Однорукий, три одноглазых и ведро Сильмариллов.

Маглор подумал, что в этой ситуации может помочь только одно. Он выудил из тайника в книге коробочку, из которой вывалил на стол россыпь маленьких разноцветных бумажных квадратиков. — Что это? — спросил Карантир, подозрительно оглядывая яркие картонки. Маглор смотрел только на отца. — Это то, что помогло мне уйти с берега и наконец заняться делом. Сначала батискафом, потом шаттлами, а в итоге — вытащить всех вас. Это вещества, которые меняют сознание. Просто положи одну на язык. Феанаро медленно протянул руку. Положил в рот марку. И мир для него внезапно стал... светящимся. Звук стал густым запахом, а свет превратился в звенящую мелодию. Само осязание стало невероятно красочным, словно он касался не воздуха, а самой сути бытия. Он не знал, что именно он делал внутри трипа. И никто из присутствующих этого не понял. Все лишь в оцепенении наблюдали, как величайший мастер древности с лихорадочным блеском в глазах пересобирает жалкую человеческую железку, шепча заклятия на языке, который старше звезд. Феанаро... испортил Маглору кофеварку. Когда его окончательно «отпустило» и пелена красочного безумия сползла с глаз, мастер первым замер в глубочайшем изумлении от содеянного. Маглор по привычке нажал на кнопку, надеясь на порцию кофе, но вместо напитка, пусть и дрянного, машина выдала... Сильмарилл. При каждом нажатии аппарат натужно гудел, жужжал и выдавал очередной идеальный кристалл, пульсирующий первозданным светом. Камни выпадали по одному, строго вместо порции кофе, и их бережно принимали в подставленный таз. На втором ведре сверкающих Камней эксперимент сочли законченным. Что именно мастер сотворил в измененном состоянии сознания с дхойничьей машиной, как он перемкнул логику дешевой платы на неисчерпаемый источник Света — разобраться так и не получилось. А сам он совершенно не помнил, что сделал. Феанор сидел за столом над полным тазом сияющих артефактов, которые он только что наплодил из куска пластика и металла. Он вспоминал странный вкус марки на языке, смотрел на гору сокровищ, созданных без единого удара молота, и в его голове билась только одна мысль: «А что, так можно было?» Они все стояли вокруг стола, не в силах отвести взгляда от сияющей горы. Свет был настолько плотным и ярким, что очертания предметов в комнате начали размываться, а тени стали резкими и глубокими. Трандуил пребывал в полнейшем потрясении, граничащем с оцепенением. Он, чье королевство веками жило в сумерках, видел этот первозданный свет лишь издалека, в виде одинокой и недосягаемой звезды Эарендиля на ночном небосклоне. Ему и одного-то Камня на столе хватило за глаза, чтобы почувствовать трепет перед мощью предначальных времен, а тут — полтора ведра, небрежно наваленных в обычный пластиковый таз, как какая-нибудь лесная ягода после сбора. Вторым по силе шока шел сам Феанаро. Величайший творец, положивший жизнь и судьбу всего своего народа на алтарь создания трех уникальных кристаллов, теперь смотрел на результат своего минутного беспамятства. Он видел безупречные грани, ловившие и множившие свет, и понимал, что каждый из этих Камней по чистоте и сиянию ничем не уступает оригиналам. Его руки, всё еще хранившие следы недавних ожогов от прикосновения к «настоящему» Сильмариллу, заметно дрожали. Мастер медленно переводил взгляд с таза на искалеченную кофеварку, пытаясь осознать, как его гений, подогретый маркой, смог совершить невозможное. Маэдрос стоял чуть поодаль, и его лицо было мертвенно-бледным. Он вспоминал кровь Альквалондэ и долгие эпохи безумия, что творил он сам и его братья, ведомые Клятвой ради обладания этими Камнями. Теперь же они лежали перед ним грудой сверкающего чуда, возникшего из кухонной утвари. Карантир и Эредин переглядывались, пытаясь оценить практическую пользу этого «улова», но даже их прагматичные умы пасовали перед немыслимой яркостью божественного сияния. Йорвета в комнате не было. Пока остальные завороженно смотрели на сияющий таз, он рылся в глубокой кладовой, выискивая то, что могло бы послужить защитой. Наконец он вошел в комнату, неся в одной руке тяжелый чемодан из плотного серого пластика, а в другой — стопку старых свитеров Маглора, преимущественно черных и растянутых. Он остановился у стола и кивнул Трандуилу, который единственный сохранял относительное спокойствие в этом море света. — Ты, раз уж тебе рук не палит, бери и складывай сюда, — скомандовал скоя'таэль, раскрывая чемодан на полу. — Перекладывай каждый Камень тканью, плотнее, так чтоб свет не сифонил в щели. Нам нужно упаковать это наглухо. Йорвет резко мотнул головой в сторону окна, за которым мерцал мегаполис. — Там много чего светится, — процедил он сквозь зубы, — и только поэтому к нам еще не сбежалось полгорода. Но представьте, как светит из нашего окна прямо сейчас. С улицы это выглядит так, будто у нас тут взорвалась сверхновая. Это провал конспирации, в высшей степени. Закончив с чемоданом, Трандуил незаметно для остальных смазнул со стола марку. Он молча утонул в кресле и замер, прикрыв глаза, с тихой, почти блаженной улыбкой, едва тлеющей на губах. За следующей маркой тут же потянулся и Карантир. Но Эредин железной хваткой остановил его руку. Он слишком хорошо знал своего Навигатора... и совершенно не хотел проверять, на что способна магическая мощь Золотого Дитя, помноженная на его творческую фантазию, но при полном отсутствии в момент этого творчества его собственного разума и осознанной воли. Эредин понимал: если Феанаро перекроил бытовую технику, то Навигатор под веществом мог невзначай переписать законы физики во всем квартале. Тем временем Трандуил открыл глаза. Они светились пугающим и прекрасным торжеством. — Я вернул ее, мою утраченную любимую, — произнес он, и голос его вибрировал от неземного счастья. — Усилием разума и воли я вернул ее из глубин памяти, разделив внутри себя свое фэа и свой разум. Теперь нас двое в моем сознании — я и она. Она и сейчас стоит здесь, осязаемая для меня, но незримая для других. И это хорошо, что она именно такова, ибо ее уже никто и ничто у меня не отнимет. Но вдруг по лицу Трандуила прошла сложная гримаса, нечто среднее между нервным смехом и подлинным ужасом от совершённого кощунства. Он зажмурился, словно пытаясь стряхнуть наваждение, но образ не исчезал. — Но у нее... у нее чертовы лосиные рога! — выдохнул он, и в его голосе прозвучало истинное отчаяние. — И я... я просто не могу это развидеть. О Элберет, зачем я читал те фанфики! Феанаро вскинул голову, и в его глазах, все еще хранивших отблеск пережитого видения, зажегся новый, пугающий огонь. — Я. Все силы. Своего духа. Все мастерство веков жизни, — произнес он, чеканя каждое слово в тяжелой тишине квартиры. — Я вложил всего себя в ТРИ камня и считал это вершиной возможного. И я же, проглотив лепесток снадобья, созданного Пришедшими Следом, смог... Он осекся и на мгновение скосился на чемодан, где под слоями черных свитеров было заперто полтора ведра первозданного сияния. В его голосе не было гордости, лишь глубокая, горькая задумчивость творца, который обнаружил, что законы его мира были лишь тонкой скорлупой. — Прежде чем нести миру свое величие, — Феанаро выпрямился, и его фигура в тесной кухне снова обрела ту пугающую мощь, что когда-то вела народы за Море, — нам всем явно стоит разобраться, что эти однодневки еще насочинили.