(Не)Родственные души

Илья Розанов – вор. И он был им на протяжении всей жизни. С той лишь разницей, что раньше самым большим награбленным богатством была шайба, которую он грубо отбирал у соперников, сейчас – первые разы Шейна Холландера, которые должны были быть подарены его родственной душе, а не украдены чужаком из другой страны.  Все из детства. Стремление Ильи присвоить себе все, чего бы он не пожелал, тоже родом оттуда. Наверное, прямиком из того дня, когда бабушка, папина мама, сидела рядом с ним на лавочке у ее дома в поселке под Ленинградом, как она называла Петербург, и причитала, поглаживая пятилетнего внука по его кудрявой голове.  – Ну ничего-ничего, все появится, все появится, – говорила она, не сводя глаз с его крошечной детской ладошки. Пустой ладошки. Без следов чернил Судьбы. – А если не появится, сам найдешь, ты же у меня такой красивый и вырастешь таким сильным.  Тогда Илья не понял, что должно было появиться и что он должен будет найти, если оно не появится. Спустя годы он осознает, насколько табуированной темой в их семье был вопрос родственных душ и Связи. Карьера хоккеиста означала не только развитые мышцы и выбитые зубы, но еще и знакомства со множеством самых разных людей. В раздевалках, особенно после того, как оттуда ушли родители, всегда царила атмосфера откровенности, порой жестокой, но тем не менее. Парни любили потрепаться о соперниках, о компьютерных играх и приставках, о сексе и Связи. О последнем они говорили так же между прочим как и обо всем остальном, что сражало Илью наповал всю юность. Его товарищи говорили о родственных душах так, словно это пустяк, словно это то, что просто есть в их мире и является такой же константой как и то, что после пяти часов в командном автобусе во время выездной серии задница становился плоской, а спина неприятно ноет. Они говорили об этом легко, свободно и даже пренебрежительно, называя девушек, которые отказывались заводить отношения без Связи, плохими словами. Илья этого не понимал, благо, ему хватало ума не показывать свое смятение и не привлекать ненужное внимание.  Он много думал, разглядывая просторы Родины в поездках от одного городка до другого, и понимал, что в его семье эта тема стала такой… забытой (?) из-за него. Мама и отец – родственные души. Илья в этом уверен, хотя он вдруг и осознал, что они никогда ему об этом не говорили, а он никогда не задавался вопросом, потому что было не принято. Но он точно видел их руки без обручальных колец – когда отец чинил машину и когда мама готовила обеды – и сомнений в их Связи не было. Но они никогда об этом не говорили. И никто другой в их семье не говорил: ни бабушки с дедушками, ни тети с дядями, ни даже маленькие племянники. Все молчали из-за него, из-за его белого пальца. Из-за его потери, которую он даже не был способен осознать раньше других.  Илья – вор, потому что он целует девушку брата своего сокомандника. Кирилл Сомов старше Глеба, с которым Илья играет в одном звене в Красной Армии на семь лет. У него темно-рыжая борода, крепкое тело и невеста с меткой его пары на пальце. «Красная Армия» только что вышла в финал Кубка Харламова, поэтому они отмечают на даче Сомовых пивом и шашлыком. Кирилл держится уверенно, но не высокомерно, хотя почти все хоккеисты младше него, он жарит им мясо, много шутит и громко смеется. Лида сидит в стороне весь вечер и чего-то ждет, блуждая взглядом по парням-хоккеистам. Она не смотрит хоккей и уже на третьем курсе факультета журналистики. У нее красивые ноги и слишком сладкий парфюм. И Илья целует ее в совершенно не романтичном месте – они пересекаются около туалета, смотрят друг на друга, а потом заходят за дом и целуются.  Для Ильи это шок. И дело совсем не в том, что ему должно быть приятно – соблазнить двадцатилетнюю девушку в шестнадцать, довести ее до того, что она забыла о своем женихе и полезла рукой в его джинсы. Дело в том, что у нее, блять, есть пара, Связь, черт возьми, а она сосется с малознакомым парнем и пытается потрогать его член.  – А как же Связь? – шепчет он, тупо наблюдая за тем, как она ему дрочит.  На мгновение Лида замирает. Они оба слушают тяжелое дыхание друг друга и звуки веселья вдалеке, там, где хоккейная команда празднует свою победу и где пара Лиды жарит мясо.  – Что? – спрашивает она, продолжая двигать рукой.  – Ну, у тебя же… – Илья дрожит, но ему всего шестнадцать, ладно? Он все еще безмозглое создание с кучей гормонов в крови. – Есть родственная душа, – выдыхает он и жмется к ней еще ближе в попытке найти тепло. На дворе первое мая, вечера еще прохладные.  – И что? – снова спрашивает Лида и целует его в шею.  Вопрос «и что?» объясняет все и даже больше.  И что?  И что.  И что… И что!  Он много думает об этой сцене и еще больше думает об этом бездушном, тупом и жестоком «и что?», выскочившем из ее рта так, словно Илья был дураком. Словно это Илья был, блять, дураком, спрашивая человека, которому посчастливилось не только иметь родственную душу, но и, блять, ее найти, считай, в начале жизненного пути, пройти с ней весь этот путь, иметь… иметь ебанную гарантию любви и всего этого счастливого дерьма из фильмов! Действительно, это Илья – дурак, потому что, видимо, думал, что эти вытатуированные колечки на пальцах что-то значат. Илья – дурак, потому что думал, что есть хотя бы что-то святое.  Когда он успокаивается, он думает, что просто Лида не совсем нормальная. Это же странно – бросаться на шестнадцатилетнего парня, когда тебе двадцать лет? Странно трогать его член. Определенно, да. Илья не считает, что она его изнасиловала, наверное, нет. Просто… просто это пиздец как странно. И не здорово. И интересно, что об этом думает Уголовный Кодекс Российской Федерации.  Потом Илья думает, что, возможно, он сделал что-то не так, как-то не так себя повел, спровоцировал ее? Но ведь парни ему ничего не сказали, а в их команде такое было не принято – замалчивать чье-то похабное поведение в целом, а в отношении чужих партнеров – тем более. Одно дело – молоть языком всякую пошлятину в раздевалку, другое дело – распускать руки и причинять кому-то реальное неудобство. Илье никто не сделал замечание, никто не отвел за угол, чтобы шепнуть «притормози, чувак». Значит, он… не виноват в случившемся? Наверное, нет.  В конце концов Илья оставил этот вечер в покое, потому что понял, что мысли о нем перетекали в навязчивое состояние. К тому же на подходе был новый сезон, где Красная Армия намеревалась взять реванш  за обидное поражение в финале плей-офф. И болезнь мамы.  Она угасла за полтора года. Рак съел ее, как бы отчаянно его не жгли облучением и терапией. Последние три месяца она даже не могла подняться с постели, ее руки и ноги стали такими тонкими, а кожа серой, губы сохли. Она мало ела и еще меньше разговаривала. В их с отцом спальне поселился сначала стойкий запах медикаментов, а потом – смерти. Илья держал ее за руку в последний час. Отец выгонял его из комнаты, пытался скрыть это ужасающее мгновение от сына, но Илья не сдвинулся с места.  Мама умерла в три минуты первого. Она начала новые сутки и прожила в них всего три минуты.  Илья впервые в жизни видел плачущего отца, убитого горем отца, пьяного вдрызг отца. Наблюдая за тем, как отец стоял на коленях на влажной земле в новых брюках у ямы, куда погрузили гроб с его женой, Илья окончательно убедился, что Лида была ненормальной. Потому что отец любил маму больше всех, наверное, даже больше Ильи. Потому что отец стоял на коленях и до последнего держал руку на крышке гроба, потому что он позволил всем увидеть свое горе, хотя раньше не позволял даже тени упасть на лицо на людях. Потому что отец еще долго не мог спать в хозяйской спальне, еще долго на вопросы Ильи по привычке отвечал: «Спроси у Иры», потом осекался и смотрел в одну точку несколько минут.  Когда Илью пригласили на церемонию драфта в Нью-Йорк, он почти отказался – оставить отца одного казалось неправильным. Они – два самых близких человека, которые остались друг у друга во всем огромном мире.  – Совсем дурной? Шайба по башке последние мозги отбила? – вскинулся Григорий, когда сын сказал ему о своем решении остаться в России.  – Пап… – Не пап’кай мне тут. Ты для чего столько трудился, а? Для чего столько тренировался, убивался об этом лед? Для чего… – вдруг отец улыбнулся. Не так, как раньше, больше так счастливо он не улыбался, но все равно, как-то по-своему, по-новому. – Для чего дулся на меня все детство, когда я заставлял тебя, а? Чтобы сейчас отказаться от такого предложения?  – Я не дулся.  – Да, наверное, ты даже ненавидел меня, потому что я постоянно тебя пинал и никогда не говорил, что ты молодец, – Илья едва не открыл рот от удивления. Отец… все это время понимал? Все понимал? И типа, ну, всегда? Илья думал, что отец просто не умел по-другому или что он не любил сына, считал, что ему надо быть супер-успешным, чтобы не остаться одному в жизни. А он все это время…  – Я не ненавидел. Я не понимал.  – Я знаю. Знаю, что… теперь мы остались вдвоем. Но это не значит, что ты должен сесть рядом со мной и сторожить покой старика. Илья, – Григорий подошел к сыну и положил свою огромную ладонь ему на затылок. – Ты должен мне, – Илья решил, что должен за все те средства, которые отец вложил в него и в хоккей. – Должен стать счастливым. Найти своего человека, как бы трудно это не было. Должен найти себя. Использовать все возможности, потому что они даются тебе не за красивые глаза, а за твое упорство. Ты должен уважать себя и не сливать свой труд в яму. Понял?  Смаргивая выступившие слезы, Илья кивнул. Отец прижал его к себе, и они разделили самое теплое и долгое объятие за всю жизнь.  В аэропорту они снова плакали. Отец хлопал его по плечу и сжимал его руки в своих, смотрел так, словно пытался запомнить его облик навеки. Светлана, подруга детства, тоже плакала, тоже била по плечам и щипала за бока. Напоследок она пригладила его волосы, и Илье пришлось идти на посадку. Он обернулся всего один раз. Махнул им рукой, а потом плакал несколько часов в самолете.  // В Оттаве его встретил мужчина, в доме которого Илья должен жить первое время, пока не подкопит денег на собственное жилье, хотя бы съемное, и пока не разберется, что к чему в этой их стране кленового листа. Мужчину зовут Дэвид, он крепкий, у него добрые глаза и руки обычного работяги. Он говорит слишком много и слишком громко. Илья понял только одно слово – «сокомандник». Тогда он посмотрел в сторону и заметил паренька азиатской наружности, чуть меньше ростом, чем он сам, с худыми руками. «Наверное, его кистевой бросок ужасен», – подумал Розанов. – «Интересно, он из Китая или Японии? Молчит стоит, наверное, тоже ни бэ, ни мэ».  Илью посадили в старенькую, явно потрепанную жизнью машинешку и повезли по чужому городу. Дэвид задавал какие-то вопросы по ходу, но Илья слишком устал для всего этого и к тому же он мало что понимал, несмотря на то, как активно занимался с репетитором последние пару месяцев. Паренек тоже молчал, поэтому Илья убедился в мысли, что он иностранец. Странный какой-то этот Дэвид Холландер. Зачем ему размещать в доме двух молодых парней? Может…?  Дом у Дэвида был таким же, какой была его машина – повидавшим многое. Илья сразу отметил скрипящие ступеньки и половицы, забор, который следовало бы подкрасить и переделать в двух местах, смазать петли на дверях и сменить лампочку в коридоре – уже мигает. К счастью, Дэвид не повел их в подвал, о которых Илья начитался всяких историй от других хоккеистов – мол, жили в подвале по соседству с плесенью и крысами. Вполне милая, простенькая комната на двух человек с раздельными кроватями. Одна из них уже была заправлена, на покрывале второй лежала стопка постельного белья. Прямо как в поезде.  Дэвид предложил играть в слова. Илья почувствовал себя глупо, хотя и понимал, что это будет полезно для его речи. Но один в это ввязываться он не собирался.  – Если он делать так же, – ткнул он пальцем в молчаливого паренька со слабыми руками.  Дэвид сложил губы в форме буквы «о» и неловко представил своего… сына. Илья почувствовал себя еще глупее, хотя это, блин, не его вина. Парень не представился, и они с Дэвидом были явно не одно лицо. Когда Шейн заговорил, Илья понял, почему он все это время молчал. Он заикался. И Илью это точно не волновало, потому что, а с какой вообще радости это было его делом? Он точно не собирался издеваться над парнем из-за этого, он не такой мудак, окей? Просто это означало дополнительные трудности для него – Шейн вряд ли будет активно помогать практиковать язык, во-первых, из-за своего стеснения, во-вторых… вероятно, Илья первое время не сможет складывать слова из тех разрозненных звуков, которые так рвано вылетали из чужого горла. Но он решил, что справиться. В конце концов будут другие сокомандники, и Илья надеялся, что они будут достаточно доброжелательными и понимающими к ним с Шейном. Шейн оказался даже забавным, хотя к Илье относился с опаской – следил за его движениями, напряженно держал спину, он шутил про трусы и пародировал Джери из старого мультфильма.  Утро выдалось волнительным. Дэвид накормил их завтраком, подвез до арены и пожелал хорошего дня. Илья с силой сжимал челюсть – сейчас самый важный момент, когда он войдет в раздевалку, когда представится, у него будет всего несколько мгновений, чтобы пройтись взглядом по незнакомым лицам и понять, кому его присутствие в раздевалке нежелательно. Илья читал и слышал от опытных товарищей, с которыми удавалось поболтать, когда его поднимали в КХЛ, что не все любят новичков в раздевалке, не все любят русских и русский новичков тоже.  Только он открыл дверь, пока Холландер плелся где-то сзади, как почти сразу угодил в руки огромного крепкого мужчины с загорелой кожей. Зейн Будрам, капитан. Он пожал руки новичкам и завел их в саму раздевалку, где уже собралась вся команда. Кто-то общался с товарищами, кто-то слушал музыку в наушниках, кто-то даже читал книгу. Стоило капитану обозначить свое присутствие, все обратили внимание на них – Илью и Шейна.  Будрам схватил Розанова за плечи и ободряюще хлопнул по ним. Илья вздрогнул. Некоторые члены команды улыбнулись, но не насмешливо, а дружелюбно. Илья метался взглядом от одного лица к другому, пока капитан что-то говорил. Илья мало что понимал, он только видел, как все кивали.  – Парень из другой страны. Поэтому давайте поможем ему начать нас понимать, хорошо? – под конец добавил Зейн, снова хлопая новичка по плечам. Фраза была встречена одобрительными возгласами. – Твое место вот тут, рядом со мной. Если что-то не так, сможешь легко спросить, окей?  Розанов кивнул и прошел к своему месту. Увидев уже приклеенную табличку с собственным именем, он почувствовал разливающееся в груди тепло. Пока все шло хорошо. Он живет с хорошими людьми и пришел в вроде бы неплохую команду. Так он и сказал отцу, когда говорил с ним по телефону позже, по прибытии на базу для сборов. Его сосед, огромный неловкий защитник Райан Прайс, занял балкон, чтобы позвонить своей паре.  – И что это за семья? – спросил отец. Связь была не очень хорошая, потому что летом папа предпочитал жить в родительском доме в селе под Петербургом.  – Нормальная семья, обычная. Отец и сын. Парень играет со мной в команде.  – И они… ну, нормальные, да?  – Что ты имеешь в виду?  – На днях по Первому каналу в новостях делали сюжет про… – Нет, папа, пожалуйста, они не свингеры или кто там еще. Обычная семья.  – А где их мать?  Илья сдержался, чтобы не ответить «там же, где и моя». Это было бы слишком жестоко.  – Заканчивай смотреть новости на ночь, – все, на что Илью хватило. – Федеральные каналы до добра не доводят.  – Ладно, если семья нормальная, – Илья громко вздохнул. – То ты это, не наглей там сильно. По дому помогай, в просьбах не отказывай, сам там подсуетись, если даже не просят. Они все-таки приютили тебя, не злоупотребляй доверием.  – Что ты имеешь в виду?  – Если видишь, что кран подтекает или дверь скрипит, не жди, пока за тебя это кто-то сделает. Будь полезным. Ты ешь как слон, поэтому… – Я спортсмен. И мужчина. И растущий организм.  – И это все еще не объясняет, почему ты уминаешь по кастрюльке супа за один присест.  – Это было всего один раз!  Отец засмеялся в трубку. Илья улыбнулся и бросил взгляд на Райана на балконе. Его лицо покраснело, а губа была закушена. Похоже, его пара – та еще штучка.  – Ладно, хорошо. Не буду тебя отвлекать. Хорошего дня, сынок.  Илья замер.  – Ты никогда меня так не называл.  – Потому что раньше тебя так называла мама. И потому что теперь ты не сжираешь весь мой холодильник.  – Да ладно тебе!  Отец снова засмеялся, и они распрощались. Илья сидел на кровати какое-то время и думал. Думал о том, что после ухода мамы у него вдруг появился папа, не требовательный и брюзжащий отец, а нежный и ласковый папа. Это было в новинку.  Пора спускаться на ужин, поэтому он подошел к балконной двери и с довольной ухмылкой постучал пальцами по стеклу. Райан вздрогнул, покраснел еще сильнее и заговорил очень быстро в трубку. Через пару минут вернулся в комнату.  – Так это… ну… – складывать слова у него получалось еще хуже, чем у Илья, хотя он даже не носитель языка.  – Ужин, – помог Розанов. Райан кивнул, и они спустились на первый этаж.  За столом к ним подсел Холландер, который весь день выглядел так, словно это он приехал из другой страны в незнакомую языковую и культурную среду. Сначала Илья так думал, наблюдая за огромными оленьими глазами своего сокомандника и неловкими попытками притереться к Илье, чтобы не оставаться одному в обществе новых людей. Потом он решил, что слишком жесток к этому пареньку. Илья знал, каково это жить с мыслью, что у тебя есть недуг, который надо скрывать, потому что он привлекает слишком много ненужного внимания. И Илье в этом смысле даже повезло больше, чем Холландеру – он мог легко надеть маскировочное кольцо, что само по себе не вызывало никаких вопросов, он мог сказать, что не обсуждает тему Связи, потому что это личное, и никто бы не стал лезть к нему в душу. Шейн не мог всю жизнь молчать. Да он и не должен. Его речь – это не то, чего он должен стыдиться, не то, из-за чего следовало бы скрываться, пытаться слиться с обстановкой, только бы не привлекать внимания, отказываться от выражения собственного мнения. Илья думал об этом, наблюдая за товарищем во время сборов на базе, и в какой-то момент понял, что у него защемило сердце – ему не стало жаль самого Шейна, нет, ему стало жаль, что так сложилось, что Шейн так себя чувствовал. Илья хорошо знаком с этим чувством, когда сидишь в раздевалке и киваешь с натянутой улыбкой вместо того, чтобы влиться в разговор и почувствовать себя частью команды. Это же самая лучшая часть хоккея – командный дух. Ни кубки, ни медали, ни рекорды – ничего из этого не имеет смысла без ощущения себя частью команды, частью большой семьи. Поэтому Илья решил, что это его долг – взять Холландера за руку и притащить в центр комнаты, чтобы парни к нему пригляделись и полюбили. У Ильи в свое время не было такого проводника, поэтому все детство он просидел в углу раздевалки. В юности ему просто самому это настолько осточертело, что он решил послать нахуй всех, надел маскировочное кольцо и претворился, будто он понимает, о чем говорят парни. Но… если бы его спросили, хотел ли он проходить через это вот так – со злостью и одиночеством в обнимку, он бы ответил твердое «нет». Поэтому он сам подсаживается к Холландеру в столовой и на бревне у костра, который парни разжигают вечерами, чтобы позволить себе немного вредной еды на углях. Он сам бежит рядом и сам предлагает подстраховать в тренажерном зале. Он сам  вытаскивает его к телевизору, чтобы спеть в караоке, сам подначивает его, чтобы заставить сыграть раунд в игре «Крокодил». И под конец сборов Илья так втягивается в это, что уже ищет глазами Холландера по привычке, ждет Холландера за столом по привычке, встает с ним в пару в упражнениях по привычке, сует ему один наушник по привычке, думает о нем по привычке.  В последний день на сборах команда идет купаться. Илья с радостью включается в общий движ, так как все это напоминает о доме, о лете, проведенном у бабушки в селе под Петербургом. Холландер собрался отсидеться в стороне, спрятавшись под каким-то большим кустом, растущим из воды. Но Илье путем нехитрой манипуляции удалось заставить его погрузиться в воду. Шейн держится крепко за его плечи, может, даже оставит парочку синяков. Его глаза расширены, а губы приоткрыты. Илья учит его держаться на плаву, вспоминая, как его самого учил отец. Разве что Илья не дает своему ученику подзатыльники для «закрепления пройденного». Он лишь объясняет, больше показывает, технику и улыбается, когда Шейн повторяет и с опаской смотрит на него. Еще он говорит, что держит Шейна, и просит его не бояться. Это то, что он может сказать, глядя на яркие пятна веснушек, налившихся цветом на солнце. Это то, что он может увидеть, находясь вплотную к Холландеру.  Уезжать с базы даже как будто не хочется, хотя однообразные тренировки на суше, конечно, осточертели, и Илья уже не мог дождаться, когда удастся выйти на лед, чтобы почувствовать знакомое давление затянутых на ногах коньков, но все же это место – старенькая база в пригороде скучного канадского городка – подарило ему много хороших воспоминаний, ощущение того, что он там, где хочет быть. В дороге Шейн немного послюнявил Илье плечо, так как заснул спустя полчаса поездки, убаюканный романсами Рахманинова, которые Илья любил слушать в поездках. Потом им пришлось ждать, пока все вывалятся из автобуса, чтобы поскорее обняться со своими родными. Илья, заметив, с какой страстью Райана целовал его парень, даже смутился – он догадывался, что пара Райана – та еще штучка, потому что почти каждый их разговор Прайм заканчивал с алеющими щеками, но, честно говоря, Илья думал, что для того, чтобы смутить Райана многого и не надо, а оно вон как получалось… он не успел толком разглядеть, кто так сильно скучал по защитнику «Кентавров», что был готов сожрать его рот на глазах у всех, прежде чем отвернуться, чтобы переждать собственное смущение и достать вещи из отсека для багажа. Шейн, стоявший рядом, был готов умереть от сердечного приступа, поэтому Розанов решил переключить его самым действенным способом, немного поиздевавшись. Он пихнул его под ребра, а потом закинул руку на плечо, крепко сжав, чтобы завладеть вниманием Шейна – Холландер посмотрел на него из-под пушистых ресниц и улыбнулся. Илья замер. Он вдруг заметил, каким красивым был этот неловкий парень – как вечерний августовский ветер развевал его челку черных мягких волос, как оранжевое небо подсвечивало веснушки, разбросанные по лицу, как блестели его пухлые розовые губы, трепетали ресницы и краснели кончики ушей.  Из забвения вывел окрик Шуинара, который назвал их голубками. Илья едва не подавился слюной. Он отстранился от Холландера и вернулся к их багажу, а потом претворился, что не знает этого слова. Он не до конца понимал, зачем донимает бедного Шейна, заставляя его произносить это слово. Просто… румянец Холландела был… был в общем. Он мастерски претворялся шутом и балагуром, продолжая подшучивать над Шейном до конца дня. Но стоило только свету в их спальне погаснуть, как Илья выдохнул и крепко зажмурился – что же такое на него нашло сегодня, когда он прижимал Шейна к своему боку и разглядывал его лицо так близко. Он ведь уже так делал, видел его всяким – и пыхтящим на тренажере, и мокрым в озере, и у костра с подсвеченным языками пламени щеками, и сонным на завтраке, но именно сегодня он как будто посмотрел на Холландера по-другому, не специально, а случайно, словно заметил что-то, что до этого было на ладони, а Илья избегал этого, словно смог поймать нечто за хвост, развернуть к себе и вглядеться, словно… случилось что-то особенное в этот самый обычный миг посреди парковки у арены «Кентавров» – Шейн Холландер в лучах закатного солнца.  – Да блять, – прошептал он и отвернулся к стене с грудью, наполненной смятением.  // С возвращением в Оттаву у них появилась своя рутина, которая очень нравилась Илье. Почти каждое утро они вместе с Дэвидом вкусно и сытно завтракали, порой ему приходилось убегать на работу пораньше, поэтому тогда кулинарил Илья, так как помнил слова отца и потому что Шейн не проявлял особой инициативы. Днем они с Шейном тренировались. Илье нравилось бегать по льду, делать упражнения на владение коньком и ведение шайбой, но еще больше он любил двусторонки – становиться против Холландера на вбрасывание, молоть чушь, смущать его и забирать шайбу или наоборот – страховать Шейна на фланге, отдавать ему передачи, подбирать выигранные шайбы. Илье нравилось наблюдать за Холландером, его катанием и аналитикой на льду. Шейн был очень умен, думал на три шага вперед и смело шел в отбор против всех… разве что против Райана иногда побаивался. Илье нравилось устраивать маленькие соревнования только для них двоих – кто быстрее переоденется на тренировку, кто быстрее разденется с тренировки, кто быстрее примет душ, кто больше забросит буллитов, кто больше выиграет вбрасываний, кто быстрее пробежит кросс. Шейн легко поддавался на безобидные провокации и скромно улыбался всякий раз, когда проигрывал, и вскидывал руки, когда обгонял Илью. Вечерами они ужинали с Дэвидом, болтали, а потом поднимались к себе, где читали – Шейн какие-то скучные книжки из лавки, где работал летом, Илья – журналы, принесенные Дэвидом в попытке улучшить язык. Иногда Розанова настолько отвлекал кусающий палец Шейн, что он сдавался, захлопывал журнал и начинал терроризировать его, прося повторить слова с верным ударением. Шейн был слишком отзывчивым и добрым, чтобы отказать. Потом они ложились спать и начинали новый день. Таким был их маленький мир.  Который пошатнулся, когда милый, добрый Шейн полез со своей природной любезностью, а Илья слишком грубо отказался принимать это, потому что действительно был на взводе из-за своего первого матча в НХЛ, потому что это было настолько очевидно, что Шейн заметил и решил пожалеть его, потому что за неделю до игры отец снова превратился в того самого отца из детства, требовательного и жесткого, он больше не называл Илью ласковым словом, он лишь читал мотивационные лекции тоном тренера Рокки Больбо. И Илья сорвался, это не делает ему чести, но он пожалел о сказанном в ту же секунду, как холодные слова, сказанные столь пренебрежительно и раздраженно, вылетели из его рта. Он хотел сразу же извиниться, только Шейн захлопнулся как ракушка и Илье пришлось оставить его в покое. Он держался в стороне все утро, решив, что будет лучше поговорить после матча (на самом деле, он трусил, однако легко смог убедить себя, что так лучше для всех), но, заметив бледный вид Холландера, его напряженно расправленные плечи и сжатые челюсти, Илья не смог остаться в стороне. В конце концов, это их первый матч в составе «Кентавров», они открывают сезон, для Шейна уже второй, и этот день должен быть наполнен волнением, но не таким… Илья не может позволить себе испортить такой день для Шейна, тем более из столько низменного чувства как трусость. Кроме прочего это жестоко, так поступать с… близким другом, да? Поэтому Розанов делает то, что делает – выволакивает Холландера на улицу и пытается заставить его отвлечься.  Но Шейн Холландер умеет держать удар не только на льду, но и за его пределами, поэтому он задирает свой острый подбородок и возвращает Илье его вчерашние слова с еще большим морозом в голосе. Илья взбешен, вовсе не из-за неповиновения Холландера, а из-за самого себя, своей эмоциональной неразвитости, своей неуверенности и закрытости, что выливается в удар телефона об асфальт. Это его злит еще больше, он думает, что напугал Шейна. На разминку он выходит с яростью в сердце и так же играет всю игру. Илья даже не помнит особо свой первый матч в НХЛ, потому как действовал едва ли осознанно. Кажется, пришел в себя он только после сирены, прозвучавшей прямо над его головой – «Кентавры» выиграли встречу, Илья забил первую шайбу в новой Лиге, которая стала победной в овертайме. Илья принимает поздравление и выискивает глазами Шейна. Дэвид забрал их после матча, говоря очень много и очень восторженно. Они поужинали и поднялись к себе, где Илья должен был сделать первый шаг – после двух истерик за два дня. Тем более теперь, когда он сделал все правильно, не опозорил отца своей неумелой игрой, а даже забил гол и получил от него похвалу, прежнее нежное отношение. Илья должен был все исправить с Шейном.  – Прости, – тихо сказал Розанов, привлекая внимание развалившегося на кровати друга. Какое-то время Шейн молчал, раздумывая над словами, произнесенными так трусливо тихо. – Я н-не им-имел н-нич-ч-чего п-п-плохого в ви-виду. Я п-п-просто… – Шейн, такой хороший, идеальный, Шейн Холландер. Конечно же, он не имел ничего плохого. Он просто был вежливым, милым канадским парнем, пытающимся поддержать своего товарища. А Илья все испортил.  – Я знаю. Конечно, я знаю. Ты говорил честно. Но я… не привык к похвале, понимаешь? Мой отец всегда говорил, что я не должен… как это… развешивать уши? Ну то есть верить приятным словам.  – П-поч-чему н-нет? – естественно, он не понимал. Наверняка Дэвид никогда не кричал на своего сына, никогда не закатывал глаза на его ошибки, никогда не смотрел с укоризной после неудачных тренировок, никогда не говорил: «Ты совсем не стараешься, разве я так тебя воспитывал?» – Потому что тогда я расслаблюсь. А я не должен переставать работать. Я должен стараться быть лучше.  – Т-ты и т-так-к мно-много р-раб-ботаешь.  Илья покачал головой.  – Этого недостаточно, – на самом деле, Илья даже рад, что у него нет родственной души. Нытье из-за этого отвлекало от мысли о том, а будет ли его когда-то достаточно хотя бы для чего-то? С другой стороны… может, поэтому у него и нет пары? Потому что он неполноценный, потому что его недостаточно, а для таких пары не создают? Это… это объективно убийственная логика, поэтому Илья постарался не думать в таком ключе. Путь в пропасть был слишком отчетливо виден.  Шейн сел, а Илья опустил голову. Снова как трус. – Ч-чушь. Т-ты дохуя р-раб-ботаешь! И т-ты за-заслужил в-все эт-это. Л-лигу. М-место в ко-команде. С-свой г-г-гол. Э-это не с-с не-неба уп-пало, з-знаешь ли.  Шейн говорил так горячо и эмоционально, как ни разу за те пару месяцев, что они знакомы. Уголок губ сам по себе дрогнул в смущенной улыбке. Холландер ответил и… протянул руку. Протянул не так, как протягивают парни в раздевалке, чтобы «дать краба» или пожать ладонь в знак приветствия, протянул по-другому, отчего Илья почти перестал дышать. Они не держатся за ручки, не трогают друг друга вот так. Но… до сегодняшнего дня они и не говорили столь откровенно за исключением первого дня, когда упомянули про матерей, так что, может, стоило сделать что-то еще из линейки «никогда»?  Илья протянул свою в ответ и не отнимал до тех пор, пока тепла Шейна не стало достаточно для разморозки его сердца и пока губы не оттаяли и не произнесли искреннее «спасибо».  С того дня что-то изменилось. Взаправду или Илье хотелось так думать, он не знал, но теперь в его жизни был отремонтированный средствами Шейна телефон, запас любимых шоколадных батончиков в дорожном рюкзаке, которые он туда не клал, пальцы вверх после хороших тренировок, теплые бок и плечо на командных посиделках и чужая голова на плече в дороге. Шейн заботился о нем, только теперь не через слова, а через поступки. Он больше не пытался заводить серьезных разговоров, даже если Илья откровенно психовал из-за чего-то, он лишь вздыхал, шумно сопел и делал что-то – молча совал наушники или сладости, разговаривал с командой, чтобы Илье не пришлось, натирал в его тарелку тройную порцию пармезана, иногда Илье казалось, что Шейн специально выводит из строя бытовую технику, выкручивает лампочки и портит машину, только бы Розанову было чем занять руки и голову. Илья это ценил. Очень. Его сердце разрывалось от такого внимания, поэтому ему хотелось сделать приятно в ответ, и он делал. Подкидывал Шейну беруши в дорожные сумки, с особым усердием выбирая цвета, маски для сна с котиками и собачками, вставал раньше, чтобы приготовить Холландеру смузи перед его утренней пробежкой, сидел с Дэвидом, если батарейка Шейна была разряжена, покупал ему лекарства от астмы. Когда Илья молча положил в аптечку два новых бутылька, Шейн так растрогался, что подошел сзади и обнял со спины. Объятие длилось совсем немного, но Илья запомнил его надолго. Возможно, навсегда. Он успел лишь положить одну ладонь на руку Шейна на своей груди и почувствовать, как Холландер прижался щекой к его спине прежде, чем все прекратилось. Шейн всхлипнул, вытер нос и вернулся к приготовлению ужина. Эту сцену они не обсуждали, только за столом в тот день смотрели друг на друга по-особенному.  И все эти маленькие моменты перемежались с большой игрой. Сезон набирал обороты так же, как и их команда. Игра шла хорошо, Илья был первым новичком по результативности. И это было не просто так, он впахивал как проклятый, только бы взять награду за лучшего новичка по итогам сезона.  – Давай, Рози, опрокинь нахуй Далласа Кента! – хлопал по плечу Буд, а остальные поддерживали улюлюканьем.  Клуб Торонто мало того, что бы принципиальным соперником для Оттавы, так еще и набирал в состав каких-то мудаков. Даллас Кент – новичок, ему надо играть за себя и того парня, чтобы задержаться в составе такого клуба, как «Клиновые листья», однако порой у Илья возникало ощущение, что все, что делает этот парень – это мелет языком чушь. Возможно, дело в том, что Розанов – новичок в Лиге Северной Америке, возможно, причина в менталитете, потому как в России трэш-ток только заходит на лед, его в основном привносят парни, поигравшие за Океаном и вернувшиеся в КХЛ, но, блять, как же много болтал Кент. Обычно, Илья просто отвлекался на мысли о стратегии, пока этот козел нес чепуху, но стоило ему упомянуть имя Шейна в некомплементарном ключе, забрало падало. Так Илья скинул перчатки в первый раз будучи всего лишь новичком – он был не в силах терпеть то дерьмо, которое лилось изо рта Кента. Он прошелся и по речи Шейна, и по его… расе, что было абсолютно возмутительно, отвратительно и просто пиздец.  – Рози, какого хуя? – прилетело раздраженным тоном от Дайкстры в перерыве. Илье дали штраф в пять минут и только чудом не удалили до конца игры. Команде пришлось стелиться под шайбы, из-за чего «Листья» вели в счете.  – Простите.  Илья не собирался объясняться, потому что это означало рассказать, за что Кент получил по лицу – окунуть Шейна в дерьмо. Буд, который был на льду в тот момент, успокоил парней. Вряд ли он слышал много, но что-то точно долетело до его ушей, однако он тоже не стал распинаться, лишь кинул новичкам по бутылке воды, и тему замяли. Тот матч они все же уступили. Раздевалка наполнилась напряжением, парни поглядывала на Розанова с недовольством, но никто не произнес ничего вслух. Дома Шейн попытался сказать, что Илье не следовало вмешиваться.  – Пей свой смузи молча, пожалуйста. Шейн опустил голову, и больше они не говорили. Только ночью, когда свет уже погасили, он прошептал «с-сп-пасибо».  – Никто не должен такое терпеть. Тем более ты. Ты мой… – Илья замер, подыскивая подходящее слово. – Друг.  Засыпал Илья тяжело. Его одолевали мысли о Далласе Кенте – неужели у такого мудака была родственная душа? Неужели он достоин? Царапина на скуле, которая осталась от маскировочного кольца Кента, саднила еще долго.  Утром в раздевалке уже не было той гнетущей атмосферы. Илья решил, что Буд рассказал парням правду. В целом, если Шейну не пришлось проходить через это снова, ему было все равно.  В следующем матче против Торонто Кента припечатывали к бортам с особенной страстью. Илья довольно улыбался. А Шейн смущенно опускал глаза. «Кентавры» молча вступились за него. Холландер выразил свою благодарность так, как умел лучше всего – забил хет-трик в матче с лидером турнирной таблицы.  – Холли, каково это – трахнуть Скотта Хантера, а? – весело крикнул Ник, заваливаясь в раздевалку после триумфальной победы.  Шейн неловко застыл и подавился воздухом. Илья хлопнул его по спине, отчего все засмеялись.  – Йоу, парни, давайте пошумим сегодня в нашем клубе? Кажется, у нас накопилось достаточно поводов, а? Наши новички рвут и мечут победы для нас. Мы идем на пятом месте дивизиона, и хуй Торонто нас оттуда сдвинет, когда такое вообще было, да?  – Да, кэп! Поддерживаю, – крикнул Дайкстра.  – Давайте оторвемся! – поддержали остальные нестройным хором.  – Тогда хватайте своих вторых половинок и в девять в «РэдэндВайт»!  – У-у-у!  Илья покачал головой, улыбаясь.  – Ты пойдешь? – пихнул он Шейна.  – Опция от-отказ-за н-не к-к-кажется дос-ступ-пной.  Розанов хмыкнул. Шейн – такой Шейн.  Дома Илья сразу подошел к их шкафу, выискивая в однотонном гардеробе Холландера что-то подходящее для клуба и для его комфортного самочувствия одновременно. Несмотря на неприметный стиль в одежде, Шейн был жутко требовательным к ней – цвета только определенной гаммы, должна быть приятной к телу, с длинными рукавами и не облегающегося фасона. Сначала Илья думал, что Шейн одевался вот так из-за комплексов и неуверенности, нежелания привлекать внимание, потом он увидел во всем прагматизм – Шейну не нравилось, когда одежда становилась во главу существования, поэтому он не считал нужным подчинять свой комфорт одежде.  – Я н-не п-п-пон-нимаю, з-з-зачем эт-то н-но-носить, ес-с-сли н-не-неу-удобно, – ответил он, когда Дэвид ненавязчиво попытался намекнуть выбрать что-нибудь нарядное для командных вечеринок.  Под «неудобно» Шейн понимал еще и «ярко», предпочитая спокойные тона, поэтому выбор для клубной одежды был невелик – джинсы, белая футболка и синяя рубашка.  На улице снегопад. Огромные блестящие снежинки падали с неба. Илья ощущал их вес на собственных ресницах. Но в моменте, стоило Шейну открыть рот и спросить про… про нижнее белье, которое надето на Илье (?!), он перестал ощущать вообще все, ничего больше не волновало в этом мире кроме – какого хуя Шейн сказал это?  Вероятно, Илья вылупился на него как баран на новые ворота, потому что Холландер слишком заметно покраснел и начал кашлять, стыдливо отведя взгляд. В целом, у него был повод! Илья… в шоке, ладно? Он понимает, что это шутка, наверное, да, это их шутка, они уже говорили об этом в самый первый вечер, но дело в том, что они не вспоминали об этом с того дня! И с чего вдруг Шейн вспомнил сейчас? Точно ли он пытался пошутить? Может, он… ну…? Нет, конечно, нет. Шейн не ревнует. С чего бы ему вообще, да? Да. Наверное, он просто хотел пошутить, но не вышло и теперь им обоим жуть как неловко. Да. Точно.  Им обоим неловко, поэтому Илья решает сделать все еще хуже. – Неа. Обычные черные боксеры для перепиха в туалете клуба.  Шейн дергается от этих слов и поскальзывается на ровном месте. Илья едва успевает подхватить его, ненадолго прижимая к себе – машина Райана припарковалась у дома, и внимание Шейна тут же улетучилось. Точнее оно так явно и резко переключилось с Ильи на бойфренда Райана, что стало даже… обидно. Да, блять, стало обидно, какого черта Холландер с таким восхищением пялиться на этого Фабиана, что в нем такого особенного? Подумаешь, песни поет, это Шейн просто не слышал, как Илья солирует под гитару (надо принести на следующие посиделки у Буда гитару… у Розанова нет гитары, она осталась дома, значит, надо курить ебучую гитару! и показать стиль этим скучным канадцам – песни «Кино», Высоцкого и «Арии»), или что, дело в его накрашенном лице? Илья между прочим как-то разрешил Свете себя накрасить, у нее точно до сих пор сохранилась фотография, она говорила, что он очень даже секси с подведенными глазами. Ладно… она сказала, что у него слишком блядский взгляд с подведенными глазами, но это просто формулировка такая, Света любит приукрасить. В общем! У Шейна нет никаких причин забывать, блять, об Илье при виде Фабиана Салаха. И еще у него нет причин скрывать от Розанова свой музыкальный вкус! Какого черта он ни разу за все эти месяцы не поделился своим фанатским восторгом, а? Судя по щенячьим глазкам, которые Холландер не в силах контролировать даже, блять, в присутствии родственной души Фабиана и по совместительству их общего товарища по команде (!), Шейн – самая настоящая фанатка. И что, он не рассказал Илье, потому что думал, что тот будет смеяться? Или… что, какая еще может быть дурацкая причина, которую Холландер придумал в своей дурацкой голове, а?  Илья чувствовал, как заводится. Он сдерживался изо всех сил, только бы не хлопнуть со всей силы дверью машины при выходе и не залететь в клуб подобно смерчу, давая всем понять, что он психует. Он старался размеренно дышать, сидя внутри и выбирая себе пиво, параллельно участвуя в общей беседе с командой, но, когда Фабиан наклонился к Шейну и предложил заказать безалкогольный коктейль, Илья не выдержал. Он так резко отвернулся от друга, что чудом не растянул мышцы шеи. Его злой взгляд сразу наткнулся на девушек за соседним столиком, что достаточно однозначно демонстрировали свой интерес. Одна даже помахала ему рукой, а потом… поманила пальцем. Хотя Илье такое не нравилось, потому что ему очевидно нравились более сдержанные и стеснительные, желательно заикающиеся парни, его сокомандники…  – Ну, нахуй это, – покачал он головой, останавливая мысль в собственной голове. Потом выпил принесенное пиво и отправился танцевать с той, что улыбалась ему особенно старательно.  Девушка терлась бедрами о его пах, и это был еще более однозначный намек вкупе с тем, как игриво ее рука скользнула ему под футболку. Она точно узнала его, потому что, кажется, назвала по имени. Илья не уверен, так как музыка орала слишком громко. Илья старался концентрироваться на движениях красавицы и запахе ее волос, только бы не отводить взгляд в сторону и не отслеживать занятия Шейна. Смотрел ли Шейн на него и Трейси, или он не мог перестать любоваться Фабианом Салахом, что танцевал в обнимку с Райаном? Илья не хотел проверять.  Они обжимались с Трейси несколько песен, когда она крикнула, что ей нужно сходить в уборную. Илья легко ее отпустил и вернулся к столику, где сидела только половина команды, другая – танцевала. Шейна не было нигде. Илья даже сходил до туалетов, но и там не нашел никого нужного. В груди поселилось беспокойство. Холландер не был красной девицей, он мужчина, спортсмен и все такое, но… это Холландер, мнительный, стеснительный, неопытный парень, который бывает в клубах только с командой, он ведь даже может не знать чертово главное правило любой вечеринке – не оставлять свой стакан, не брать ничего из чужих рук. А если его развели? Если кто-то решил подшутить над ним, накачал его чем-то и сейчас прямо издевается над милым Шейном Холландером, пока Илья, что, танцевал с незнакомкой?!  Илью начинало потряхивать. Он едва ли не бегом добрался до столика, по пути врезавшись в Фабиана и упустив из виду странный взгляд, которым тот его одарил. – Капитан! – наклонился он к Буду, что спорил о чем-то с Шуинаром. – Где Шейн? – это была последняя надежда. Если Шейн ушел сам, он должен был предупредить кого-то из старших. Это же Шейн. – Он уехал. Минут десять назад, – бросает Зейн, засовывая в рот сушеного кальмара.  – Куда?  – Домой. Вызвал такси.  Фух. Господи.  – Блядский Холландер, чтоб тебя, а, – пробормотал он по-русски и на приподнятую бровь капитана махнул рукой и сказал, что тоже уходит.  Поднявшись в комнату, Шейна он не обнаружил, тот был в душе. Илья разделся и упал на кровать. Он устал. Холландер вынул из него всю душу за этот вечер – сначала своим дурацким вопросом про трусы, потом своими щенячьими глазами, направленными не на Илью, и под конец еще ушел по-английски. Что за человек! Ему еще хватало наглости делать удивленный вид, когда Илья объяснял настолько очевидные вещи – пришли вместе, значит, и уйти должны вместе! Или хотя бы, блять, предупредить. Как же Илья устал от него, от его искренней непосредственности, его наивности, неприступности и… красоты. Веснушки. Второе новое слово, которое Илья выучил по приезде в Канаду и которое навеки будет ассоциироваться только с одним-единственным человеком. Первое слово, кстати, тоже о нем. Заикание. То, что Шейн не любил в себе, и то, что так очаровывало Илью – стремление Шейна, его преодоление и смелость.  Илья не мог это выносить. Это слишком много. Слишком, блять, много. Именно поэтому он решил себя добить, задавая этот идиотский вопрос.  – Ты бы хотел дождаться свою родственную душу?  Зачем. Зачем он это говорит? Зачем прыгает в пропасть? Он и без того стоит на коленях на обрыве, зачем же он ползет дальше? – Я н-не п-по-понял.  Это легко, так легко сделать шаг назад и забыть об этом. Но Илья Розанов – вор, а не трус… по крайней мере, когда выпьет. Поэтому он продолжает ступать в эту кроличью нору. – Ты ни с кем не встречаешься, не танцуешь, не флиртуешь с фанатками, не перезваниваешь на их номера в записках. Ты… бережешь себя для того человека?  Бережешь. Только по этому слову можно было понять ВСЕ. Он считал Шейна драгоценностью, которую нужно было беречь. Это слишком очевидно. Для любого, но не для Шейна. Шейн не видит намеки. Он видит рисунок атаки соперника уже тогда, когда она не началась. Он видит это по развороту клюшки. Но он не видит намеков. Никогда.  – Н-нет. П-просто я так-к-кой.  И весь ответ. Так обезоруживающе честно. У Ильи кольнуло в груди и защипало в уголках глаз. Шейн просто такой, такой пугливый и недоверчивый, такой скромный и зажатый, такой искренний и забавный, если добиться права видеть его улыбку, вызывать ее. Шейн замечательный. И… Илье не стоило пить ни сегодня, ни когда-либо еще, потому как алкоголь забирал у него остатки сил для борьбы с осознанием всех этих вещей. Будучи трезвым, намного проще сопротивляться тому, что росло в груди так давно. Возможно, даже с первого дня.  – Тогда я могу познакомить тебя с Ширли? Я общаюсь с одной девушкой и ее подруга… – у него нет никакой девушки для общения, и уж тем более он не знает никакую Ширли, ему просто нужно знать. Что Шейн не для него (то есть метка на пальце для тебя уже не аргумент, Розанов??). Что нужно перестать думать о нем, перестать надеяться. Что нужно оставить это нечто в груди и закопать поглубже.  – М-мне н-не нравятся д-де-девушки.  Парни. Ему нравились парни! Это же могло значить, что…? Блять. Шейн! Ты совсем не помогаешь забыть тебя. Иди нахуй! – Ладно.  – Л-ладно?  – Ладно.  Илье нужно отдохнуть. Нужно подумать. Нужно переспать с этим.  Сам Илья никогда особо этим вопросом не задавался – ему было все равно. Не в смысле, что лишь бы с кем-то переспать, а в смысле – ему нравились люди, и этого достаточно. Он сознательно не пытался подогнать себя под ярлыки, которые люди придумали, чтобы потом оправдываться – гомосексуалист, бисексуал, пансексуал и еще море лишних слов. Илья не собирался забивать свою кудрявую голову этим. У него и без того забот хватало – найти в мире родственных душ свою, не имея татуировки на пальце, это пиздец как сложно. Но еще сложнее – перестать искать в людях Шейна. // – Слушай, я не знаю, принято ли так в Канаде, но для России это странно.  – Не беси меня, мальчик, – Фабиан Салах опасно улыбнулся и отпил кофе из огромного стаканчика, украшенного шапкой из сливок. Его фиолетовый маникюр блестел на солнце. Илья поежился. Он не понимал, почему вдруг соулмейт Райана попросил о встрече, от того чувствовал себя неловко. Фабиан еще и разглядывал его как-то слишком уж пристально.  – Для чего ты меня сюда позвал?  – Райан в курсе, что мы здесь, не волнуйся. Я не идиот, – Илья выдохнул. Ему не нужно было дерьмо из недопонимания в команде. Да и в целом… Райан – вообще-то его друг, они втроем – Илья, Райан и Шейн – сидят в самолете, потому что так Прайсу легче переносить его боязнь перелетов. И Райан очень милый и хороший несмотря на свой угрожающий вид. Поэтому Илья ни за что не захотел бы обидеть его или посеять зерно сомнения. – А вот ты, видимо, да.  – Чего? – от неожиданности Розанов поперхнулся слюной.  Фабиан закатил глаза, помешивая трубочкой свой напиток.  – Послушай, я знаю вас, типичных парней-хоккеистов, у которых вместо мозгов каша, потому что вам некогда их развивать, вы ведь так заняты своим хоккеем. И я знаю, что такие как ты сначала влюбляются в милых мальчиков, изводят и себя, и всех вокруг, а потом начинают издеваться над ними из-за внутренней гомофобии и неуверенности в себе. Так вот, Илья Розанов, иди к черту со всем этим дерьмом. Не трогай Шейна.  – Чего? Какое тебе вообще дело до Шейна? И какого хуя ты говоришь о хоккеистах так, словно мы дерьмо под твоими ногами? Алло, твой парень – хоккеист! – Мой дом всю мою жизнь был пристанищем для таких как ты. Поэтому я знаю, о чем говорю, и поэтому мне есть дело до Шейна.  – Шейн – вообще-то тоже хоккеист, если ты не заметил. Он не дева в беде.  – Да, он хоккеист. Но не такой как ты и тысячи других болванов. И Райан тоже не такой.  – Тебе не кажется, что такой разговор как минимум для старшего брата, а как максимум – отца Холландера, а не левого парня, которого мы видели впервые в жизни?  – Извините, у вас все в порядке? – немного испуганно поинтересовался официант. Похоже, они привлекали слишком много внимания, шипя друг на друга.  Фабиан прикрыл глаза, а потом вежливо ответил «конечно».  – Так. Давай сначала. Что я здесь делаю?  – Если бы ты не был тупым хоккеистом, получал секс-просвет, а так получаешь подзатыльник. Метафорический, – Илья не хотел подтверждать мнение о тупых хоккеистах, но он не понял ничего из сказанного кроме «тупой хоккеист» и «секс». Его английский не был настолько продвинутым. И, видимо, это отразилось на лице. – Короче. Не лезь к мальчику, ладно?  – Почему… почему ты думаешь, что я наврежу ему?  – Потому что я видел все, что происходило в клубе тем вечером. Ты сначала дулся как ребенок, дай угадаю, ревновал его ко мне? А потом, вместо того, чтобы достать язык из задницы, пошел зажигать с девушкой. На его глазах. Самоутвердился? Доволен собой?  – Хватит нападать на меня! Мне девятнадцать, ясно?  – И это повод творить хуйню?  – Тебе какое дело вообще?  – Мы ходим по кругу, Розанов. Ты не отвечаешь на мои вопросы.  – Я и не должен!  – Мне – нет. А вот себе – пожалуй, да.  Илья сдулся. Прошло всего несколько дней, как он понял, что ему не спрятаться от чувств к Шейну. И ему действительно всего девятнадцать! Он чертовски устал от всего этого дерьма – бесконечных сомнений, что терзали его изнутри. Если бы Илья закрыл глаза, сосредоточился и попытался нарисовать свое состояние, перед глазами тут же предстал бы образ огромной уродливой птицы, которую он видел на обложке книги Стивена Кинга и которая отрывала от его собственной плоти кусочки. Она рвала Илью на части, била костлявыми крыльями, а он не мог убежать. Вот, как это ощущалось.  Илья молча снял маскировочное кольцо и показал Фабиану чистый палец. Если это и удивило его, Фабиан виду не подал – он лишь перестал помешивать трубочкой свой напиток.  – Он мне нравится. Но это не имеет смысла, – две больные правды.  – Почему? – теперь Фабиан хотя бы говорил с ним как с человеком.  – Издеваешься? У него есть пара, и эта пара не я.  – Ты в курсе, что Связь не так работает?  – Откуда мне быть в курсе? – Розанов помахал рукой перед собеседником.  – Извини. Просто я пытаюсь сказать, что Связь не определяет чувства. Они могут не возникнуть никогда. И из неоткуда тоже не появляются.  – Да, столько живых примеров, – с сарказмом.  – Если тебе интересно, мы с Райаном не набросились друг на друга при первой же встрече. Я терпеть не мог хоккеистов… – Я заметил.  – Поэтому, когда он появился в моем дома, я даже говорить с ним не хотел.  – Но тем не менее вы вместе.  Фабиан закатил глаза и вздохнул так громко, что Илье стало неловко.  – Розанов. Мы вместе, потому что Райан – очаровательнейший мужчина, ты не можешь это отрицать, – Илья кивнул, потому что… ну, Райан действительно был большой рыжей душкой. – Я сдался бы его чарам в любом случае. Связь – всего лишь повод.  Илья не удержался и фыркнул. Повод. Так Связь еще никто не унижал. Повод! Всего лишь повод! Илья чувствовал себя бездомным, перед которым стоял миллиардер и называл халупой трехкомнатную квартиру в центре Нью-Йорка.  – Зачем ты мне все это говоришь? Пытаешься убедить, что мне нужно…? Фабиан снова вздохнул.  – Я заметил не только твое оленье поведение, но и глаза Шейна, ясно? Просто я думал, что он напрасно ищет твоего ответного взгляда. А сейчас, при новых вводных, – Фабиан кивнул на пальцы Ильи. – Я должен сказать все это.  – Он смотрит на меня?  – Я уже сказал это.  – Фабиан. – Я не буду обсуждать это за чужой спиной. Я дал тебе наводку. Дальше сам.  Илья устал так много думать о Связи, парах и прочей судьбоносной ерунде. Ему осточертело. Он просто… устал. Все, с него достаточно. Илья решил перестать думать и просто плыть по течению. До католического Рождества оставалось совсем немного, расписание игр было плотным – две выездных недели, потом выходные, потраченные на походы по магазинам. Благо, думать над подарком для Дэвида долго не пришлось – Шейн знал, что ему нужно, поэтому они скинулись пополам и купили самый навороченный очиститель воздуха. С подарком для Шейна все было чуть сложнее, благо, почти каждый день перед Ильей маячил Райан Прайс, который не мог лечь спать без звонка своей паре. В один из таких вечеров, будучи на выезде в Бостоне, Илья выносил Фабиану мозг по телефону через громкую связь. Райан держал свой телефон перед Ильей и кусал губы, слушая, как его парень и сокомандник «мило» беседуют. Тем не менее по возвращении в Оттаву Фабиан кинул Розанову два билета на свой мартовский концерт с преувеличенно недовольным выражением лица.  Сам рождественский ужин прошел хорошо. Илья, Шейн и Дэвид вместе съели то, что готовили днем, потом Дэвид сделал несколько звонков своим родственникам, а на утро они обменялись подарками. Хотя Илья уже не был маленьким мальчиком, он пребывал в предвкушении подарка от Шейна, было интересно, что такого Холландер ему приготовил. Открывая маленькую коробочку и видя переливающуюся на свету золотую цепочку взамен той, что порвалась не так давно, Илья не сдержал слез. Он не делал драму из порванной цепочки, лишь огорченно вздохнул, когда она упала ему в руку, и убрал ее в ящик вместе с маминым крестиком. А Шейн все равно заметил. После того, как Шейн открыл свой подарок, они обнялись, швыркая носами и незаметно вытирая друг о друга сопли и слезы. Дэвид сделал фотографию. Илья растрогался еще сильнее. Он сжимал Шейна в своих руках и очень хотел его поцеловать, необязательно в губы, в макушку, висок, щеку, красный мокрый нос, да куда угодно, только бы выразить как-нибудь всю теплоту своих чувств. Но он этого не сделал, он лишь прижал его к себе еще крепче и слегка приподнял над полом, наслаждаясь удивленным визгом одного Холландера и хриплым смехом другого.  Понимание того, что он все же поцелует Шейна Холландера, настигло его в то самое мгновение, когда, зайдя в номер в отеле Тампы седьмого января, он увидел накрытый стол и много русских блюд. Православное Рождество. Шейн запомнил. Шейн поменялся номерами. Шейн заказал все это, сдвинул стол и приготовил все это специально для Ильи, даже не зная, что сегодняшний день особенный не только из-за Рождества, но и из-за мамы. Сегодня ее День рождения. И Шейн приготовил все это для Ильи. Илья не мог не поцеловать его. Илья не мог, он вор и он слишком слабый человек, он не мог сопротивляться щемящему грудь чувству. Поэтому он цепляет Холландера за руку, тянет его на себя, держит в своих объятиях, согреваясь его теплом и искренним сочувствием, а потом целует – мажет губами по чужим губам и ждет реакции. Илья лежал смирно, разглядывая лицо нависшего над ним друга и ища признаки отвращения, злости или негодования. Шейн явно размышлял о чем-то, это было видно невооруженным глазом, но ничего страшного на его лице не появилось. В конце концов он выдохнул, наклонился и повторил движение Ильи. Илья не мог поверить, что это правда, но он так отчаянно хотел, чтобы это была именно она, потому он не стал долго думать, задавать вопросы себе или Шейну, он просто накрыл Холландера собой и поцеловал его по-настоящему.  Илья целовал Шейна Холландера.  Шейн Холландер ему отвечал. Шейн Холландер гладил его волосы. Шейн Холландер дышал ему в висок. Шейн Холландер был рядом. Шейн Холландер отдал Илье свой первый поцелуй. Илья ведь его не крал, он ведь спросил, он дал время отвернуться, уйти, сделать вид, будто ничего не случилось, он… не крал. Шейн сам отдал свой поцелуй. Шейн сам…  // Это продолжалось всю оставшуюся часть сезона – их поцелуи и прикосновения. Илья наслаждался новыми отношениями, вниманием Шейна, его улыбками, блеском его глаз и нежными руками. Он заметил, как сильно изменился язык их тел – отныне они всегда были открыты друг для друга, словно каждую секунду ждали, что вот-вот другой подойдет, прижмется к боку, закинет руку на плечо или положит на поясницу. Илья старался отдавать столько же, сколько и получал. Самым большим страхом было разочаровать Шейна, обидеть его, погасить свет в карих глазах, поэтому Илья целовал его особенно нежно, порой делал это украдкой – быстрый чмок в щеку или уголок губ, это то, что заставляло Шейна улыбаться весь день, брал его за руку, касался губами костяшек пальцев, разрешал почти полностью забраться на себя перед сном, выступая живой подушкой для Холландера, включал его любимый плей-лист, наполненный песнями Фабиана Салаха, во время готовки или копошений во дворе за уборкой территории, защищал на льду от идиотов-хоккеистов и вне льда от всего остального мира, если требовалось. И Илье не было это в тягость, он любил заботиться о Шейне, любил быть безопасным местом для Шейна, Илья любил… Шейна. Господи, любил так сильно, что не смог не сказать о нем в благодарственной речи на церемонии награждения, получая награду как лучший новичок сезона.  – Я б-б-буду с-с-ску-учать, – шептал Холландер в их последнюю ночь перед отъездом Ильи в Россию.  – Я сильнее, – Илья прижал его к себе так сильно, что Шейн захихикал и начал шутливо возиться.  Илья думал, что его глупое сердце разорвется в разлуке. Он собирался писать и звонить по сто раз на дню, он не мог жить без голоса Холландера, он так любил его. А потом в самолете двое случайных людей столкнулись в узком проходе и… нашли друг друга. Илья сидел прямо около того места, где они столкнулись, поэтому он отчетливо видел их лица, глаза, наполненные удивлением, а после робкие улыбки. Весь полет они переглядывались и улыбались, в аэропорту приклеились друг другу, а потом Илья потерял их в толпе. И это вмиг окунуло Розанова в холодную воду. Слова Фабиана показались большой шуткой, Судьба – сукой, а Шейн – украденным сокровищем, на которое Илья не имел никаких прав. Это так сильно ударило по нему, что он не смог заставить себя ответить на сообщения Холландера. Он не мог… просто не мог. Он лежал в своей старой комнате и думал о том, как в этот самый момент Шейн встречает свою пару, как сначала пугается, потом оттаивает и улыбается своей самой очаровательной улыбкой, как ластится к чужим рукам, как закатывает глаза от удовольствия…  – Чего лежим? Забор красить мухи будут?  Благо, отец не замечал подавленного состояния сына, нагружал работой на даче по самое не хочу. Илье было в радость делать хоть что-то, лишь бы не хандрить и не проваливаться в думы, поэтому он красил забор, лавочки во дворе, перестилал пол в бане, поливал и полол грядки, пил с отцом пиво и ругался с ним из-за новостей, изредка встречался со старыми друзьями из «Красной Армии», Светой, у которой ему пришлось вымаливать прощение после года игнора, одноклассниками. Только каждый такой день независимо от содержания заканчивался одинаково – вот Илья лежит на скрипучей кровати и просматривает переписку с Шейном, их совместные видео и фотографии. Иногда плачет.  – Итак, – сказал отец, усевшись на лавку рядом с сыном в один из августовских вечеров. Лето подходило к концу, совсем скоро Илье придется вернуться в Оттаву и столкнуться с Шейном, который наверняка не будет с ним разговаривать. И будет прав, конечно же. – Что стряслось?  – О чем ты? – Илья разгладил складки на выстиранном постельном белье, которое держал на коленях после того, как снял с веревки. Комары уже начинали поедать его ноги – стоило переодеть шорты.  – Твоя кислая физиономия пугала соседских детей все лето.  – Здесь нет детей.  – Лазаревы обзавелись внуками.  – Это те, что через три дома отсюда живут?  – Да.  – Мальчик или девочка?  – Двойня.  – О Господи, – интересно, какими были бы их с Шейном дети, если бы… – Мне надо еще раз повторить вопрос? В НХЛ совсем башку отбили?  – Пап… – Рассказывай.  Илья вздохнул. В конце концов, может, это не такая уж и плохая идея.  – Я встретил человека. И мы были вместе несколько месяцев. Но у него есть родственная душа.  – Он уже ее встретил?  – Еще нет. Но встретит.  – Ты знаешь, сколько людей не встречают своих пар? Или встречают в глубокой старости?  – А мне что теперь делать? Всю жизнь бояться, что однажды мой мир перевернется, потому что он встретил пару?  – Так. Вопрос для понимания. Этот твой человек, ты ему тоже нравишься? Вы уже говорили об этом?  – Нет. Он… мы… в общем, с разговорами все плохо у нас.  – Ну у тебя вечно язык в жопе.  – Папа!  – Что, папа? Я понимаю, это не твоя вина. Видимо, мы с Ириной не научили. Но это действительно важно – говорить в паре.  – Ну мы не поговорили.  – Ладно. Но из действий-то понятно, что ты ему нравишься?  Илья прикрыл глаза, вспоминая все, что у них было.  – Понятно, – это было глупо отрицать. Шейн тоже был влюблен.  – Тогда нахуй страх. Если это твой человек, никакая Связь его не заберет. Это не озарение, мир вдруг не наполняется красками, когда ты встречаешь родственную душу, это все сопливая хуйня для фильмов и книжек. В жизни это легко можно проигнорировать, если захотеть. Нигде не сказано, что родственные души должны быть обязательно вместе и именно спать друг с другом, – Илья стыдливо опустил глаза. Было неловко говорить об этом с отцом. Он до сих пор помнил, как отец объяснял ему, что такое презервативы в четырнадцать. Это было кошмарно. Илья не мог смотреть на своих родителей несколько недель. – Они могут быть друзьями. Или вообще никем. Главное – это то, чего хочет человек, а не Связь. И если этот человек захочет тебя, он останется с тобой, даже если встретит пару, понимаешь?  – Откуда ты знаешь? Ты всю жизнь прожил со своей парой?  – Да. Но я не слепой и вижу, что происходит вокруг. Наш с мамой пример – лишь один из многих. Мир намного более разнообразный.  – Не знаю, я… – Чтобы узнать, тебе надо поговорить с ним. Узнать, что он думает. А не гадать на ромашке. Иначе никак.  Они молчали. Илья думал о сказанном отцом, вспоминал слова Фабиана, думал о Шейне. Пока отец неловко не кашлянул рядом.  – А что это за человек?  – Неважно.  – Ну, расскажи.  – Нет.  – Ну хотя бы опиши. Мне интересно. Вот у Лазаревых внуки появились, так я тоже задумался… – Отец. Мне двадцать!  – У мамы в это время ты уже родился.  – Сейчас другие времена.  – Да, все сидят до старости, строят карьеры, а потом на пенсии рожают.  – Отец, пожалуйста!  – Ну хотя бы цвет волос.  Илья закатил глаза и шлепнул комара на ноге.  – Черный.  – При смешении у ребенка может грязный получиться.  – Папа! У моего ребенка не может быть грязный цвет волос! Откуда ты вообще это взял?  – Ну вот бывает такой цвет, блеклый какой-то, как будто ботинки в луже помыли. – Зашибись. Я не покажу тебе внука.  – А кто тебя спросит?  – Это мой ребенок!  – А это мой внук!  Илья рассмеялся. Он вдруг почувствовал себя лучше. Словно многотонный груз упал с плеч. Словно вперед зажегся свет. Словно появилась надежда на то, что все будет хорошо.  // Все не было хорошо. Шейн его игнорировал. И это было ожидаемо и заслуженно, но… неприятно. Илья хотел поговорить, объясниться, только Шейн дал понять, что поезд ушел.  – Ты поговорил? – спросил отец уже в пятый раз за последние два месяца. – С кем?  – Илья. Не прикидывайся дураком.  – Нет. Он не хочет.  – Естественно. А ты сделай так, чтобы захотел.  – Как?  – Цветы? Конфеты? Плюшевый мишка?  Хотя это и было глупо. Илья всерьез задумался над идеей подарить что-нибудь Шейну и… ну, купить букет цветов. Красивых. Пышных.  И все шло хорошо в тот день. «Кентавры» вырвали победу у «Акул», Шейн забил с паса Ильи в овертайме, они даже обменялись комплиментами, и Илья решил, что вот оно, лед тронулся, Холландер улыбался ему. А потом к Шейну начал клеиться какой-то фанат, и все пошло по пизде, потому что Илья понял, что вот так это и случиться – только он ослабит бдительность, только поверит, что у них все хорошо, как из неоткуда нарисуется пара Холландера и все испортит. Илье хотелось рвать и метать. Ему нужно было срочно уйти из дома, он не хотел сказать или сделать что-то плохое. Шейн не заслуживал ничего из этого. Шейн заслуживал нормальных объяснений и бесконечной любви. В тот вечер Илья мог дать только гнев, поэтому он ушел, надев эти дурацкие красные трусы для свиданий. Он пил и танцевал в клубе с разными девушками и парнями, один из них даже вполне однозначно прижимался своими бедрами к его паху, но это было… не то. Его тело было легко возбудить, тем более под действием алкоголя, однако его разум этого не хотел. Он хотел лишь Шейна и никого другого.  – Блять, – прошептал Илья в пустоту, ударяясь затылком о кирпичную стену клуба.  Он так крепко зажмурил глаза, что появились искры. Как его все заебало. Посидев вот так какое-то время, он достал телефон и набрал номер Райана Прайса, чтобы попросить забрать себя. – Спасибо. Ты, ик, настоящий друг, Прайси, – пробормотал Розанов, выкарабкиваясь из машины. Райан с некоторым беспокойством смотрел на него и не уезжал до тех пор, пока Илья не открыл входную дверь. Райан – хороший парень. А вот Илья не очень, он вообще отвратительный человек, поэтому он проходит в обуви вглубь дома, врубает свет в комнате и будит Шейна, чтобы его испугать. Какой же он кретин, Господи.  Утром Розанов проснулся в пустой комнате. Его бы удивило, будь все наоборот. В последнее время Шейн убегал из дома в несусветную рань, завтракал у своих друзей внизу улицы и приезжал на арену на чужой машине. Сегодня не было исключением, разве что теперь чувство вины Ильи еще более плотное и вязкое. Тренировка прошла хорошо, что тоже совсем неудивительно – Шейн ни разу не позволил себе вынести их проблемы на лед. Команда очевидно догадывалась, что что-то происходило, но лишь по причине явного охлаждения между ними, а не скандалов. После того, как все ушли, Илья наконец набрался смелости и попросил Шейна подвезти себя до дома. Он имел твердое намерение не отпускать Холландера без разговора, с них достаточно этой молчаливой пытки. Илья не понял, когда именно принял такое решение, просто вдруг, обращаясь к Шейну и кидая ему ключи от машины, он понял, что они должны поговорить.  Дома они сели в гостиной, и Илья… сказал это. Попросил прощение за свое ублюдское  поведение.  – Если т-ты встр… встретил с-с-свою п-пару, м-м-мог бы п-п-просто т-та-так и н-на-написать. Я б-бы п-п-по-понял.  Господи. Шейн все неправильно понимал. Конечно же, он все неправильно понимал. Он думал, что Илья выбросил все, что у них было, выбросил Шейна и жил припеваючи все это время, не страдал и не мучился возникшей между ними дистанцией, не испытывал боль каждый раз, когда хотелось дотронуться, обнять, поцеловать. Он думал, что Илье было все равно, и это абсолютно логичное предположение, но как же Илье невыносимо от того, что он заставил Шейна, милого, идеального, Шейна  – Думаешь, я встретил свою родственную душу, поэтому игнорировал тебя? – Илья горько усмехнулся и покачал головой. Шейн  выглядел изумленно, так, словно это единственная разумная причина. Шейн даже не допустил возможности, что у Ильи была другая причина.  И именно ее он собирался показать. Показать всегда проще, чем объяснить, поэтому он легким движением снимает маскировочное кольцо и кладет его на столик, демонстрируя палец без татуировки.  – Я таким родился. Вероятно, она умерла до моего рождения. Или не родилась, что в общем-то равнозначно. Родственная душа с разницей в двадцать лет это… хуйня, в общем, – Илья думал о том, что бы он сделал, появись линия в один из дней, и ему потребовалось всего лишь несколько секунд, чтобы вполне однозначно и твердо решить – ничего. Он бы никогда не позволил себе тронуть этого человека, учитывая их разницу в возрасте. Он искренне считал отвратительными союзы с огромной разницей в возрасте, и его не волновало, связаны эти люди или нет. Ничто, даже столь священная Связь, не могли выступать оправданием для травмирования подростков и молодых людей. Илья сам был на их месте, оказался на нем в тот командный вечер, когда Лида трогала его. Ему было всего шестнадцать! А ей за двадцать, и это абсолютно точно не нормально. Прикрываться Связью – верх лицемерия для Ильи. Он всегда считал, что, да, окей, твоя родственная душа младше тебя на пятнадцать, двадцать и далее лет, и ты испытываешь почти инстинктивное чувство сделать ее счастливой, так, блять, отойди от нее нахуй и не травмируй отношениями с собой.  Шейн моргал. Его лицо ничего не выражало кроме ошибки загрузки.  – П-по-почему т-ты мне эт-то п-п-показываешь?  – Потому что это связано с тем, что произошло летом. Когда я вернулся в Россию, я… меня накрыло волной осознания, что я влюбился в человека, у которого есть пара. А это все равно что выстрелить себе в висок. Это глупо и бессмысленно. Поэтому я постарался пресечь это. Не отвечал на твои сообщения, попытался забыть о твоем существовании. Но уже… kak mertvomu pripadki.  – Что?  – Не помогло, короче.  – Н-нет, т-ты с-сказал, ч-что ты влюб-б-блен в м-м-меня?  Шейн говорил слишком торопливо для обычного себя. Он облизал губы трижды, а потом даже сдвинулся в сторону Ильи, словно ерзал от нетерпения. Илья старался не придавать этому значение, но его глупое сердце уже шептало: «Ему не все равно. Возможно, он тоже до сих пор это чувствует».  – Я думал, это очевидно? – Илья целовал его! Илья всегда спрашивал разрешение прежде, чем что-то сделать. Илья заботился о его комфорте. Илья слушал его музыку. Илья обнимал его в постели. Илья целовал его… не только в губы, но и в косточку бедра, в ребра и в лопатку. Илья целовал его руки. Неужели Шейн не понял, черт возьми? Господи, Илья даже пил его смузи!  – Н-не для м-меня, – Шейн… – Я т-тоже, – сказал он после долгой паузы, за которую Илья успел поседеть и полысеть от страха, что сейчас, именно сейчас все оборвется окончательно. Не будет больше никакой, даже эфемерной надежды, ведь все эти месяцы Илья молчал и не формировал их разговор не только, потому что Шейну нужно было время или даже самому Илье, чтобы разобраться в себе, а потому что повисшая между ними недосказанность, отсутствие внятно и прямо изложенного намерения порвать со всем этим, давали надежду, что все образуется. И в плену молчания Илью держал совсем не страх, а надежда.  – Что? – Илья не расслышал. Он явно это себе придумал. Он напутал. Ему приснилось!  – Т-тоже влюб-блен. В т-те-тебя.  Илья молчит. В его голове одновременно и штиль, и шторм. Он думает и всеми силами пытается этого не делать. Он понимает. Кое-что понимает в эту самую секунду. Ему похуй. Если он вор, он возьмет все – все, что Шейн Холландер готов ему отдать: все свои первые разы, все свое время, всю свою любовь. Шейн Холландер, вероятно, самый техничный и быстрый игрок будущего, гений на льду, очаровательный и до ужаса идеальный человек вне льда, говорит, что влюблен в него, маленького воришку, чужака, переселенца с другого континента, обделенного самой Судьбой Илью Розанова. Если это так, Илья нихуя не будет отказываться от предложенного дара. Илья его возьмет.  Он понял, что плачет только тогда, когда Шейн, забравшись на его колени, сцеловывает соленые дорожки слез. Он понял, что вдруг снова держит Шейна в своих руках, что у него снова есть это право – держать Шейна, сжимать его, целовать, раздевать и показывать свою любовь без слов, телом, слышать, как Шейн отзывается на ласку, быть причиной его вздохов, всхлипов и вскриков… его страстного шепота «Илья». Так переливчато и нежно. Так мягко и приятно уху. Так, как может только Шейн.  Только Шейн.  Шейн. Илья растворяется в этом огромном теплом чувстве, он пытается в него завернуться, чтобы отогреть замерзшее за несколько месяцев нутро. Он пытается поверить, что это происходит с ним по-настоящему, что это не сон и что он имеет право быть с Шейном Холландером. Он имеет право. У него есть возможность. Есть шанс. Тогда… тогда, возможно, он не вор? Возможно, он честный человек, отчаянно любящий другого человека? Возможно, этого достаточно?