Цепи

      Суд по делу Джона Рида был назначен на 17 ноября.       В зале суда Короны места хватало, в отличие от мелких магистратских судов, но сегодня даже здесь душно и людно. Когда правительственное чучело изобличают в организации торговли людей (детей в том числе!), похищений и убийств, ни один журналист и неравнодушный гражданин не упустит возможность послушать процесс.       Он бывал здесь раньше: по первости, только став агентом, приходил в качестве публики, порой выступал на стороне обвинителя или свидетеля. Охранников знал поименно, и те даже перестали спрашивать его удостоверение, лишь пожимали руки при очередной встрече.       Сегодня мало что поменялось. В деревянной клетке суда собрался настоящий эшелон: все места публики были заняты, двенадцать присяжных восседали на своих законных местах, на стороне обвинения восседал не только прокурор под руку с Синклером, но и несколько адвокатов. Только сторона защиты претерпевала не лучшие времена: парочка адвокатов, конечно, точно знающих свое дело, но их сегодня ждет линчевание. В качестве охраны с Джоном Ридом делили место на скамье подсудимых еще два офицера.       То, что существенно отличало это заседание от прочих, — нескрываемое презрение и отвращение в лицах почти всех присутствующих, от присяжных до охранников. Такое можно наблюдать, когда судят серийных маньяков-педофилов. И все же Джон Рид не был ни маньяком, ни педофилом.       Хотя журналисты за спиной наверняка припишут это к его имени, когда выпустят очередные статьи.       То, что немного отличало это заседание от прочих, — мрачная фигура Сиэля по левое плечо. Сегодня он должен выступать в качестве свидетеля — не как участник поимки Джона Рида, но как жертва его преступлений. Похищенный и затем проданный ребенок, чью семью Джон Рид устранил как помеху. Унизительная позиция, так он это назвал. Может, поэтому сидел так напряженно, укутанный длинным черным плащом.       Все началось два месяца назад. Сиэль развлекал себя расследованиями, учился стрелять под его чутким руководством и даже жертвовал деньги на благотворительность (на его месте Себастьян бы лучше копил на новую квартиру). Сначала даже думалось, что он вознамерился переехать к Себастьяну, так уж часто приходил рано утром в выходные и оставался ночевать, постепенно заполняя вещами гостевую комнату. Затем оказалось, что родственники у Сиэля все же есть и он налаживает с ними контакт. Довелось познакомиться с его кузиной, на которую Сиэль отчего-то глядел свысока. Но Себастьян видел больше. За вежливыми улыбками, спокойным голосом и светлыми кудрями крылась сталь. Такие люди могут убить и принять за это наказание с достоинством.       Параллельно шло крупное расследование убийства главы Командования по защите детей, и в круг подозреваемых начали входить государственные лица. Синклер неохотно делился сведениями с их драгоценным консультантом, но тому и не требовалось. Знал бы Синклер, сколько раз все его спрятанные сведения Сиэль узнавал, пока он пробовал заваривать еще один новый вид чая в зоне отдыха.       Правда, Себастьяна в дела тоже не посвящали. Но жаловаться не приходилось.       Они опрашивали важных людей о смерти главы отдела, пока Сиэль поднимал архивы преступлений с похищением и торговлей детьми. После окончания смены Себастьян шел с ним на места преступлений, где Сиэль искал зацепки. Это была суматошная пора: течение расследования заносило их то в порт Лондона посреди ночи, а наутро Сиэль еще перед началом работы общался со всеми рабочими, то в приезжие цирки, то в Управление национальной статистики. Сначала он раскрыл торговцев людьми, затем похитителей детей, потом вышел на серийного убийцу, и несмотря на три крупных успеха, доволен Сиэль не был.       Был кто-то выше.       А затем он не пришел на ночь. Он позвонил и сказал:       — Приезжай ко мне. Сейчас.       В двенадцать часов ночи Себастьян действительно приехал во всю ту же тусклую квартирку. Три упаковки стерильных перчаток, две чашки чая и одна кровать.       — Не спи. Они вот-вот будут.       Себастьян прокрутил пистолет в руке и хмыкнул. Сладких снов им сегодня не видать.       Их было трое. Слуги высшей воли, пришедшие устранить того, кто копал слишком глубоко. Один был убит, как только вошел в спальню. Второй не сказал ничего дельного после часа пыток. Третий после тридцати минут сознался, что не знает, на кого работает, но выдал много не самой полезной, на взгляд Себастьяна, информации, а затем наконец получил пулю в лоб. Сиэль брезгливо хмыкнул, сидя на кровати в своей белоснежной ночной рубашке.       — Да уж. Я поживу у тебя.       Он даже не ставил это вопросом. Никогда, в общем-то. Все, что было целью, редко достигалось вопросами — разве что такими, как сейчас: с тремя трупами в комнате и окровавленными перчатками.       Этой же ночью Себастьян погрузил тела в багажник, бросил сумки Сиэля на заднее сидение и тронулся: сначала — на окраины города, где тела можно сбросить в воду и быть уверенным, что течение их унесет, и только ближе к рассвету — домой.       Через пару дней тела нашли. Они разбухли до состояния, когда уже едва ли можно что-то понять, и все же местные следователи смогли опознать мертвецов, а через несколько дней дело передали SOCA, обнаружив причастность убитых к организованной преступности.       Сиэль выжидал. Дело быстро привязали к убийству главы Командования по защите детей, а потому пустили большую часть сил на изучение новой зацепки. Обыски домов, разговоры с родственниками, друзьями и коллегами, отслеживание финансовых операций…       Они бы не получили ничего полезного. Сиэль пошел к Синклеру с предложением потребовать ордер на получение таможенной информации порта еще раз: тела были найдены недалеко от него, и после инцидента с торговлей необходимо проверить эту версию.       Себастьян тогда понял не до конца. Когда Сиэль получил все данные еще раз, он сел сравнивать их с прошлой описью, и лишь после этого Себастьян увидел его улыбку снова — злорадную, почти плотоядную. Это удовольствие более высокого уровня.       — Смотри. Я все думал, как можно перевозить столько людей и не столкнуться с таможенным контролем. Подкупать каждый раз таможенников было бы невыгодно и ненадежно, — он пробежался пальцам по записям всех суден и их грузов. — Вот оно. В списках до этого каждый месяц значатся судна, прошедшие под Министерским пропуском особого изъятия. А теперь их нет. Они узнали, что я вышел на них, они узнали, что меня не удалось убить, и все подтерли.       — И это значит?..       — Он из Министерства внутренних дел, Себастьян.       Сиэль носился с этими документами еще несколько вечеров, а затем распахнул дверь его спальни среди ночи.       — Я вычислил.       Себастьян даже глаза толком не распахнул и пропускал половину слов из того, что Сиэль ему рассказывал, свалившись на кровать и что-то показывая на бумагах:       — Смотри, у всех этих пропусков есть индекс. Я изучил их регламент. У мелких клерков нет полномочий подписывать их. Их подписал кто-то из верхушки. Видишь, здесь? — он указывает на приписку «HO-BIA-07/Alpha-09». — «Alpha» значит, что он подписан в Главном офисе в Кройдоне. «09» — это код печати, которая хранится только у Генерального директора. Это он. Джон Рид.       Джона Рида повязали следующим же днем.       И вот он здесь — перед лицом закона, который смотрит на него с отвращением во всем своем многоликом проявлении. Было и что-то глубже — более фундаментальное и дикое. Оно зрело во взгляде Сиэля, который покидал Джона Рида не больше, чем на секунды, за весь судебный процесс.       Себастьян не мог сказать, что Джон Рид сильно выделялся на фоне других преступников. У него был статус более высокого уровня, живущая за границей семья и великолепные актерские навыки. Никаких психопатических улыбок — он прекрасно симулировал горечь и возмущение обвинениями.       — Мой отец еще тогда понял, чем он занимается, — тихо сказал Сиэль, и Себастьян свел взгляд на его безэмоциональное лицо. — Поэтому он убил их. Чтобы отец никому не донес. Свидетель устранен, и все шито-крыто.       Себастьян приподнял бровь.       — Хотел сохранить карьеру?       — Конечно. Он годами сидит в этом кресле. Несменяемая должность.       Да, Джон Рид ничем не отличался от всех прочих преступников — ищет власть, которую когда-то у него отобрали. Самый распространенный мотив. Оказаться на вершине этой башни.       Таким представляют тех, кто рушит жизни? Почти никогда. Но вселенское зло точно так же играет в домино по вечерам, празднует рождество и молится по воскресеньям, улыбаясь прохожим. Галстуки его выглажены с той же заботой.       И адвокаты защищают его не меньше. Слуги высших сил. Им достались крошки этой власти — дорогие костюмы и даже несколько купюр, но они все еще в подчинении. И Себастьян нигде не видел подчинение и вполовину так хорошо воплощенным, как в судебном процессе.       Стук молотка раздается по залу. Обвинение выдвинуто, доказательства по делу предоставлены, осталось лишь…       — Теперь я прошу выйти сюда Сиэля Фантомхайва.       Сиэль глубоко вздыхает. «Унизительная позиция»?       Это милая особенность суда: все, кто сюда приходят, проживают либо трагедию, либо подъем; и трагедии их забываются теми, кто сидит здесь все время. Оставалось гадать: сейчас, когда Сиэль готовится выйти свидетельствовать против того, кто лишил его всего, — он проживает заново всю трагедию или чувствует мстительный ропот в груди? Или полутона сплетаются во что-то новое, заставляющее неметь кончики пальцев?       Они холодные. Себастьян ощущает это, когда они вдруг скользят по его шее — Сиэль притягивает его, шепча у самого уха:       — Увидимся.       Оно тяжелое, это мрачное обещание в тихом голосе, но касание невесомое, как и выскользнувший из кобуры пистолет. Он исчезает под полами темного плаща, и Сиэль выходит на центр зала, за трибуну свидетелей, как прилежная жертва.       Все замерло — только каблуки его стучали по дереву.       Ноша была тяжелой. Они бы могли заметить это в первом шаге. В повороте плеча.       Или хотя во взгляде.       Но он не дрогнул.       Вопросы для протокола прозвучать не успели. Имя Сиэля Фантомхайва запомнят адвокаты и судья, запомнят журналисты и навсегда запомнит Себастьян: все то безраздельное, стремительное и неподвижное, что поселилось в лице Сиэля, когда он достал пистолет.       Первый крик раздался после выстрела.       Второго, третьего…       Себастьян бы вряд ли запомнил, кто заткнул уши, кто пригнулся, а кто даже не двинулся. Публика не красила никакое представление, особенное судебное.       Трагедия, которую все переживут. Кроме Джона Рида.       Сиэль был взят без сопротивления. Но когда Себастьяна позже будут допрашивать, находит ли он поступок Сиэля допустимым, он скажет только одно. Он мог бы спросить следователя, находит ли он допустимыми поступки Рида, или сказать о том, с каким равнодушием все восприняли потерю генерального директора Министерства внутренних дел. Но он скажет что-то, что раскроет не только его отношение к Сиэлю: прежде, чем охрана оперативно среагировала и постаралась спасти Джона Рида, Сиэль успел сделать десять выстрелов.

***

      — Вы знаете, — следователь вздохнул, поднимая на него взгляд. — У Фантомхайва есть смягчающие обстоятельства. История с Ридом, возраст, выслуги… В конце концов, он даже не сотрудник SOCA. Но вы, мистер Михаэлис… Вы ведь служите закону.       Себастьян пожал плечами, откинувшись на стул. Комната для допросов никогда не была приятным местом, но сегодня он впервые находится в ней как посетитель, а не принимающий. Блекло. Только белый свет по центру потолка слепит глаза, да огонек камеры мигает. Запись идет.       — Я оказываю услуги тому, что считаю нужным.       — Вы же понимаете, что рискуете всей своей карьерой?       — Вполне.       Следователь стучит по столу, не сводя с него взгляда.       — Почему вы не обратились к штатному психологу, когда утратили смысл своей работы?       Себастьян сдержал смех, ограничившись лишь усмешкой.       — О, стоило спросить у вас совета. Правда, это бы вряд ли избавило Фантомхайва от жажды мести.       — Речь про вас, мистер Михаэлис, — следователь не разделил веселья. Как жаль, о бедный мужчина. Имя закона слишком благородно, чтобы разделить пространство со смехом. — Ваше оружие мистер Фантомхайв использовал, чтобы убить Джона Рида. Как вы пронесли его в зал суда?       — Друзья разрешили. Я с ними договорился.       — И вы не остановили Фантомхайва, когда он забрал у вас пистолет. Не остановили и когда он открыл огонь.       — Да, все так.       — Вы считаете, что самосуд приемлем в правовом государстве?       — О боже… — Себастьян вздохнул, подпирая голову. — Я считаю, что у мистера Фантомхайва были основания действовать так, как он действовал.       — Вы поддерживаете его действия.       — Скажите, детектив, — он склоняет голову. — На его месте вы бы поступили иначе? Убей кто-то всю вашу семью, вы бы следовали закону?       — Я бы не наделял себя властью решать, что есть справедливость.       — А кто же наделен этой властью? — под светом лампы только губы его дрогнули в улыбке. — И кто наделяет ею? Вас наделило государство. А почему государство распоряжается справедливостью?       — Вы должны понимать это, как служитель закона.       — Что вы, я понимаю. Но и вы должны понимать, как человек, отчего же мистеру Фантомхайву не хотелось, чтобы остаток своей жизни Джон Рид провел в тюрьме в отдельной камере и с трехразовым питанием за счет наших налогов.       — А что же вам?       — Мне?       Себастьян посмотрел на следователя — его густые брови, щетинистые щеки и поседевшие виски, не находя для себя даже одну причину. Почему же нет? Как же он мог выбрать закон, когда те губы впервые растянулись в улыбке, а глаза сверкнули самодовольно? Было ли государство столь же властным, как тонкие пальцы, тянущие поводок?       — Полагаю, Сиэль Фантомхайв мне интереснее, чем Джон Рид.       Следователь испустил тяжелый вздох. Он потянулся к камере, за щелчком погас огонек — запись прекратилась.       — Вам грозит срок за соучастие в убийстве и превышение служебных полномочий. Поверьте, я знаю, что все в том зале желали ему худшего. Но это все еще преступление.       — Что ж, — Себастьян откинулся обратно на стул, и последняя улыбка, которую он подарил следователю, явно превышала допустимый градус доброжелательности. — Тогда гореть мне в аду.       На этом допрос подошел к концу. Вскоре за ним пришли — не стража, а прокурор с Синклером в паре.       — Развлекаешься? — Синклер усмехнулся до странного легко, скрещивая руки. Стол врезался в его бедро — мог бы рассечь кожу, как ледокол, однако оставит лишь красный кратковременный след под одеждой. — Скорее всего, Фантомхайву дадут за непредумышленное лет пять. Ты бы хоть раскаяние сыграл. Скосили бы пару лет.       — Он тоже здесь?       Конечно, это едва ли было законно. Но они отвели его к Сиэлю, сидящему одиноко в такой же тусклой комнате.       Себастьян встретился с его глазами, склонив голову.       — Ну что? Чувствуешь удовлетворение?       Сиэль пожимает плечами.       — Я делал это не ради удовлетворения.       Звучало как ложь, и все же Себастьян верил. И кивал. Потому что справедливость не залечивает раны. Сиэль не пытался излечиться.              — Ждешь, когда я убью тебя?       — Ты не сможешь.       — Не смогу.       Сиэль бросил взгляд на стекло — наблюдали ли за ними? Уже словно бы и неважно.       — Жаль, смертную казнь отменили.       Синклер открыл дверь и кивнул ему. Пора. Вскоре ему придется посмотреть на суд снова, но в этот раз с другой точки зрения. Освежает?       Себастьян кивнул, напоследок оборачиваясь к Сиэлю. Кое-что обещанное он не нарушит.       — Увидимся.