ноги на диване и крича на всю улицу, когда дразнил его во время тренировок, когда делал заказ за него, если вдруг Шейн отлучался в туалет, и всегда выбирал то, что нужно, когда заботился о Дэвиде, проводил с ним время, пока сам Холландер восстанавливал свою перегруженную социальную батарейку. И Шейн, конечно же, знал, что Илья не его родственная душа, что Судьба для них уготовила кого-то другого, но несмотря на это он позволил украсть свой первый поцелуй в отеле, позволил прикоснуться к себе и продолжал позволять Илье все, что тот хотел, из раза в раз. И это… так глупо. Так чертовски глупо… Блять. Шейн сейчас расплачется. А ему еще и возвращаться домой, где его ждет Илья. Не в смысле, что Розанов прямо целенаправленно ждет его, просто… он там, в их комнате, на своей кровати, снова будет рядом почти каждую минуту жизни Шейна. Блять-блять-блять.  Они посидели еще где-то полчаса, прежде чем Джеки стало тяжело. Шейн угодил в теплые объятия всего семейства Пайков и запрыгнул в машину Прайса, который вновь подвозил его до дома. Райан ездил очень аккуратно, даже по ночным дорогам, поэтому время в пути растянулось, и это нервировало еще сильнее. Шейн пытался уговорить себя перестать стучать пальцами по колену, потому что Илья вероятнее всего спал после тяжелого перелета, да и в целом уже поздно – они засиделись до полуночи.  – До завтра, Шейн, – сказал Прайс на прощание.  Холландер кивнул ему и Фабиану и пошел к крыльцу собственного дома как на плаху. Ему очень хотелось побыть одному именно тогда, когда он не мог этого получить. Все как всегда. Блять.  Папа уже спал, так как не вышел его встречать, однако, уже поднимаясь на второй этаж, он понял, что Илья не спал – свет проникал в коридор через нижнюю щель. Но, может, он забыл выключить лампу на столе перед сном?  Шейн выдохнул и толкнул дверь. Пока заходил, смотрел в пол.  – Привет, – раздалось так знакомо и одновременно чуждо.  Холландер вздрогнул и никак не отреагировал. Он не хотел портить отношения, не хотел, чтобы это влияло на команду, но, блять, не он это начал, хорошо? Розанов не мог думать, будто трехмесячный игнор забудется, растворится в их привычных буднях. У Шейна все же была гордость и большой страх в груди от того, что он понял про себя, про Связь и вообще отношения. Ему нужно было немного личного пространства и времени, чтобы разложить все по полочкам и прийти к какому-то решению. Поэтому он молча прошел к своей кровати, где аккуратной стопкой была сложена домашняя одежда. Он переоделся, разобрал рюкзак и взял чистую пижаму из комода, ушел в душ. По возвращении так же молча убрал одежду в шкаф, расстелил постель, но был остановлен чужой рукой.  – Поговори со мной. Шейн не выдержал и все же пропустил смешок. Что за вселенская наглость?  – О, т-тебе вдр… вдруг с-стало эт-то н-ну-нужно? П-п-поразительно! – он сбросил руку Ильи и лег на кровать, отвернувшись от Розанова.  – Прости меня.  – Иди н-нахуй, Р-роз-занов!  Илья стоял над ним какое-то время. Потом отошел к своей половине комнаты, погасил свет и лег. В груди Шейна образовалась воронка, сжирающая все, что он успел выстроить за лето. Слезы жгли глаза. В голове билась мысль – «неужели это все, чего я заслужил? Одно короткое «прости меня» и больше ничего? Ты так просто сдашься, позволишь мне обижаться на тебя?»  Утром они не говорили. Как и вечером. И еще десятки таких утр, дней и вечеров. Папа попытался заговорить с сыном уже через пару дней, однако, наткнувшись на глухую оборону, оставил попытки. В команде все тоже заметили охлаждение между двумя новичками, что не отлипали друг от друга весь прошлый сезон, а теперь даже не разговаривали без особой надобности, но удивительным образом на тренировках это никак не сказывалось, поэтому Вибе молча хмурил брови, Буд ограничился лишь тихим «надеюсь, у вас все хорошо» во время очередных посиделок у костра под конец лагеря. Шейн тогда пожал плечами. Он понял, что влюбился в человека, у которого была пара,  более того – вероятно, этот человек встретил свою пару, провел с ней прекрасное лето в России, а с Шейном просто развлекался от скуки. И он не мог сделать вид, будто в прошлом сезоне ничего не происходило, не мог улыбаться Илье, шутить с ним и над ним, не мог больше быть его другом, потому что маленькое глупое сердце Шейна Холландера иначе умрет, выпрыгнет из груди, чтобы лечь кровавой кляксой в ладони Розанова и там и засохнуть от тоски. Максимум его способностей – это продолжать обсуждать стратегию большинства, когда Вибе ставил их вместе в нападении, и… да, в общем-то и все. Оказалось, не так уж и много надо, чтобы не общаться с товарищем по команде, если вы играете в разных звеньях. По вечерам Шейн тоже не торчал в комнате, а ходил к Джеки и Хейдену в гости, порой даже днем сидел с малышом Артуром, проводил время с Фабианом, Райаном и Пайком на репетициях. Да, к его большому удивлению, у него складывалась вполне себе неплохая социальная жизнь. Фанатки продолжали закидывать его подарками и номерами телефонов, а Шейн в свою очередь продолжал краснеть, вежливо улыбаться, кивать и так и не звонить ни одной из них.  Правда, однажды рутина дала сбой. Это был обычный матч регулярного чемпионата, в гости в Оттаву приехали «Акулы» из Сан-Хосе, которых «Кентавры» не без труда, но все же одолели в овертайме – им досталось большинство, поэтому Шейн и Илья вышли в одной связке. Шейн выиграл вбрасывание, Илья подхватил, отдал Райану, который не позволял к себе приблизиться никому и держал шайбу до тех пор, пока Шейн и Розанов не расположились в нужных точках у ворот соперника. Они разыграли красивую комбинацию, и Шейн забил в левый верхний угол. Когда Илья влетел в него с объятиями, Шейн позволил себе на немного представить, будто это простое объятие двух близких людей, а не привычка хоккеиста.  – Хороший гол, – улыбаясь, прокричал Розанов сквозь шум арены Оттавы.  – Х-х-хороший п-п-пас.  Они улыбнулись друг другу, и тут на них налетели товарищи, чтобы отпраздновать победу.  По выходе из раздевалки на улице команду ждали особенно преданные болельщики. На дворе декабрь, и на их месте Шейн бы не мерз на улице ради фотографии с какими-то парнями. Слишком большие жертвы. Поэтому он никогда никому не отказывал ни в фотографии, ни в автографе. Когда девушки закончились и очередь дошла до мужчин, перед Шейном предстал высокий молодой парень с вихрем рыжих волос, выглядывающих из-под шапки с символикой «Кентавров». Парень широко улыбнулся ему, и Шейн заметил очаровательную щербинку между передними зубами. Он взял в руки маркер, чтобы расписаться на какой-то открытке.  – Хороший гол, – шепнул ему фанат. Шейн бросил быстрый взгляд на его довольное лицо и, покраснев, вернулся к своей обязанности.  – С-с-спас-сибо. М-мне п-п-по-повезло с п-па-партнерами.  – Или им с тобой.  Шейн не знал, что на это ответить, поэтому молча вернул дрожащей рукой открытку. А в ответ получил записку с номером, выведенным аккуратным мелким почерком. Внизу было написано «Рафаэль». О… это… это же…! С Шейном такое впервые. Никогда до этого им не интересовались парни. Ну, за исключением Розанова. Кстати, о нем. «Рафаэль» звучит не так легко как «Илья».  Блять. К черту это!  Он поднял взгляд от записки к лицу Рафаэля и увидел его светящиеся глаза и растянутые в дружелюбной улыбке полные губы. Рафаэль больше ничего не делал и не говорил, только убрал открытку в рюкзак, подмигнул напоследок и отошел, уступая место другим. Шейн подписал еще около пяти фотографий, открыток и джерси, прежде чем наконец оказаться в теплой отцовской машине. Илья уже сидел там и смотрел в окно с таким видом, словно на его глазах разворачивался зомби-апокалипсис.  Уже будучи дома, он разбирал рюкзак, это его привычная рутина, и, достав записку, застыл. Он… мог бы позвонить. Наверное, тот парень, Рафаэль хотел, чтобы он позвонил, да? Не просто же так Рафаэль дал свой номер?  Шейн вздохнул и смял бумажку. Кого он обманывал? Он не сможет ввязаться в отношения по приколу, без обязательств и сложных разговоров, чувств и прочего. Все эти связи для развлечения не для него. Шейн… не может так. А подпускать кого-то ближе, влюбляться в кого-то… в чем, блять, смысл? Да и он все еще глупо влюблен в Розанова.  За этими размышлениями его и застал Илья. Он вернулся из душа и… не был одет в наряд для сна. На нем были джинсы, и Шейн мог видеть выглядывающую резинку красного белья. Для свиданий.  Он не стал задавать вопросы, потому что они так не делали уже давно и потому что не хотел слышать ответы. Каждый занялся своими делами. Когда Холландер вернулся из ванной, в комнате было пусто и пахло парфюмом Ильи, который тот использовал по особым случаям. Очень вкусный и манящий. Шейн хмыкнул, залез под одеяло и скрючился под ним, засыпая. Наверное, он даже успел провалиться в глубокий сон, так как пробуждение оказалось тяжелым. Кто-то включил верхний свет с громким щелчком, из-за чего Шейн завозился и был вынужден открыть глаза. Послышалось чье-то бормотание или даже… пение? Холландер приподнялся на локтях и сощурился в попытке понять, что вообще происходило.  Илья, еле держась на ногах, опирался рукой на стену и пытался снять обувь, точнее один ботинок, в котором, блять, ходил по заснеженным тротуарам, а теперь еще и прошелся по всему дому? Замечательно! Его куртка была расстегнута, рубашка почему-то тоже. И он пел что-то на русском. Шейн вздохнул и откинулся на подушку в ожидании, пока сосед добредет наконец до собственной постели, угомонится и заснет. Каково же было его удивление, когда Розанов обнаружился около кровати Шейна, навис над ним, а после бесцеремонно сдернул одеяло на пол.  – Т-ты с ума с-с-сошел? – зашипел Холландер, вскакивая, однако чужая крепкая рука не позволила ему подняться, оставляя сидеть на постели. Илья держал его за плечо и смотрел таким странным взглядом, словно пытался просканировать его насквозь. Шейн не знал, стоило ли оказывать активное сопротивление или наиболее удачным способом будет переждать бурю тихо. Он никогда не сталкивался с настолько пьяными людьми в целом, а с Ильей в частности, поэтому ожидать можно было чего угодно. И это было… неприятно. Шейн не любил бояться.  – Ч-что ты х-х-хочешь? – устало выдохнул он. В конце концов всего несколько часов назад Шейн отыграл матч, и теперь он получал достаточное количество времени на льду, чтобы действительно чувствовать себя усталым, поэтому последнее, что бы ему хотелось делать – это просыпаться посреди ночи и терять время драгоценного сна перед очередным конвейером тренировок регулярного чемпионата.  – Ты уже встретил ее, да? – хрипло и не совсем внятно произнес Илья.  – К-кого?  Рука Илья поднялась от плеча к лицу Холландера и осталась там. Большой палец поглаживал веснушки. Шейн приложил усилие, чтобы не прильнуть к прохладной ладони.  – Родственную душу.  Шейн моргнул. О чем, блять, речь вообще?!  – Илья… – Ответь.  – П-почему это т-т-так важно с-с-сейчас? П-п-посреди ночи?  – Ответь мне. Илья смотрел на него сверху вниз, смотрел очень внимательно и даже жестко. Шейн почувствовал себя так, словно он был изменником, предателем или кем-то похуже, но он ничего, черт возьми, не делал! Розанов сам игнорировал его существование все лето, не отвечал на сообщения, не писал сам, проводил весело время в больших компаниях парней и девушек, которые наверняка говорили так сладко и складно, что он не мог оторваться от них ни на одну ебаную секунду, чтобы ответить Шейну. Поэтому Розанов не имел никакого даже самого мизерного права говорить все это сейчас, спустя столько месяцев, и выглядеть при этом таким оскорбленным!  Шейн отпрянул от руки.  – Т-ты не им-меешь н-никакого п-п-п-права за-задавать м-мне т-т-та-такие в-в-вопросы! Т-ты с-сам игн… игнорировал м-меня, вы-вычеркнул к ч-ч-черту! А т-т-теперь им-имеешь на-наглость…! – договорить не дал палец Ильи, который крайне настойчиво прошелся по губам Шейна и остался давить на нижнюю из них. Илья смотрел только на губы, казалось, он пропускал мимо ушей всю тираду, которую Холландер так старательно пытался собрать из убегающих из его горла слогов. – Илья! – шикнул он, и Розанов словно очнулся, пришел в движение – поставил колено, все еще облаченное в джинсы, наверняка грязные, так как неясно, чего они касались, кто их трогал, да и вообще, и взял лицо Шейна теперь уже в обе руки. Взгляд все еще был обращен к губам. Холландер инстинктивно облизал их.  – Есть пара или нет? – настойчиво повторил Розанов на ломаном английском, размазывая большим пальцем слюну по чувствительной розовой коже.  Шейн едва заметно покачал головой. Он мог бы продолжать сопротивляться и убегать от ответа, но… блять, он чертов слабак, ясно? Он все еще пиздец как влюблен в этого придурка с золотистыми волосами, и его мозг не хочет ничего кроме как поддаться Илье, когда он смотрит ВОТ ТАК, когда он водит пальцами по уже пульсирующим от нетерпения губам, когда он смотрит так, словно никого больше не существует в мире, только Шейн.  Как же он жалок… Илья приперся из клуба или даже из дома какой-нибудь девушки или парня, он специально ушел сегодня, чтобы найти, с кем развлечься, он надел эти дурацкие красные трусы! И сейчас он так пьян, что даже не соображает, что делает и что говорит, а Шейн так легко готов принять его после всего?  Нет-нет-нет. То, что он из детдома, а значит априори недополучил любви и ласкового внимания, заика с кучей комплексов и страха, что его никто не полюбит, и просто, блять, не самый социально активный и ловкий человек, вовсе не означает, что им можно вертеть как угодно, что его можно использовать как запасной аэродром, что он будет довольствоваться ролью ночной подружки для дрочки и отсоса, когда Илье вдруг взбредет это в голову. Поэтому Шейн отворачивается, уходит от прикосновений, пускай и таких желанных, пускай его сердце и рвется, перемалывается в мясорубке, пища от боли.  Илья попытался снова взять его лицо в руки. Холландер не дался. Илья отступил. Убрал ногу с постели, покачал головой каким-то своим мыслям и вышел из комнаты, перед этим выключив свет. Шейн не слышал, чтобы скрипела их входная дверь, значит, Илья не покидал дом, скорее всего плюхнулся на диван в гостиной и заснул там, пока Шейн рыдал в подушку. Сон настиг его от изнеможения. Утром они даже не встретились до того, как были вынуждены присутствовать в одной раздевалке, так как Холландер сбежал из дому в несусветную рань, только бы никто, в особенности папа, не видел его зареванного опухшего лица. Он пошел вниз по улице, к дому Пайков, которые приучились вставать едва ли не с рассветом из-за режима малыша Артура, да и смена Хейдена в семейном ресторане начиналась рановато. Джеки встретила его улыбкой, которая тут же погасла, стоило ей заметить его покрасневшие глаза. Она напоила его чаем, накормила завтраком и позволила понянчиться со слюнявым карапузом, что находил общество Шейна умиротворяющим, потому как всегда затихал в его руках и восхищенно разглядывал его лицо. Вопросы девушки не задавала, и Шейн был ей благодарен. Хейден вызвался подвезти его до арены и по пути без конца вздыхал, однако тоже ничего не спрашивал. Они попрощались, пожав руки, и Шейн был вынужден начать рабочий день. Тренировка прошла как обычно. Оттава готовилась принимать у себя в гостях команду из Лос-Анджелеса, атакующую команду с самым большим количеством заброшенных шайб в большинстве, поэтому Вибе особенно делал акцент на дисциплине и осторожности.  – Отвезешь меня домой? – Розанов возник из неоткуда в раздевалке, когда все уже ушли. Шейн специально копался дольше обычного. Илья кинул ему ключи от машины  и привалился к стене плечом. Казалось, он не испытывал и толики неловкости.  У него по-прежнему не было канадских прав, поэтому Шейн не мог ему отказать. Конечно, можно было сказать возвращаться домой на автобусе, но это было бы слишком тупо. Тем более если папа оставил машину у арены.  До дома ехали молча. Стоило двери со скрипом закрыться, как Илья взял Шейна за руку и не позволил подняться наверх.  – Давай поговорим. Пожалуйста, – разговор – это очевидно то, в чем они оба нуждаются уже давно, и то, что делают взрослые люди, поэтому Холландер кивнул и прошел в гостиную, чтобы расположиться на диване. Илья сел рядом. От него вкусно пахло парфюмом и гелем для душа. – Прости меня за вчерашнее. И за лето.  – Если т-ты встр… встретил с-с-свою п-пару, м-м-мог бы п-п-просто т-та-так и н-на-написать. Я б-бы п-п-по-понял.  – Думаешь, я встретил свою родственную душу, поэтому игнорировал тебя? – Илья горько усмехнулся и покачал головой. Шейн недоумевал – придуманная им причина хотя бы немного походила на уважительную! То есть Розанов забыл о его существование из-за чего-то другого? Замечательно!  Шейн уже набрал в грудь воздуха побольше, чтобы высказать свое негодование, когда Илья вдруг снял маскировочное кольцо с безымянного пальца. Палец оказался чистым. Краска нити Судьбы его не касалась.  – Я таким родился. Вероятно, она умерла до моего рождения. Или не родилась, что в общем-то равнозначно. Родственная душа с разницей в двадцать лет это… хуйня, в общем.  Шейн моргал и пытался уложить все это в голове. Он знал, что такое случалось – люди умирали каждый день, и некоторые из них не успевали встретить своих пар до того, как их мозг умрет. Тогда у второго связанного рисунок на пальце пропадал. И в теории Шейн все это знал, да даже на практике он встретил одного такого человека – отца Хейдена, и все равно откровение Ильи ощущалось так, словно Холландера только что огрели чем-то тяжелым по голове. Одно дело читать сухие слова в учебнике или научной статье, другое дело – сидеть рядом с настоящим живым человеком, которого ты хорошо знаешь. Одно дело видеть мужчину в возрасте, счастливо живущего в браке и уже не переживающего потерю своей родственной души, другое дело – смотреть на юношу, у которого все впереди и который остался без таких важных жизненных аксиом как мама и родственная душа. Шейн понятия не имел, что он должен был сказать, чтобы Илье стало лучше. Поэтому он сказал что-то другое.  – П-по-почему т-ты мне эт-то п-п-показываешь?  – Потому что это связано с тем, что произошло летом. Когда я вернулся в Россию, я… меня накрыло волной осознания, что я влюбился в человека, у которого есть пара. А это все равно что выстрелить себе в висок. Это глупо и бессмысленно. Поэтому я постарался пресечь это. Не отвечал на твои сообщения, попытался забыть о твоем существовании. Но уже… kak mertvomu pripadki.  – Что?  – Не помогло, короче.  – Н-нет, т-ты с-сказал, ч-что ты влюб-б-блен в м-м-меня?  – Я думал, это очевидно?  Действительно, блять. Очевидно. Конечно.  – Н-не для м-меня.  Илья молчал. Шейн тоже, и только спустя минуту он спохватился – похоже, пришла его очередь двигать диалог дальше. Он вздохнул и набрал в грудь побольше воздуха. Руки тряслись.  – Я т-тоже, – все, что он смог выдать.  – Что?  – Т-тоже влюб-блен. В т-те-тебя.  Илья долго смотрел на него. В его глазах не было радости от осознания, что чувства взаимные, только нечто такое, что наверняка можно прочитать в глазах тех, кто идет на казнь. Шейн никогда не видел таких людей, но казалось, что они смотрели именно так – с болью и смирением шагнуть в бездну одновременно. В уголках светлых глаз собрались слезы, губы изогнулись в порыве сдержать всхлип, горло наверняка напряглось так, что хотелось запустить туда руку, чтобы вырвать это почти осязаемое напряжение. Шейн знал, каково это. А еще он знал, что мог уживаться с Ильей, который причинил ему боль, который заставил вспомнить про свою никчемность, который раздражал своим присутствием, но не мог выносить его страдающего вида. Несмотря ни на что, а теперь, после признания, особенно он не мог смотреть на то, как Илья запрокидывает голову, чтобы удержать слезы. Поэтому Шейн подсаживается еще ближе, забирается на чужие колени и громко выдыхает, когда чувствует крепкую хватку на собственных бедрах. Поэтому он берет лицо Ильи в свои ладони и целует-целует-целует губы, что так долго не были доступны. Илья отвечает с отчаянием и покатившимися по щекам слезами. Илья прижимает к себе еще ближе, Илья трется о него всем телом. Шейн громко стонет. Они занимаются сексом на диване, а после лежат липкие в обнимку до тех пор, пока не звенит будильник Шейна. Сигнал о том, что пора выезжать, чтобы забрать папу с работы.  Когда Дэвид садится в машину и видит их вместе в одном маленьком пространстве, чувствует, что что-то изменилось, он расслабляется и не задает вопросы, переходит к обычной уютной болтовне. Они вместе ужинают, говорят с некоторой опаской, но намного охотнее и смелее, чем в любой вечер до этого за последние четыре месяца. Дэвид похлопывает каждого по плечу, крепко обнимает и отправляет спать.  – Иди сюда, – говорит Илья, отодвигаясь к стене и распахивая одеяло. Шейн ложится без споров, поворачивается лицом к Розанову и снова целует его, теперь уже линию челюсти, подбородок, родинку на щеке, нос, а потом и губы. Илья снова наваливается на него, и они трогают друг друга, ловя вздохи и стоны на выходе из горла, не позволяя им слететь с губ.  // Четвертый сезон в составе «Кентавров» они заканчивают в пятом матче полуфинала плей-офф в статусе молодых звезд Лиги. Илья занял место в центре первого звена, получил нашивку ассистента капитана и стал настоящим любимцем публики не только Оттавы, но всей НХЛ. Его звали на интервью не только в перерывах между периодами и после матчей, но и вне игровых дней – всем хотелось заполучить с ним большой откровенный разговор, спросить о пути восхождения, о детстве, отрочестве, семье и, конечно же, личной жизни. На все подобные запросы его менеджер, очень строгая и немного пугающая в своей серьезности и жесткости женщина, Юна Макото отвечала однозначными отказами.  – Если бы ты сходил хотя бы раз на какое-нибудь такое шоу, они бы отстали. Мы могли бы подобрать интервьюера, который не стал бы спрашивать о том, о чем ты не хочешь говорить. Можно даже попросить список вопросов на утверждение, – говорила Юна, шурша в трубку листами бумаги.  Илья говорил с ней по громкой связи, пока они с Шейном кружили на кухне в новом доме, чтобы приготовить ужин к возвращению Дэвида из санатория.  – Не, Юна, я не хочу мусолить свое детство и свои отношения, и не хочу, чтобы все знали о том, что я не хочу это делать. Если мы поступим так, как ты говоришь, то скоро вся Лига будет шептаться, как хуево расти в России и что мне, наверное, нравится спать с несовершеннолетними девочками, поэтому я так яростно скрываю, с кем сплю. Мне не нужно это дерьмо на льду. Поэтому стратегия та же – шлем всех нахер.  Шейн шлепнул Розанова лопаткой по руке. Он не мог поверить, что Илья говорил ВОТ ТАК с такой женщиной как Юна Макото. Господи, она вела все дела Петра Бобрина и Уильяма Фостера, когда те были настоящими живыми легендами мирового хоккея, ходили слухи, что она заткнула генерального директора Бостона, когда тот попытался надавить на новичка, которого она взяла под свое крыло, а генеральный директор Бостона тех лет – это, блять, огромный злой мужик, вхожий в близкий круг Президента (!), и Юна на него наорала! Конечно, никто не знал наверняка, но Шейн очень легко мог поверить в правдивость этой истории. И он совсем-совсем не мог уложить в своей голове, как Илья настолько расслабленно с ней болтал, используя все эти словечки и в общем-то указывая, что ей делать.  – Ладно, как скажешь. Кстати, бренд «Кира» намекнули мне, что не против подумать над парным луком для двух хоккеистов.  Илья ухмыльнулся, глядя Шейну в глаза и отрываясь ради этого от перемешивания мяса на сковороде. Тот только закатил глаза и покраснел щеками. Юна знала об их отношениях. Никто ей ничего не рассказывал, она догадалась сама, поэтому однажды на встрече с Ильей вполне однозначно дала понять, что будет намного лучше, если она будет вести их дела с Шейном вместе. И у нее получалось это с блеском, хотя очевидно у Шейна был совсем другой стиль, однако она умудрялась находить комфортные проекты и для него. Например, не так давно Шейн участвовал в рекламной кампании мужской уходовой косметики. И он беспокоился, что встретит неоднозначное отношение хоккеистов в Лиге (точно не в своей команде), однако пока только несколько игроков подошли к нему в связи с этим и то, только для того чтобы сказать нечто подобное: «Пиздец, чувак, эта хренотень в баночке, которую ты рекламируешь, просто огонь. Прыщи с рожи исчезли за месяц». Илья же делал упор на поддержку российских брендов. «Кира», например, только начинающий игрок на рынке одежды. Илья собирался пойти в костюме молодого бренда на церемонию награждения. В этом году он был номинирован как игрок, внесший наибольший вклад в успехи команды по итогам регулярного чемпионата, а Шейн был представлен сразу в двух шорт-листах – как лучший бомбардир сезона и как игрок, продемонстрировавший джентельменский хоккей.  – Что думаешь, Шейн? – похоже, Юне надоело ждать, пока он сподобится принять участие в рабочем созвоне.  Он прочистил горло.  – Эт-то н-не б-бу-будет в-выглядеть, к-к-как заявление?  – Что после церемонии мы планируем снять эти вещи друг с друга в одном номере? – томно прошептал Илья, наклоняясь к его шее. Шейн толкнул его в плечо, закатил глаза на раздавшийся громкий хохот. Юна профессионально проигнорировала всю эту возню.  – Учитывая то, насколько сильно в СМИ раскручена история вашей дружбы, не думаю. Но даже если так, разве вы не собирались делать заявление в обозримом будущем?  Они встречались уже два с половиной года и в последнее время все чаще задумывались о том, чтобы рассказать. На удивление, именно Шейн заговорил об этом первым и продолжал напоминать об этой теме, пока Илья тушевался. Сначала это обижало, закрадывались мысли, что Розанов… ну, может стесняться его? Все-таки он Шейн Холландер, не в смысле самый быстрый и техничный игрок Лиги Шейн Холландер, а в смысле заика Шейн Холландер с развитой социальной неловкостью, слабыми руками и никчемным бэкхендом. Но Илья же охотно поделился их отношениями с командой, открыто целовал его в раздевалке, держал за руку на командных посиделках у Буда, вызывающе клал руку на бедро, когда они ходили с Фабианом, Райаном и Пайками в ресторанчик родителей Хейдена, потому что продолжал глупо ревновать к Фабиану и недолюбливать Хейдена, и Шейна отпускало. Тогда он думал, может, Илья не хотел рассказывать общественности сейчас, потому что рассказывать было особо не о чем? А что тут такого-то? Они встречаются. Многие люди встречаются, это ничего не значит? Точнее значит не так много, как брак, например? Может, Илья считал, что то внимание, которое они привлекут своим заявлением не соразмерно тому, что между ними есть? – В б-бу-удещем, но не с-сейчас.  – Да, но я не думаю, что парный прикид это что-то настолько однозначное, – вступил Илья, беря из рук Шейна миску с нарезанными овощами, чтобы высыпать их на сковородку. Масло громко зашипело. – У них же есть эскизы?  – Да, я прислала их вам на почту еще днем, – с укоризной произнесла женщина.  – Ой, – Шейн почувствовал себя нашкодившим мальцом, не сделавшим домашку.  – Ладно, тогда мы глянем и напишем тебе.  – Хорошо. Стоит поторопиться, церемония уже скоро.  – Да-да, мы помним. Сама в чем пойдешь?  – Я присмотрела кое-что у них же.  – О, отправь и эти эскизы. Дадим тебе с Шейном нашу мужскую оценку.  Юна цокнула и наверняка закатила глаза. Илья считал, что это ее эквивалент смеха.  – Ваш мужской взгляд хромает. Без обид.  Шейн покраснел, моя использованную посуду. Илья продолжал спокойно мешать овощи и мясо в сковороде.  – Эй! Мы ухватили самых талантливых и красивых игроков Лиги.  – Ладно, тут мне нечего сказать.  – С-спасибо, – робко поблагодарил Шейн.  Они поговорили еще немного, и наконец звонок завершился. Илья попросил включить музыку на телефоне. Холландер легко разблокировал чужой гаджет и нашел любимый плей-лист своего парня. Тот сразу же начал вилять бедрами в такт.  – Ну ты шлепнешь меня уже, или я за просто так тут танцую? – игриво надув губы, спросил Илья, оглядываясь через плечо.  Шейн послушно подошел ближе, прижался к крепкой спине и вместо того, чтобы шлепнуть чужую задницу, запустил ладонь под домашние штаны и сжал ее, слюнявя одну из родинок на шее. Илье такое нравилось, поэтому эффект был отличным – он слегка подался назад и задышал чуть чаще.  – Обожаю наш новый дом, – вдруг произнес он.  – П-почему?  – Спальня Дэвида на первом этаже, значит, он не услышит, как ты будешь… – Замолчи!  Илья засмеялся. Вскоре прибыло такси, которое они вызвали для Дэвида. Папа заходил в новое жилище и осматривался с таким восхищенным видом, что у Шейна сжимается сердце. Они никогда не жили в доме с хорошим европейским ремонтом, не то что бы их прошлый дом был развалюхой в аварийном состоянии, вовсе нет, но он… оставлял желать лучшего, как минимум. Там было все необходимое для крыши над головой и не было почти ничего для «дома». А теперь они будут жить в «доме» среди хороших не скрипящих полов, ровных стен, выкрашенных дорогой краской природных оттенков, окон без щелей и множества разных текстур качественной мебели.  Шейн и Илья купили этот дом в складчину, и от этого в груди становилось еще теснее. Наконец-то, Шейн смог оправдать все те вложения и жертвы, на которые шел его отец последние двадцать лет, купив ему красивый новый дом, заполнив холодильник экологически чистыми продуктами, повесив в его шкаф с одеждой кашемировые свитеры, приятные телу, и все это он сделал, держа за руку человека, которого любил и который любил его папу.  Они ужинали в столовой, которая теперь у них была, обсуждали пару недель, проведенную без Дэвида, потом занимались уборкой – Шейн мыл посуду, игнорируя посудомойку с непривычки и просто чтобы занять руки, Дэвид и Илья раскладывали из коробок книги в гостиной, тихо переговариваясь о финальных матчах плей-офф, будущем сезоне и о семейных фотографиях, которыми следует украсить дом. Потом они помогли папе обустроиться в его новой комнате с хорошей кроватью и дорогим матрасом и поднялись к себе. Теперь в спальне стояла одна большая двуспальная кровать с миллионом декоративных подушек, которыми так приспичило обзавестись Илье. Это был хороший день, распространяющий ауру надежности и стабильности. И да, так как все было стабильно, перед сном Илья как обычно завел разговор о щенке, что просится в этот дом.  – Смотри, сколько у нас место для него, – сунул Розанов телефон под нос Шейну, когда они уже легли и выключили свет. На экране смартфона открыта фотография их гостиной, где вручную маркером обведена множеством кружочков пустующая обстановка.  Шейн пихнул его локтем. Он уже ездил в приют для собак и планировал подарить Илье щенка на день рождения, но терпение было на исходе, причем у обоих, поэтому, казалось, еще немного и Розанов просто украдет собаку у соседей. Возможно, стоит заехать в питомник на днях и сделать уже своему парню самый лучший подарок в его жизни не на день рождения, а просто так, потому что он этого хочет. И потому что он навязчивый, доставучий балбес. И потому что Шейн его любит так сильно, что готов сиюминутно исполнить любый, даже самый дурацкий каприз. Однако перед этим Дэвиду нужно было сдать анализы на совместимость. Если белок, который выделяет собака, будет не совместим, то папина астма обострится, а это допускать было нельзя. С этими мыслями Шейн и заснул.  Утром Дэвид накормил их вкусным завтраком, и они разъехались по своим делам. Теперь, когда в гараже стояло две машины, особой проблемы в том не наблюдалось.  Тренировки команды продолжались до конца июня. Потом церемония закрытия сезона, награды и долгожданный отпуск. Илья и Шейн уже договорились о совместной поездке в Европу с Пайками, Фабианом и Райаном. Шейн с нетерпением ждал этого момента – он никогда и подумать не мог, что будет иметь все то, что обычно было у крутых девушек старшей школы в американских фильмах: красиво обставленный дом, сексуальный и заботливый бойфренд и настоящая компания друзей. Шейн жил лучшие годы своей жизни и порой становилось даже забавно, ведь все это началось, когда он вернулся в родной город, из которого мечтал сбежать после драфта, когда пришлось перейти в очевидно не самый престижный и статусный хоккейный клуб, когда казалось, что все идет не так, как он планировал. И это, черт возьми, самое лучшее! Он не планировал настолько хорошую жизнь для себя, потому что не мог даже осмелиться на такое. Все его ранешние мечты о будущем касались скучных однообразных образов – вот он один живет в хорошем доме и играет за Монреаль, высылает деньги отцу. Никаких красок, все стерильное и убогое. И Шейн рад, что не все мечты сбываются. Серьезно!  Правда… может, он бы хотел, чтобы все-таки магия существовала, чтобы желания, загаданные на падающую звезду, исполнялись. Тогда бы он попросил, чтобы они с Ильей были родственными душами. Не потому что это было нужно ему или потому что он чувствовал себя обделенным, нет. Шейн никогда не чувствовал себя неправильно рядом с Ильей, никогда не чувствовал себя настолько там, где он хочет быть, несмотря на все прелесть обретения пары, про которые читал в подростковые годы и которые наблюдал воочию при виде Джеки и Хейдена, Буда и Кэсси, Сьюзи и Эвана, Райана и Фабиана и многих других своих знакомых. Сейчас это не имело никакого значения, потому что у него были свои, еще более сладкие и теплые моменты, которые он делил с Ильей, которые создавал Илья. И Шейн его любил. Очень сильно любил, правда! Поэтому он не искал Связи, не думал об этом и даже не стал подаваться в программу поиска, которая становилась доступна по достижении двадцати лет.  Но Илья по-прежнему переживал об этом. Он не заводил разговоров и не истерил, только порой бросал такие тоскливые взгляды на Шейна, словно тот вот-вот растворится во времени навеки. Шейна это огорчало, но он не мог ничего сделать, не мог вытрясти эти сомнения из кудрявой головы, не мог забрать эти мысли, смять и выкинуть. Все, что ему оставалось, это игнорировать слона в комнате и ластиться к чужим рукам сильнее, целовать глубже и признаваться в любви яростнее. И ведь дело было не только в том, что сомневался Илья. Шейн и сам поддавался сомнениям. Конечно, не по поводу своей верности и любви, что за хуйня! А по поводу Ильи… ведь вокруг было много других людей, красивых, ярких, жаждущих заполучить Илью Розанова в свои объятия. Некоторые из них точно не имели Связи так же, как и Илья. Тогда на кой черт ему оставаться в отношениях, за которые он так боится, в которых он так не уверен, если можно поманить пальцем любого или любую, кто будет более складно говорить, уметь соблазнять и просто… быть лучше?  Шейн не задавал этот вопрос, заталкивал его поглубже и наслаждался тем, что имел.  У него хорошо получалось до вечера церемонии закрытия сезона. Они с Ильей выиграли свои номинации, и это было замечательно. Фотографы сделали несколько сотен их совместных снимков: на дорожке в костюмах от бренда «Кира», в зале после объявления победителей, когда они обнимались и улыбались друг другу.  – Горжусь вами, мальчики, – Дэвид погладил каждого по голове и незаметно смахнул слезу. Это его первое мероприятие не по телевизору, а в реальном времени. Они звали его и раньше, но он отказывался. В этот раз поехал. По случаю прикупили ему хороший серый костюм.  Они стояли втроем чуть поодаль от общего веселья. Шейн не любил толпу и шум, но обещал Илье один танец, поэтому несколько нервно ждал, когда начнется подходящая для Розанова песня. Папа отпил немного шампанского, когда их нашла Юна. Она выглядела потрясающе – шикарное платье, каблуки и укладка.  Шейн уже открыл рот, чтобы сделать комплимент, когда момент был испорчен – Дэвид подавился напитком и закашлялся так сильно, что Илье пришлось начать лупить его по спине. Шейн не думал, что это помогает, поэтому обеспокоено подошел к отцу. Наверное, из-за этого и не заметил, как сама Юна вздрогнула и разжала пальцы. Ее собственный бокал вина упал на пол. Звук разбившегося стекла утонул в громкой музыке.  Шейн заметил, как Илья перевел взгляд с Дэвида на Юну и обратно, как в его глазах отразилось понимание, как он отпрянул от Дэвида, протянул Шейну руку и утянул его подальше.  – Ч-что сл… – Они пара, – коротко сказал Розанов, а потом сделал заказ на виски у бармена.  Шейн оторопел. По разным, блять, причинам. Во-первых, это его папа! И его папа только что нашел свою пару! Спустя столько лет! Во-вторых, его пара – Юна Макото? Самая крутая, властная и влиятельная женщина в мире хоккея, которую Шейн побаивался? В-третьих, Илья… что эта встреча могла значит для них с Ильей?  В августе они поняли, что как минимум это означает папин переезд к Юне, что перебралась из Монреаля в Оттаву. В сентябре стало ясно, что это означает большое количество семейных ужинов вчетвером в новом доме Юны и Дэвида, где они вели себя как самые настоящие голубки. Взрослые, конечно, без лишней сладости, присущей подросткам и юношам, но все же голубки. И еще это означало, что Илья будет загоняться все больше, говорить с Шейном об этой проблеме все меньше.  – Т-ты м-мне не до-доверяешь?  Шейн выбрал самый неподходящий момент для разговора. Они на выезде. Завтра игра против «Адмиралов». Никому не нужна их ссора в преддверии этого, но Шейн заебался.  Илья замер с футболкой для сна в руке.  – Что?  – Д-д-думаешь, я м-мо-могу и-изменить т-тебе?  – Какого черта ты говоришь? – Илья разозлился и всплеснул руками. Футболка оказалась сжата в кулаке будучи смятой, хотя Шейн тщательно гладил их вещи перед поездкой. Да, даже пижаму.  Холландер поднялся с кровати и стал приближаться к Илье, не сводя спокойного немного пугающего взгляда. – Д-думаешь я м-могу п-п-поцел-ловать к-кого-то еще? Леч-чь с н-ним в п-п-постель? Р-р-раздвинуть ноги?  – Замолчи! Что на тебя нашло? – Илья поджал губы и бросил футболку на спинку стула.  Шейн подошел вплотную.  – Т-ты з-злишься?  – Конечно, я злюсь! Ты говоришь какую-то хрень о себе и обвиняешь меня в подозрениях.  – Х-хрень о себе?  – А что это, блять?  – П-п-поэтому ты з-злишься?  – Шейн, что происходит?  – Т-ты д-думаешь, ес-сли я вст… встречу п-п-пару, я п-п-перешагну ч-че-через т-тебя?  Плечи Ильи опустились. Голова тоже. Он вздохнул и, обойдя Холландера, сел на край кровати.  – Это Связь, Шейн. Это серьезно, – убитым голосом произнес он.  – А м-мы? Н-нес-серьезно?  – Блять, не говори это так, пожалуйста, – Илья поморщился. Шейн подошел к нему и присел у его ног, чтобы заглянуть в глаза.  – З-знаешь, ч-ч-чем я от-тличаюсь от отца? – Розанов покачал головой. – Он ж-ждал с-с-свою п-п-пару. Я – нет.  – Ты не можешь отказываться от того, чего даже не понимаешь! Ты не знаешь, что упускаешь.  – Я з-знаю, Илья. Я н-не глу-п-пый, – прежде, чем Розанов его перебил, Шейн легко толкнул его в плечо, останавливая. – П-п-принять п-пару, з-значит, от-тказаться от т-те-тебя. Я н-не могу т-тебя уп-пустить.  Шейн вытянул руку и смахнул слезинку с чужой щеки. Илья потянул его на себя, и они поцеловались. Глубоко. Будто каждый из них был долгожданной пищей после недели голодовки. Потом легли на полуторную кровать, прямо как в ту первую рождественскую ночь, и дышали друг другом какое-то время. После душ, сотня новых дней, в каждом из которых места для сомнений и страха все меньше, открытых взглядов и прикосновений все больше. И еще две таксы на фото посреди гостиной.  – Смотри, тут есть еще место для какой-нибудь дворняжки.