Судьба Гранитного воина: Неоновый кошмар

«Имя нужно тем, кто боится потерять себя. Мне больше нечего терять.»

Сирены не умолкали. Они то приближались, то уходили вдаль, перекрывая друг друга, накладываясь слоями, превращаясь в вязкий, навязчивый фон — как боль, к которой нельзя привыкнуть. Вальдгард шёл медленно, уже не бежал. Иногда останавливался, поворачивал голову, прислушивался всем телом, а не ушами. Преследования не было. Пока. На билбордах вспыхивали кадры погони. Его силуэт, размазанный, дерганый, снятый с дронов и камер наблюдения. Каждый раз, проходя мимо такого экрана, он инстинктивно ускорял шаг, втягивал голову в плечи, будто это могло что-то изменить. Люди останавливались, смотрели, перешёптывались. Потом расходились. Дождь лил мелкий, холодный. Он забивался под капюшон, стекал по шее, по груди, по металлу, и Вальдгард почти был благодарен ему за это. Вода скрывала запахи. Смывала кровь. Делала его просто ещё одной тенью в городе. Он шёл, пока запах не заставил его остановиться. Жареное мясо. Масло. Овощи. Тёплый, густой запах, не похожий ни на гарь, ни на металл. Живой. Небольшой уличный киоск. Плита под зонтом. Пожилой продавец, сутулый, в промокшей куртке, переворачивал еду щипцами. Дым поднимался лениво, тут же растворяясь в дожде. Живот сжался. Не болью — пустотой. Он подошёл ближе. Протянул руку. Взял бутерброд. Продавец сразу отреагировал. Заговорил быстро, раздражённо, резко, выставив ладонь вперёд. — ¡Oye! ¿Qué te pasa, eh? ¿Quién te crees que eres? No puedes simplemente— Вальдгард не понял ни слова. Он поднял голову. И этого оказалось достаточно. Продавец замолчал на полуслове. Его взгляд метнулся к лицу Вальдгарда — к заострённым чертам, к глазам, в которых не было привычного человеческого отражения. Потом — к телевизору над киоском. Экстренные новости. Кадр с эстакады. Размытая фигура в огне. Продавец побледнел. Медленно поднял обе руки. — Está bien… amigo… — сказал он уже тише, почти шёпотом. — No quiero problemas. Llévatelo. Solo… por favor. Тон был понятен без перевода. Вальдгард не ответил. Он даже не кивнул. Просто развернулся и пошёл дальше, прижимая еду к груди, снова растворяясь в движении улицы. Он ел на ходу. Медленно. Осторожно. Пальцы, привыкшие к иной пище, сжимали мягкий хлеб, жир пропитывал ткань перчатки. Вкус был странным. Острым. Чужим. Он прожёвывал долго, будто проверяя, не отравлено ли. На третьем укусе его скрутило. Он остановился, согнулся пополам и закашлялся. Сначала сухо, потом резко, до боли в груди. Из горла вырвалось тёмное, густое. Он сплюнул на асфальт, потом ещё раз. Кровь была почти чёрной. Вальдгард вытер рот тыльной стороной ладони и коротко усмехнулся. Он зашёл под фонарь. Свет был холодный, беспощадный. Он сбросил куртку, лохмотья, остановился, глядя на себя так, словно видел впервые. Плечи — больше не плечи. Масса мышц, переплетённая с металлом, словно кто-то собрал его наспех, не заботясь о симметрии. По рукам и ногам тянулись жёсткие линии — полимеры, вставки, сухожилия, которые не были сухожилиями. Суставы блестели, отражая свет. В местах соединений что-то тихо щёлкало при каждом движении. Он поднял руку. Сжал пальцы. Разжал. Они слушались. Слишком точно. Лицо тоже было чужим. Короткая жёсткая щетина вместо бороды. Гладкий череп. По коже — тонкие линии, уходящие от скул к переносице, будто кто-то наметил лицо заново и забыл стереть разметку. Он провёл ладонью по щеке. Кожа была холодной. Под ней — твёрдо. На секунду в нём поднялось что-то похожее на бессилие. Не крик, скорее пустота. Он пытался вспомнить слова. Свои слова. Но они не приходили. Только образы. Ощущения. Тяжесть. Дождь усилился. Капли били по металлу, стекали по наростам, оставляли серые разводы. Он смотрел, как вода падает на пальцы, как собирается и срывается вниз. Он чувствовал каждую каплю. Не так, как раньше — иначе. Через что-то новое, чужое, но всё же чувствовал. Он провёл мокрой рукой по лицу, размазывая грязь и кровь. Это не смывалось сразу. Вальдгард поднял взгляд к небу. Тёмному, низкому, чужому. Дождь падал с него равнодушно, без смысла, без ответа. Раньше дождь был чем-то живым. Теперь — просто водой. Он стоял под ним, тяжёлый, искалеченный, собранный заново, и в каждом тихом щелчке внутри тела, в каждом скрежете металла слышал одно и то же: он здесь чужой. И мир не собирается делать для него исключений. Он шёл, не выбирая направления. Не потому что город был незнаком — потому что само понятие куда потеряло смысл. Вальдгард двигался, пока ноги несли, пока улица принимала шаги и не требовала объяснений. Прятаться было важнее, чем понимать. Над улицами гудели дроны. Он не знал слова, но смысл был ясен. Летающие твари. Глаза без век. Они скользили между зданиями, зависали над перекрёстками, опускались ниже, проверяя лица, силуэты, тепло тел. Их свет резал дождь тонкими конусами, выхватывая из темноты тех, кто не успел уйти в тень. Вальдгард держался стен. Он не понимал язык вывесок, но читал город иначе. Там, где свет был ярче — опасно. Там, где улицы широкие — видно издалека. Там, где люди одеты чисто и смотрят прямо — чужак заметен. Он свернул туда, где город начал осыпаться. Дома здесь были ниже, старше, темнее. Фасады потрескались, балконы держались на ржавых костылях, окна заколочены или затянуты грязной плёнкой. Вывески мигали через раз. Люди шли, опустив головы, не спеша, но и не задерживаясь. Как окраины крепости, подумал он. Место, которое уже списали, но ещё не добили. Здесь дроны летали реже. Не исчезали — просто проходили выше, ленивее, будто сами не ждали найти что-то ценное. Он почувствовал это телом — давление в груди ослабло. Один из дронов завис над улицей впереди. Свет прошёл по асфальту, по витрине с пустыми полками, по группе людей у входа в магазин. Они не подняли глаз. Никто не смотрел вверх. Все знали: смотреть — значит выделяться. Он нырнул в боковой проём. Запах изменился сразу. Сырость. Плесень. Старое железо. Лестничный пролёт уходил вверх и вниз, освещение не работало. В глубине что-то капало — ритмично, как отсчёт. Он выбрал вверх. Шаги отдавались глухо, металл в ногах отзывался чуть громче, чем хотелось. Он замедлился, переставляя ноги осторожно, как будто шёл по тонкому льду. Наверху дверь была приоткрыта. Петли скрипнули, но звук утонул в общем шуме дождя. Внутри — пусто. Квартира или то, что когда-то было ею. Ободранные стены. Пол в пятнах. Окно без стекла, закрытое фанерой. Матрас в углу. Следы чужого пребывания — но давно. Пахло пылью и старой жизнью. Вальдгард закрыл дверь. Не плотно — просто чтобы не болталась. Он сел на пол, опершись спиной о стену. Сверху снова прошёл гул. Дрон. Свет мелькнул в щели фанеры и ушёл дальше. Он замер, не двигаясь. Язык этого мира оставался чужим, но он уже находил для него имена. Летающие твари. Каменные гнёзда. Железные дороги. Город — как огромное поле после битвы, где победители ушли, а падальщики ещё не добрались до всего. Он прикрыл глаза — ненадолго. Тело гудело, металл внутри остывал, щёлкал, подстраивался. Где-то глубоко шёл процесс, который он не понимал и не пытался понять. Сейчас важно было одно. Здесь его не видно. Здесь его не слышно. Здесь можно переждать. Вальдгард не знал, сколько — час или ночь. Не знал, что будет потом. Эти вопросы были слишком большими. Он просто сидел в старом доме, в районе, который город уже вычеркнул, и впервые с момента побега позволил себе не двигаться. Хотя бы немного. Он сидел, прислонившись спиной к холодной стене, и долго просто слушал. Капли. Далёкий гул города. Где-то выше — шаги, голоса, смех, слишком живые для этого места. Металл внутри него время от времени тихо щёлкал, будто проверял, на месте ли он сам. Потом пришла мысль. Медленно. Не как слово — как вопрос. Где я? Ответ не появился сразу. Было ощущение, что кто-то роется в обломках, перебирает, отбрасывает лишнее. — В городе, — наконец возникло внутри. — Большой. Чужой. Много уровней. Много людей. Он нахмурился, глядя в темноту. Каком городе? Пауза была длиннее. — Название… — внутри что-то дёрнулось. — Есть. Где-то рядом. Но оно не важно. Названия здесь меняются. Это его не устроило. Когда я здесь оказался? Ответ был обрывочным, как плохая память после удара. — Недавно. После боли. После света. После шума. — Короткая пауза. — Он медленно сжал и разжал пальцы, наблюдая, как металл и плоть двигаются вместе. И кто же я такой? На этот раз внутри стало почти пусто. Не тишина — именно пустота, как вычищенное помещение. — Воин… Вероятность высокая. — сказал второй он, без уверенности. — Тем, кто умел убивать. Зачем? Ответа не было. — Информация отсутствует, — признал он после паузы. — Это стёрто. Или закрыто. Я вижу навыки. Реакции. Тело помнит. Но причины — нет. Вальдгард медленно выдохнул. Как меня зовут? Внутри что-то шевельнулось, будто зацепилось за знакомый крючок. — Имя неизвестно, — ответили ему. Он закрыл глаза. А ты кто? На этот вопрос ответ пришёл быстрее, но был странным. — Я — это ты. Вальдгард усмехнулся одними губами. Коротко, без радости. Значит, мы оба нихера не знаем. — Пока, — согласился второй он. — Но знания накапливаются. Мы учимся. Он открыл глаза и посмотрел на свои руки — тяжёлые, чужие, но послушные. Что дальше? Ответ был самым простым из всех. — Спрятаться. Восстановиться. Не дать себя найти. Вальдгард кивнул сам себе — едва заметно. В этом мире он был никем и нигде. Но он всё ещё существовал. А значит, вопросы могли подождать. Он долго смотрел на матрас. Тот был старый, проваленный, в пятнах, с торчащими нитями и пружинами, которые проступали сквозь ткань, как кости под кожей. От него тянуло сыростью, плесенью и чужим потом. Место, где до него уже лежали другие — и ушли. Вальдгард поморщился, но не отступил. Он снял куртку, сложил её под голову, лёг, осторожно, проверяя весом, не развалится ли всё окончательно. Матрас жалобно скрипнул, но выдержал. Запах был тяжёлым, навязчивым. Он вдохнул через рот и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу. Тело всё ещё жило прошлым — сокращалось, дёргалось, проверяло себя. Где-то глубоко металл продолжал щёлкать, перенастраиваясь. Мысли всплывали обрывками, но не складывались в картины. Потом — провал. Не сны. Не видения. Просто темнота, в которой не было ни боли, ни вопросов. Он проснулся резко. Живот скрутило так, что он сразу сел, схватившись за бок. Голод был острым, почти болезненным — не просто пустота, а требование. Тело требовало топлива, и делало это без вежливости. Он выдохнул медленно, пережидая спазм, и огляделся. Свет за окном изменился. Было темнее. Дольше. Время ушло. Долго, отметил он. Часы. Он поднялся и прошёл вглубь квартиры. Там нашлась раковина — облупленная, с треснувшей эмалью. Кран был ржавый, но знакомый. Он знал, что это такое, не задумываясь о слове. Он повернул вентиль. Сначала из крана хлынула мутная, рыжая вода, с металлическим запахом. Он подождал, пока поток не стал прозрачнее, потом наклонился и пил, жадно, большими глотками. Вода была холодной, резкой, но она утоляла жажду, умылся, плеснув воду на лицо. Потёки крови и грязи стекли в раковину, исчезая в ржавом сливе. Лицо в отражении стало чуть менее чужим. Живот всё ещё болел. Он выглянул в окно. Снаружи снова был вечер. Неон зажигался постепенно, отражаясь в мокром асфальте. Люди возвращались домой. Машины ползли по улицам. Город продолжал жить так, будто ничего не произошло. Вальдгард стоял у окна, чувствуя, как голод сжимает изнутри, и понимал простую вещь: дальше так нельзя.Сон дал время. Вода — силы. Теперь нужно было искать еду. Он вышел на улицу и на несколько секунд просто остановился. Город был странным. Слишком ярким. Слишком живым. Свет был повсюду — не от огня, не от факелов, не от окон домов. Он висел в воздухе полосами, знаками, символами. Палочки света, изогнутые, мигающие, цветные. Они резали темноту, отражались в лужах, дробились на асфальте. Вальдгард смотрел на них с настороженностью. Свет без огня, отметил он. Много. Слишком много. Он натянул капюшон ниже и пошёл вдоль улицы, стараясь держаться тени. Люди проходили мимо, не глядя. Кто-то говорил громко, кто-то смеялся, кто-то ругался — язык оставался чужим, быстрым, колючим. Слова не цеплялись. Живот снова сжался, напоминая о себе. Запах привёл его раньше, чем взгляд. За углом, возле какого-то магазина, стояли ящики. Разбитые, перекошенные. Из них вываливалось разное — пакеты, коробки, обёртки. Еда. Или то, что когда-то ею было. Вокруг уже крутились люди. Грязные, худые, в рваной одежде. Они рылись в мусоре, спорили, толкались. Бездомные — хотя слова он не знал, смысл был понятен. Вальдгард подошёл ближе. Кто-то заметил его первым и что-то крикнул. Резко. Сердито. Другой подхватил. Жесты были понятны и без перевода — убирайся, это наше. Он остановился и просто посмотрел на них. Этого оказалось достаточно. Один из них замолчал, отступил на шаг. Другой бросил взгляд на его руки, на широкие плечи, на то, как под тканью угадывался металл. Они продолжали ругаться, но уже тише, не подходя близко. Вальдгард присел у ящиков. Он не знал, что здесь съедобно. Еда была упакована. В плёнку. В оболочки. В коробки. Он осторожно трогал предметы, нюхал, сжимал. Мясо — знакомо. Хлеб — тоже. Остальное вызывало сомнение. Он выбрал простое. Колбасу — плотную, тяжёлую, в гладкой оболочке. Хлеб — черствоватый, но пахнущий зерном. И бутылку с цветной водой — яркой, странной, пахнущей сахаром и чем-то ещё. Он выпрямился. Бездомные отступили ещё немного, делая вид, что не смотрят. Никто не попытался остановить. Вальдгард ушёл тем же путём, обратно в тень. Уже в укрытии он сел на пол и разложил добычу перед собой. Он долго рассматривал колбасу. — Глупость, — пробормотал он тихо, сам не зная, зачем говорит вслух. Он покрутил её в руках, нащупывая край оболочки, потом надорвал. Плёнка поддалась с сухим треском. Запах был правильный. Мясной. Мясо есть мясо, решил он и откусил. Хлеб пошёл следом. Жёсткий, но съедобный. Он взял бутылку и долго рассматривал её на свет. Цвет был неестественный. Слишком яркий. Он потряс её — внутри зашипело. — Вода, — сказал он неуверенно. — Но странная. Он открутил крышку. Газ ударил в нос. Он поморщился, но сделал глоток. Сладко. Слишком сладко. Язык свело, но пить хотелось, а ел он медленно, прислушиваясь к телу, ожидая боли или отторжения. Но ничего не случилось. Живот перестал скручиваться, тепло разлилось внутри. Мир был нелепым. Чужим. И, похоже, собирался остаться таким. Он доел медленно, до крошек, вытер руки о штаны и какое-то время просто сидел, прислушиваясь к себе. Тепло в животе было. Слабое, временное. Тело перестало требовать немедленно, но он знал — это ненадолго. Слишком мало. Слишком дешёво. Снаружи завыли сирены. Далеко. Глухо. Но ритм был узнаваем. Не хаотичный шум города — целенаправленный, повторяющийся. Поиск. Вальдгард поднялся сразу. Стража, понял он. Не зная слова, он знал роль. Те, кто приходят, когда нарушен порядок. Те, кто ловят. Он не стал задерживаться. Куртка — на плечи. Капюшон — глубже. Он не собирался возвращаться сюда. Дом выплюнул его обратно в ночь. Он пошёл не по улице, а вдоль неё. Между домами, через щели, проёмы, дворы, где асфальт переходил в грязь, а свет — в тень. Здесь город был другим. Ниже. Уже. Старее. Проходы были узкими, заваленными мусором, ящиками, обломками мебели. Где-то тянулись провода, где-то капала вода. Он шёл осторожно, но быстро, переставляя ноги так, чтобы не звенеть металлом. Здесь жизнь шла своим ходом. Стихийные рынки возникали прямо в проходах. Столы из ящиков, брезент, натянутый между стенами. Люди торговали всем — едой, одеждой, деталями, вещами, назначение которых он не понимал. Здесь не было вывесок, не было ценников — только взгляды и жесты. Как ярмарка при осаде. — отметил он. На него смотрели. Дольше, чем на обычных прохожих. Кто-то провожал взглядом, кто-то шептался. Здесь было много подозрительных лиц — худых, резких, настороженных. Людей, которые знали, как выживать в тени. Один из них шагнул навстречу, что-то сказал, ухмыльнулся. Вальдгард не понял слов, но понял намерение. Он просто посмотрел в ответ — спокойно, без вызова. Человек отвёл взгляд и сделал шаг в сторону. Сирены звучали теперь ближе, но всё ещё снаружи, на широких улицах. Здесь, между домами, они терялись, глохли, превращались в далёкий вой. Вальдгард углублялся дальше, туда, где город становился лабиринтом. Он не знал, куда идёт. Но знал, где не нужно быть. Света становилось меньше. Теней — больше. А шаги — тише. И пока стража прочёсывала улицы, он растворялся в местах, которые город предпочитал не замечать. Он увидел их заранее. Яркие, как тропические птицы, не к месту в этом сером районе. Кислотные куртки, светящиеся вставки, волосы, выкрашенные так, будто это тоже знак принадлежности. Молодые. Громкие. Уверенные, потому что до сих пор им за это ничего не было. Лавка была разгромлена. Прилавок опрокинут, ящики распотрошены. Старик-торговец сидел у стены, ссутулившись, прижимая к себе пустую коробку, как щит. Его уже не били — просто забыли. Вальдгард шёл мимо. Не ускоряясь. Не опуская взгляда. Просто шёл. — Эй, ты! — раздалось со смехом. — Куда это ты так бодро, а? Один из них шагнул вперёд и перегородил дорогу. В руке — длинный, тонкий клинок. Меч он узнал сразу, но этот был странный: вычурный, слишком блестящий, больше для показухи, чем для боя. У других оружие было разное. Короткие ножи. Биты. И вещи, которых он не знал — короткое тяжёлое оружие с широким зевом и маленькое угловатое, которое держали слишком уверенно, чтобы оно было игрушкой. Они смеялись. Вальдгард остановился. Он посмотрел на того, кто стоял перед ним, и заговорил. Медленно. Ровно. На своём языке — жёстком, гортанном, с тянущимися гласными, отдалённо напоминающем латынь, но чуждом до дрожи: — Varthoren na varar. Torven melar. Reth.. Звуки легли в воздух тяжело, как камень на камень. Наступила короткая тишина. Потом — взрыв смеха. — Ты это бля слышал? — прыснул один. — Он че, заклинание читает? — Бля, это что было? — другой согнулся от хохота. — Европейское говно какое то? Или он из ролевиков сбежал? Тот, что с мечом, прищурился, разглядывая Вальдгарда внимательнее. Его взгляд скользнул по плечам, по рукам, по тому, как ткань ложилась неестественно ровно, будто под ней было что-то твёрже мышц. — Э, магистр хуев, — сказал он, ухмыляясь. — Ты вообще понял, где ты? Вальдгард не понял слов. Но тон был ясен. Он ответил снова, чуть иначе, всё тем же языком, голос стал ниже: — Voren na tim. Tranum. Na obsten. Смех стал злее. — Да он издевается, — сказал кто-то. — Вшивый европеец, — сплюнул другой. — Решил тут театр устроить. — Слышь, ты, еба — добавил тот с пистолетом, — ты что тут забыл, профессор? Они начали сходиться плотнее. Не резко — привычно. Полукольцом. Так окружают те, кто делает это не в первый раз. Вальдгард это заметил сразу. Он не напрягся внешне. Не сжал кулаки. Только чуть сместил вес, поставив ноги так, как ставят их перед боем, а не перед разговором. Тот с мечом сделал шаг ближе. Лезвие дрогнуло — от возбуждения, не от страха. — Последний раз спрашиваю, сука — сказал он. — Ты кто такой? Вальдгард смотрел ему в лицо спокойно, тяжело, как смотрят на человека, который уже сделал свой выбор. Он медленно произнёс — тихо, почти глухо: — Varthor scer. Voren na.. Они не поняли слов. Но почему-то смех стал тише. Меч ткнул его в грудь — не всерьёз, лениво, как тыкают палкой в падаль, чтобы посмотреть, дёрнется ли. Это было ошибкой. Вальдгард среагировал не мыслью — телом. Рефлексом, выработанным задолго до этого мира. Его левая рука метнулась вперёд и сомкнулась на горле ближайшего. Пальцы легли точно — туда, где хрящ и мышцы, где нет защиты. Он сжал. Раздался сухой, мерзкий хруст, как ломают толстую ветку. Смех оборвался на вдохе. Тело ещё дёргалось секунду, потом обмякло. Вальдгард не отпускал сразу — держал, пока жизнь не вышла окончательно, ощущая, как под пальцами исчезает сопротивление. В этот момент грянул выстрел. Грохот был оглушительным. Удар — как пинок копытом в грудь. Его отбросило на шаг назад, ткань разорвало, кожу вспороло, горячо и влажно. Боль была — резкая, злая, но неглубокая. Дробь расплющилась, ушла в стороны, не найдя того, что ожидала. — ЧТО ЗА ХУЙНЯ?! — заорал кто-то. Вальдгард уже двигался. Он схватил второго — за плечо и затылок — и с силой, без замаха, вбил его в стену. Камень треснул. Мозг размазался по кирпичу тёмным, скользким пятном. Тело сползло вниз, оставляя след, как плохо вытертая краска. Третий попытался ударить сбоку. Поздно. Вальдгард развернулся и врезал локтем — точно, коротко. Хруст ключицы был громким. Человек заорал, выронил оружие, рухнул на колени. Меч оказался у Вальдгарда в руке почти сам. Лёгкий. Дешёвый. Баланс — отвратительный. Но этого было достаточно. Он закончил быстро. Без изящества. Без пафоса. Один рубящий удар — и крик захлебнулся. Четвёртый не стал геройствовать. Он развернулся и побежал, спотыкаясь, матерясь, оглядываясь через плечо. Вальдгард не погнался. Он смотрел ему вслед несколько секунд, тяжело дыша, пока адреналин не начал спадать. Улица снова стала тихой. Тела лежали там, где упали. Кровь стекала в трещины асфальта, смешиваясь с дождевой водой. Старик-торговец забился в угол, дрожал, не издавая ни звука. Меч лежал у его ног. Дешёвый, лёгкий, с глупо блестящей кромкой. Вальдгард поднял его, покрутил в руке, проверяя баланс. Плохой. Но режет. А это главное. Оглядел тела. Быстро, без брезгливости. Так, как смотрят на поле после короткой схватки. На одном из них он нашёл ножны — потертые, но целые. Подогнал ремни, закрепил на поясе. Меч сел неидеально, но держался. Потом взгляд упал на сапоги. Его собственная обувь была уже ни на что не годна — разорванная, промокшая, скользкая. Он присел и стянул сапоги с самого крупного из бандитов. Нога оказалась подходящей. Вальдгард надел их, прошёлся пару шагов. Хорошие. Крепкие. Подошва плотная, держит камень. Он кивнул сам себе. В памяти всплыло старое, почти забытое, но удивительно живое: За добрые сапоги солдат продаст даже мать родную. Он не улыбнулся — просто принял это как истину, не требующую подтверждений. Вальдгард выпрямился, натянул капюшон, бросил последний взгляд на тёмный переулок и пошёл дальше. Между домами. Вглубь города. Рынок открылся перед ним неожиданно. Двор-колодец, широкий, замкнутый со всех сторон высокими домами. Наверху — полоска неба, внизу — жизнь. Здесь было светлее, теплее, шумнее. Тенты, лампы, гирлянды, вывески. Запахи еды, специй, жареного мяса. Люди одеты лучше, увереннее держатся, смотрят по сторонам без той постоянной настороженности, что была в трущобах. Вальдгард вышел из тени и замедлил шаг. Плечи опустил, походку сделал менее тяжёлой. Он шёл между рядами, разглядывая всё краем глаза. Торговцы выкрикивали что-то, зазывали, спорили. Покупатели торговались, смеялись, ругались. Монеты, карточки, жетоны — он не знал ценности ни одной из этих вещей, но запоминал, как ими пользуются. И тогда он почувствовал взгляд. Не сразу. Не явно. Просто лёгкое давление между лопаток, знакомое ещё с тех времён, когда за спиной всегда мог быть враг. Он не повернул голову. Не ускорился. Есть хвост, отметил он. Один. Мужчина. Держит дистанцию. В отражении витрины он увидел его на мгновение. Высокий. В чёрном. Слишком чистый для этого места. Двигается аккуратно, без суеты. Смотрит не на товары. Шпионит, перевёл он сам себе проще. Значит, я интересен. Второй он внутри отозвался почти сразу — коротко, без эмоций: — Вероятность: высокая. Он не торговец. Не покупатель. Следит. Что делаем? — Убрать. Вальдгард прошёл ещё дальше, словно ничего не заметил. Обогнул один ларёк, второй. Остановился, делая вид, что разглядывает связку каких-то безделушек. Потом резко свернул вбок, исчезнув за плотным рядом палаток. Он знал, что тот пойдёт следом. И тот пошёл. Вальдгард вышел из-за угла резко. Не давая времени. Не давая пространства. Нога пошла вперёд сама. Удар был короткий, точный, снизу вверх. Воздух вышел из мужчины со свистом, глаза полезли из орбит, тело сложилось, как плохо собранный механизм. Пока тот ещё пытался понять, что произошло, Вальдгард шагнул ближе и ударил кулаком в висок. Не изо всей силы. Ровно столько, сколько нужно. Мужчина обмяк. Вальдгард подхватил его под руку, будто помогая пьяному. Потянул в сторону, в узкую подворотню между домами. Там было темнее, тише, пахло мусором и сыростью. Он усадил его у стены, поправил так, чтобы выглядело, будто тот просто присел перевести дух. Опустил голову, чтобы лицо ушло в тень. Проверил — дышит. Вальдгард выпрямился, стряхнул невидимую пыль с рукава и вернулся в поток людей. Рынок продолжал жить своей жизнью. Никто ничего не заметил. А он отметил ещё одну вещь: за ним уже начали охотиться не только случайные шакалы. И это означало, что времени у него становилось всё меньше. Он вышел из подворотни спокойно, не оглядываясь, будто ничего не произошло. Рынок снова принял его — шумом, голосами, запахами. Вальдгард шёл ровно, не спеша, пока не оказался в стороне, где людской поток редел. Только тогда он проверил добычу. Карман за карманом. Быстро. Уверенно. Деньги — тонкие, мятые. Он понял, что это ценное, даже не зная меры. Засунул во внутренний карман. Дальше — карточки. Пластик, знаки, полосы. Он покрутил одну в пальцах, нахмурился. — Хлам, — решил он и выбросил всё в ближайший сток. Вещи без веса, без запаха, без смысла. В его мире таким не доверяли. А вот сигареты он узнал сразу. Пачка была мягкой, уже надорванной. Он достал одну, покрутил между пальцами. Бумага. Табак. Простая вещь. Слишком простая, чтобы быть чужой. Он не помнил, когда курил в последний раз. Но тело помнило. Пальцы сложились правильно сами. Раньше было иначе, мелькнула мысль. Толще. Дольше. Сигары… возможно. Пройдя дальше, он увидел огонь. Небольшой костёр во дворе, сложенный из ящиков и мусора. Вокруг — несколько бездомных. Они грелись, молчали, передавали друг другу жестяную кружку. Никто не смотрел на него прямо, но все видели. Вальдгард подошёл, присел на край лавки чуть в стороне. Он наклонился, поднёс сигарету к пламени. Бумага потемнела, табак загорелся. Он затянулся. Дым вошёл в лёгкие тяжело. Он задержал его на секунду, потом медленно выдохнул. Серый дым растворился в холодном воздухе. Тело чуть расслабилось. Один из бездомных бросил на него короткий взгляд. Потом отвернулся. Никто не сказал ни слова. Здесь умели не задавать вопросов. Вальдгард сидел, курил и смотрел на огонь. Пламя было настоящим. Не лампой. Не неоном. Не палочками света. Огонь был таким же, как всегда. Он сидел, опершись локтями о колени, и смотрел не на людей, а в сторону — на металлическую урну у лавки. Она была старая, помятая, с облезшей краской и наклейками, смысл которых он не понимал. Удобный собеседник. Не перебивает. Не пугается. — Ну и что дальше? — пробормотал он вслух. Дым медленно поднимался вверх и исчезал в холодном воздухе. Урна молчала. — Говорить с ними я не умею, — продолжил он, будто это был нормальный разговор. — Язык… вроде есть, а вроде и нет. Он затянулся снова, покосился на людей у костра. Те жили как-то… иначе. Не как воины. Не как крестьяне. Не как ремесленники. Просто существовали. — Чем вы живёте? — спросил он уже тише, снова обращаясь к урне. — Что для вас важно? Светящиеся палки? Эти коробки с едой? Карточки? Он вспомнил пластик, который выбросил, и нахмурился. — Монеты… — сказал он. — Нужны монеты. Или их здесь нет? Все что-то покупают, меняют, но я не вижу правил. Второй он внутри отозвался не сразу. Коротко, сухо: — Наблюдение. Повторение. Выживание. Деньги —эквивалент. Бумага, металл, данные. Тыпокавнесистемы. — Прекрасно, — хмыкнул Вальдгард. — Вне системы. Звучит как приговор. Он стряхнул пепел в урну, будто та могла ответить. — Работать? — вслух подумал он. — Кем? Я умею драться. Убивать. Терпеть холод и боль. Это здесь покупают? Он посмотрел на свои руки. Большие. Чужие. Слишком заметные. — Или спрятаться? — продолжил он. — Но сколько? День? Неделю? Всю жизнь? Сирены больше не выли, но город всё равно шумел. Он жил, не обращая на него внимания, и от этого было ещё тяжелее. — Ты знаешь, что смешно? — сказал он урне. — Я пережил войны. Десятки. А сейчас стою и не знаю, как купить еду. Он усмехнулся — криво, устало. — Ладно, — наконец сказал он, поднимаясь. — Будем учиться. Как всегда. Он затушил сигарету о край урны, бросил окурок внутрь и натянул капюшон. Ответов у него не было. Но были вопросы. А значит — путь ещё не закончился. Транспорт «Охотников» вошёл в район без спешки. Просто тёмный бронированный фургон с приглушённым ходом, будто сам город не должен был заметить его присутствие. Здесь и так не любили лишнее внимание. Узкие улицы, старые дома, провисшие балконы, запах дешёвой еды, сырости и мусора. Район, который корпорации давно вычеркнули из отчётов, но который упрямо продолжал существовать. — Мило, — пробормотал кто-то в салоне. — Прямо открытка «Добро пожаловать в жопу мира». Командир группы не улыбнулся. — Завалили хлебальники. Фокус. Мы не на экскурсии. Им сказали просто: Беглый корпорат. Террорист. Опасен. Вероятно — импланты. Проекты, коды, IAPETUS — всё это было выше их допуска. И им было плевать. Работа есть работа. Фургон остановился. — Здесь, — сказал водитель. — Камеры зафиксировали аномалию. Шум. Паника. Потом — тишина. Они вышли. Переулок встретил их запахом крови, смешанной с дождевой водой. Даже спустя время он всё ещё чувствовался — тяжёлый, металлический. На стене — вмятина. Неглубокая, но неправильная. Кирпич треснул внутрь, будто по нему ударили не телом, а чем-то тяжелее. — Ну нихрена ж себе, — тихо сказал один из охотников и присвистнул. — Это точно не нож. Другой присел, осматривая асфальт. — Здесь лежали минимум двое. — Он провёл пальцем по тёмному следу. — Крови много. Но… — пауза. — Следы странные. — В каком смысле? — В таком, что кто-то бил без суеты. Быстро. Эффективно. — Он поднял взгляд. — Не уличная драка. Чуть дальше нашли тело. Одно. Остальные уже увезли — районные чистильщики работали быстро, когда не хотели проблем. Но этого не успели или не захотели трогать. Сломанная ключица. Разрубленная грудная клетка. Удар мечом — кривой, но смертельный. — Меч? — хмыкнул кто-то. — Серьёзно? — А вот это, — сказал третий, указывая на другое место, — интереснее. Следы дроби на стене. Вмятины. Расплющенный металл. Ни капли крови рядом. Командир присел, провёл ладонью по отметинам. — Выстрел в упор. И он ушёл на ногах. В группе повисла тишина. — Это уже не «вероятно импланты», — сказал кто-то. — Это точно. — Или нечто похуже, — ответил командир. — Смотрите следы. Отпечатки ног уходили вглубь района. Чёткие. Тяжёлые. Шаг уверенный, не бег Командир выпрямился. — Значит, это наша зацепка. Район бедный. Камер мало. Свидетели будут молчать. — Он огляделся. — Но он здесь был. И он здесь ещё может быть. Он включил канал. — Разбиваемся по двое. Работаем тихо. Без стрельбы, если можно. Цель — визуальный контакт и подтверждение. Не геройствуем. Охотники кивнули. Проверили оружие. Разошлись. Город снова сомкнулся вокруг них — как всегда, равнодушный и терпеливый. А где-то неподалёку человек, которого они искали, ещё не знал, что за ним идут те, кто не будет смеяться над странным акцентом и не полезет в драку ради забавы. Шпиона нашли быстро. Маячок вывел их в узкий переулок между домами — место, где даже днём было бы сумрачно. Мужчина сидел у стены, сползший, как мешок с мусором. Голова опущена, руки безвольно лежат на коленях. Если не знать — прошёл бы мимо. — Есть контакт, — тихо сказал один из охотников, глянув на интерфейс. — Жив. И… не наш. Командир присел рядом, внимательно посмотрел на метку. — Муниципал, — произнёс он. — Полиция. Не корп. — Значит, полез сам, — хмыкнул второй. — Храбрый. Или тупой. — Будь аккуратен, — бросил командир. — Он нам ещё нужен. Один из охотников подошёл и резко, без злобы, пару раз хлопнул полицейского по щекам. Тот застонал, но не очнулся. — Долго, — сказал он. — Крепко приложили. — Освежи, — кивнул командир. Второй открутил бутылку воды и вылил её прямо на голову лежащего. Полицейский вздрогнул, судорожно вдохнул и распахнул глаза. Несколько секунд он просто смотрел в пустоту, не понимая, где находится. Потом взгляд сфокусировался — на тёмных фигурах вокруг. — Ч… что за… — выдохнул он и замолчал. Он попытался пошевелиться, машинально потянулся к карману — и замер. Пальто исчезло. Кошелька не было. Телефон тоже пропал. — Спокойно, — сказал командир ровно, присаживаясь напротив. — Ты жив. Уже хорошо. Полицейский сглотнул, огляделся, узнал переулок и наконец понял, что происходит. — Вы кто такие? — хрипло спросил он. — Это было нападение. Я… я следил за подозреваемым. — Знаем, — перебил охотник. — За ним и пришли. Рассказывай. Полицейский моргнул. — Он… — он замялся. — Он выглядел обычным. Невысокий. Коренастый. Я бы сказал — даже неприметный. Охотники переглянулись. — Продолжай, — сказал командир. — Я думал, он просто бродяга. Или псих. — Полицейский нервно облизнул губы. — Он не говорил нормально. Странно говорил. Но не угрожал. Я решил проверить. — И? — коротко спросили из-за плеча. — И всё, — сказал полицейский глухо. — Он понял, что я за ним. Не обернулся даже. Просто… — он сжал пальцы. — Просто оказался рядом. Я не понял как. Удар — и темнота. — Оружие видел? — спросил командир. — Нет, — покачал головой тот. — Ничего. Голыми руками. Он… тяжёлый. Я когда упал, будто меня что-то придавило. Не человек. Как бетон. В переулке повисла тишина. Один из охотников медленно выдохнул. — Невысокий, — повторил он. — И кладёт с одного движения. Командир поднялся. — Вот теперь всё сходится. Он посмотрел на полицейского сверху вниз. — Ты сделал ошибку, офицер. Но жив остался — значит, повезло. Командир кивнул группе. — Уходим. След подтверждён. Охотники растворились в переулке так же тихо, как появились, оставив полицейского сидеть у стены Они остановились без особых обсуждений. Рынок был рядом — шумный, тёплый, живой. Такой, где никто не задаёт вопросов и не смотрит дважды на чёрный фургон у края площади. Камеры здесь работали через раз, охрана предпочитала не связываться, а запах еды перебивал всё остальное. — Пять минут, — сказал командир. — Потом двигаемся дальше. Никто не возражал. Они взяли коробочки у ларька — горячие, пластиковые, запотевшие. Что-то азиатское: лапша, мясо, острый соус, рис. Никто не уточнял, что именно. Главное — сытно и быстро. День был длинный. Охотники расселись прямо у машины. Кто-то прислонился к борту, кто-то сел на корточки, кто-то просто стоял, опершись плечом. Оружие не убирали далеко — привычка. — Чёрт, — сказал один, открывая коробку. — Вот за это я и люблю выезды. Не эти ваши корпоративные столовые. — Да, — отозвался другой. — Там еда на вкус как дерьмо и картон. — Зато бесплатная, — усмехнулся третий. — Бесплатная — это когда ты не считаешь, сколько за неё потом с тебя снимут, — буркнул кто-то. Командир ел молча, слушая вполуха. Потом сказал: — Кстати, кто-нибудь видел вчерашний матч? — Я, — отозвался охотник с короткой стрижкой. — Полный фарс. Судья продался, как последняя шлюха. — Да ладно, — хмыкнули ему. — Они и без судьи играют как пьяные. — Зато пьют лучше, чем играют, — вставил кто-то, поднимая коробку. — Вот бы сейчас пива. — Не сегодня, — ответил командир спокойно. — Сегодня — работа. — Всегда работа, — вздохнул один. — Вот поймаем этого психа — и я беру отпуск. Неделю. Минимум. — Куда? — спросили его. — Куда угодно, поеду с женой к Серебрянным водопадам. Несколько человек хмыкнули. — Ты оптимист, — сказали ему. —Туда же хер попадешь в это время года. Командир доел, закрыл коробку и вытер руки салфеткой. — Ладно, — сказал он. — Заканчиваем. Он где-то рядом. Такие, как он, долго на одном месте не сидят. Охотники выбросили коробки в ближайший контейнер, проверили снаряжение и вернулись к машине. Разговоры стихли сами собой — как всегда, когда еда закончилась, а работа снова напомнила о себе. Фургон тихо тронулся с места, растворяясь в шуме рынка. Вальдгард шёл дальше, всё глубже в кварталы, которые уже не были рынком и ещё не стали трущобами. Здесь город жил обыденно — и именно это сбивало с толку сильнее всего. Много света. Слишком много. Он лился отовсюду: из окон, вывесок, щелей между домами, из этих проклятых светящихся палок, вбитых в стены и крыши. Ночь здесь не была ночью — просто другим режимом дня. Он остановился у припаркованной машины. Железный зверь. Низкий. Блестящий. Закрытый. Он обошёл её кругом, разглядывая, прислушиваясь. Запах — масло, пластик, что-то жжёное. Знакомо и нет. Он коснулся двери. Машина взвыла. Резко. Громко. Пронзительно, как боевой рог, но без смысла и предупреждения. Звук ударил по нервам, заставив тело напрячься мгновенно, до предела. Вальдгард отскочил на шаг, рука ушла к поясу почти сама. — Чёрт… — вырвалось у него. Он замер, ожидая атаки. Ничего не произошло. Машина продолжала орать, мигая огнями, будто зовя на помощь весь город сразу. Он нахмурился, подошёл ближе и пнул её — сильно, в бок. Металл прогнулся с глухим звуком. Сигнализация захлебнулась и замолчала. Вальдгард постоял секунду, прислушиваясь. Никакого ответа. Только чьи-то окна начали оживать. — Ты охренел там?! — Убирайся, урод! — Я полицию вызову! Крики. Маты. Угрозы, которые он понимал не по словам, а по тону. — Понял, — буркнул он и отошёл от машины. Он быстро свернул за угол, снова растворяясь в улицах. Сердце ещё билось быстрее, чем нужно. Мир был полон ловушек, которые кричат, когда их трогаешь. Он поднял голову и посмотрел на небо. Между домами виднелись редкие звёзды — бледные, почти задавленные городским светом. Он выискивал движение. Точки. Тени. Всё, что могло быть хвостом. Ничего. Пока. Вальдгард натянул капюшон глубже и пошёл дальше. Он не знал, куда идёт. Но знал, что останавливаться нельзя. Охота шла. Не одна — несколько. Не все с одинаковым рвением и не все по одной причине. Корпоративные «Охотники» работали методично, без спешки, зная, что город сам рано или поздно выдавит цель наружу. А вот наёмники… те чувствовали запах денег. Заказы пошли по теневым каналам быстро. Без имён, без деталей. Беглый. Опасен. Оплата высокая. Без вопросов. И именно такие его и нашли. Складская зона тянулась за жилыми кварталами, как изнанка города. Ангары, погрузочные рампы, контейнеры, ржавые лестницы, глухие дворы без камер. Место, где никто не удивлялся чужим шагам и где крики растворялись в эхе металла. Вальдгард шёл между складами, чувствуя пустоту пространства — слишком открытую, слишком удобную для засады. Он уже собирался свернуть, когда они вышли. Трое. Без ярких курток. Без неона. Без показухи. Обычная одежда тёмных тонов, практичная, поношенная. Движения спокойные, выверенные. Они не спешили. Не суетились. И именно это делало их опасными. — Ну надо же, — сказал первый, усмехнувшись. — А говорили, что он здоровенный псих. — А он… компактный, — добавил второй, глядя внимательно, без улыбки. — Люблю сюрпризы. Третий ничего не сказал. Он уже держал в руках короткую винтовку странной формы — не длинную, не армейскую, но и не гражданскую. Слишком аккуратную. Слишком тихую. Вальдгард остановился. Рука легла на рукоять меча сама, без команды. Не резко — просто так, чтобы быть готовым. — Эй, — продолжил первый, делая шаг вперёд. — Не нервничай. Может, разойдёмся мирно? Ты нам — награду, мы тебе — быструю смерть. Вальдгард молчал. Он смотрел на них по очереди, оценивая. Дистанцию. Углы. Опору под ногами. Второй наёмник тем временем провёл сканером по его телу. Прибор тихо пискнул, потом замолчал, словно задумался. — Подожди, — сказал он первому, и в голосе появилась настороженность. — Это… не совсем человек. Масса не сходится. Слишком плотный. — Да похуй, — хмыкнул первый. — Очередной обвешанный железом— — Нет, — перебил второй жёстче. — Не так. Он пиздец какой тяжёлый. И фон странный. Я бы не лез врукопашную. Третий чуть изменил хват винтовки. Ствол опустился ниже — не на голову, на корпус. — Значит, по-плохому, — сказал первый, уже без улыбки. — Жаль. Я надеялся на разговор. Вальдгард медленно выдохнул. Он не знал, кто они. Не знал, за что именно его хотят. Но он знал одно: эти трое пришли не шутить. А значит — разговор окончен. Вальдгард пошёл первым. Без крика, без рывка — шаг, поворот корпуса, меч вышел из ножен короткой дугой. Он бил на поражение, не на пробу, вкладывая в удар всё тело. Наёмник успел. Дубинка выскочила у того из-за спины почти одновременно с ударом меча. Не примитивная палка — короткая, утяжелённая, с усиленным сердечником. Он встретил клинок под углом, провернул запястье, и удар Вальдгарда ушёл в сторону с визгом металла. — Вот так-то, — процедил он сквозь зубы. Ответ был мгновенным. Дубинка пошла по дуге и врезалась в плечо Вальдгарда. Удар был точным, рассчитанным не на боль, а на механику. Пластина в суставе смялась, металл внутри жалобно скрипнул. Рука на долю секунды отказалась слушаться. Чёрт. Второй не стал ждать. Он скользнул сбоку, низко, почти под руку, и ткнул клинком в рёбра. Клинок был узкий, хищный, не для рубки — для прошивания. Он вошёл между пластинами с мерзким, высоким писком, будто резали стекло. Боль была иной. Не резкой — глубокой. Как если бы в тело загнали холодный гвоздь и провернули. Вальдгард рванулся назад, вырываясь, и в этот момент заговорила винтовка. Короткие, сухие хлопки. Не очередь — одиночные выстрелы. Пули ударили в грудь почти одновременно. Они не пробили, но энергия удара прошла внутрь, как кувалда. Его отбросило назад, воздух вышел из лёгких, перед глазами на миг потемнело. Он упал на колено, скрежетнув металлом о бетон. Первый был уже рядом. Дубинка снова пошла в дело — по суставу бедра, по колену, по корпусу. Не хаотично. Методично. Он бил туда, где соединения, где подвижность, где можно сломать, не убивая сразу. Каждый удар сопровождался неприятным хрустом и скрипом — пластины мялись, смещались, металл внутри тела протестовал. — Он живучий, — бросил кто-то. Вальдгард стиснул зубы. Он рванулся вперёд, вблизи, туда, где винтовка бесполезна, где клинок второго мешает первому. Меч снова поднялся, но движения стали тяжелее — суставы сопротивлялись, как плохо смазанные петли. Удар дубинки пришёлся по предплечью. Меч вырвало из руки, он со звоном улетел в сторону, ударившись о контейнер. На мгновение всё стало опасно тихо. Трое наёмников сомкнулись ближе. И Вальдгард понял — это будет настоящий бой, Он понял это почти спокойно. Чисто не выйдет. Игра закончилась в тот момент, когда меч улетел из руки и бетон под ногами стал скользким от крови и дождя. Противников было больше. Быстрее. Умнее, чем уличная шваль. Но он был тяжелее. И то, что в нём собрали, было рассчитано не на честный поединок. Вальдгард пошёл вперёд. Не замахивался. Не финтил. Он просто шагнул в противника с дубинкой и врезался плечом, вложив в движение весь вес — плоть, металл, инерцию. Приём был старый, почти книжный, из тех, что описывают в трактатах о фехтовании как «сближение корпусом». На практике он выглядел куда проще. Наёмника смяло. Его отбросило назад, ноги потеряли опору, и он рухнул на бетон с глухим ударом. Вальдгард упал сверху, не давая подняться, и тут же вбил кулак ему в лицо. Раз. Кожа лопнула, как перезревший плод. Под ней — металл. Не чистый, не новый, а вживлённый, плохо замаскированный. Удар отозвался болью в костях, но лицо противника пошло трещинами. Наёмник заорал и вцепился в его руку, пальцы сомкнулись железной хваткой. Не рефлекс — намеренно. Он тянул, выворачивая сустав. — Держу! — рявкнул он. Ответ пришёл мгновенно. Второй ударил ногой в голову. Боковой пинок, рассчитанный на шею и висок. Мир качнулся, в глазах вспыхнули белые точки, что-то внутри черепа болезненно щёлкнуло. Вальдгард не упал, но на мгновение потерял ориентацию. И именно в этот момент заговорила винтовка. Не в грудь. Не в голову. В сочленения. Выстрел — в колено. Металл взвизгнул, пластина повело, ногу прострелило острой, ломающей болью. Второй выстрел — в локоть. Руку дёрнуло, как от судороги. — По суставам! — крикнул стрелок. — Он бронированный блять! Вальдгард зарычал — низко, глухо, почти зверино — и ударил снова. Не по голове. По горлу. Снизу вверх, всей массой кулака. Хватка на руке ослабла. Наёмник захрипел, пальцы разжались. Вальдгард дёрнулся, вырываясь, и перекатился в сторону, уходя от следующего выстрела. Он поднялся на одно колено. Дыхание было тяжёлым. Суставы скрипели. Металл внутри него болел — не как плоть, иначе, глубже, раздражённо. Но он всё ещё стоял. Грязно, подумал он. Значит, грязно. Он обвёл их взглядом — быстро, цепко. Один на земле, но жив. Второй рядом, готов бить снова. Третий держит дистанцию, палец на спуске, холодный и внимательный. Он действовал раньше, чем мысль успела оформиться. Рука скользнула по поясу поваленного — коротко, точно. Нож лёг в ладонь привычно, как будто всегда там был. Не глядя, без замаха, он метнул его. Стрелок успел среагировать. Рефлексы были хороши — рука пошла вверх, корпус повернулся. Но этого оказалось недостаточно. Нож вошёл в глаз. Не глубоко, не красиво — просто достаточно. Тело стрелка дёрнулось, винтовка ушла в сторону, выстрел ушёл в бетон. Он рухнул на колени, зажимая лицо, захлёбываясь криком, который тут же перешёл в бульканье. Вальдгард уже был в движении. Он выхватил второй нож, перекатился в сторону, уходя от удара, и бетон обжёг плечо. Над ним пронеслась нога — быстрый, злой пинок, рассчитанный на голову. Он ушёл под него, почти прижавшись к земле. И ударил. Нож вошёл в пах — коротко, без замаха, всей рукой. Не глубоко, но точно. Наёмник завыл, звук был высоким и рваным, тело сложилось пополам, руки рефлекторно пошли вниз, защищая ныне бесполезное имущество. Вальдгард оттолкнулся от земли и поднялся, тяжело дыша. Кровь капала на бетон. Где-то шипела электроника. Кто-то хрипел. Кто-то пытался ползти. Он стоял неровно, суставы болели, пластины смялись, но он всё ещё был здесь. Оглядел складскую зону — быстро, автоматически — проверяя, не идёт ли кто-то ещё. Потом посмотрел на тех, кто ещё недавно шутил и считал деньги. — Я предупреждал, — сказал он тихо. Не для них. Для себя. Второй наёмник оказался живучим. Он откатился в сторону, тяжело дыша, дрожащей рукой вытащил из подсумка инжектор и вколол его прямо в шею, не заботясь о точности. Поршень щёлкнул, прозрачная жидкость ушла под кожу. Глаза мужчины расширились, дыхание выровнялось слишком резко — химия взяла своё. — Сука… — прохрипел он и поднялся. Он подобрал дубинку павшего товарища. Теперь движения стали резче, злее, но и грубее — стимуляторы не делали бойца умнее, только быстрее и смелее. Он рванулся вперёд с криком, не пытаясь маневрировать. Вальдгард встретил его. Никакой стойки. Никакого благородства. Он сделал шаг навстречу, будто собирался отступить, и в последний момент ушёл вбок, под руку. Дубинка просвистела в пустоте. Нож пошёл по внутренней стороне бедра, туда, где нет брони и где всегда больно. Наёмник взвыл, но инерция несла его дальше. Вальдгард ударил коленом — не в корпус, а в повреждённый сустав. Пластина хрустнула. Нога подломилась. — Тварь! — заорал тот, размахивая дубинкой вслепую. Ответ был коротким. Вальдгард шагнул ближе, поймал руку с дубинкой, дёрнул на себя и одновременно врезал ножом под рёбра, коротко, почти без замаха. Потом ещё раз. И ещё. Наёмник обмяк, осел на бетон, изо рта пошла пена, смешанная с кровью. Инжектор больше не помогал. Тишина накрыла складскую зону резко, как выключенный звук. Вальдгард стоял несколько секунд, тяжело дыша, с ножом в руке, пока адреналин не начал отпускать. Потом ноги предали его. Он опустился на колени. Суставы горели. Колено дрожало, будто вот-вот развалится. В локте что-то щёлкало при каждом движении. Металл внутри него скрипел и протестовал, как плохо подогнанная броня после долгого боя. Он уронил нож. Тот звякнул о бетон. — Жив… — выдохнул он хрипло и усмехнулся криво. — Пока. Вокруг лежали тела. Кровь стекала между плитами. Где-то вдали гудел город — равнодушный, шумный, живой. Он постоял на коленях ещё несколько секунд, пережидая, пока мир перестанет плыть. Потом упрямо упёрся рукой в бетон и поднялся. Не сразу — сначала на одну ногу, потом на другую. Колено предательски дрогнуло, в суставе что-то хрустнуло и отдало болью, но он удержался. Выпрямился. Постоял. Дыхание было тяжёлым, рваным, но уже под контролем. — Терпи, — пробормотал он себе. Он начал обходить тела. Медленно. Осторожно. Уже не как в бою — как после него. Нож он оставил себе. Хороший, простой, без излишеств. Проверил баланс, сунул за пояс. Пояс тоже сменил — старый был изрезан, новый крепче, с нормальными креплениями. Меч нашёл там, где тот отлетел, поднял, стряхнул грязь и кровь, сунул обратно в ножны. Не идеальный клинок, но лучше, чем пустые руки. Потом — карманы. Он доставал всё подряд, не разбирая, просто сортируя по ощущению. Металл — оставлял. Пластик — откладывал. Бумагу — сначала хотел выбросить, но задержался. Тонкие прямоугольники. Мягкие. С одинаковым запахом. На них были рисунки, лица, цифры. — Значит, это и есть деньги, — сказал он тихо. Он вспомнил рынок. Как их передавали из рук в руки. Как за них давали еду. Понял не сразу, но понял. Он собрал всю пачку, что нашёл, аккуратно сложил и сунул во внутренний карман пальто. Пальто он тоже забрал. Снял с одного из наёмников — тёплое, плотное, тёмное. К пальто нашлись штаны, крепкие, с карманами, и шапка. Он натянул её на голову, скрывая лицо и металлические линии у висков. Теперь он выглядел иначе. Он ещё раз оглядел складскую зону. Проверил, не слышно ли шагов, не мелькают ли огни. Город пока молчал. Наёмники пришли тихо — и умерли точно так же. Вальдгард поправил пояс, проверил, как сидит меч, и, прихрамывая, двинулся прочь, вглубь складских кварталов.Боль шла с ним рядом, но он уже привык. Теперь у него были: оружие, одежда, и деньги. А значит — у него было время. Пусть и немного. Он шёл медленно, прихрамывая, по пустым ночным зонам, где город будто забывал о себе. Здесь не было рынков, неона и людей — только глухие фасады, запертые ворота и редкие фонари, свет которых не грел. Механика внутри него была повреждена. Плечо почти не поднималось. При каждом движении что-то внутри с неприятным скрежетом смещалось и вставало не туда, куда должно. Пластины были замяты — дубинка у наёмника была не простой, он это понял сразу. Не для уличных драк. Для таких, как он. Под рёбрами ныло глухо, тяжело. Крови уже не было. Тело — или то, что его заменяло, — справилось. Но это не означало, что всё в порядке. — Мне нужен лекарь… — пробормотал он, делая шаг. Плечо отозвалось болью. — Или кузнец. Он усмехнулся — коротко, без радости. — А может, и то и другое. Мысль зацепилась сама собой, неприятная и навязчивая: А я сам — кто? Человек в доспехе? Или доспех, который считает, что он человек? Он отмахнулся от этого. — Потом, — сказал он вслух. — Сначала чиниться. В этот момент второй голос отозвался — не как слова, а как подсказка, всплывшая из глубины. Недалеко. Закрытое помещение. Инструменты. Подъёмники. Металл. Ремонт. Вальдгард остановился. — Что за место? — спросил он, не ожидая ответа. АвтосервиС. Он нахмурился. — Авто… что? Картинки пришли обрывками. Железные звери на колёсах. Люди, которые их чинят. Пространство, где металл вскрывают, правят, собирают заново. Он медленно кивнул. — Значит… кузница, — решил он по-своему. Направление было смутным, но уверенным. Не точка на карте — ощущение. Он развернулся и, опираясь больше на одну ногу, поковылял туда, куда вёл этот внутренний ориентир. Ночь была холодной и тихой. Город на время отступил. Он добрался туда ближе к утру, когда ночь уже начинала выдыхаться, но ещё не сдавалась. Здание стояло в стороне от дороги — низкое, широкое, с бетонными стенами и большими воротами. Над входом висела вывеска. Буквы были резкие, ломаные, язык — чужой. Он прочесть не смог, да и не пытался. Замок оказался хлипким. Он сжал его рукой и дёрнул. Металл жалобно хрустнул, дужка лопнула. Вальдгард отбросил обломок в сторону и, упираясь плечом — здоровым, — приподнял ворота. Они скрипнули, сопротивляясь, но пошли вверх. Внутрь хлынул холодный ночной воздух. Внутри было темно. Он шагнул внутрь осторожно, дал глазам привыкнуть. Запахи были знакомыми: масло, пыль, старый металл, резина. Это место жило железом — и это его успокоило. — Ну… здравствуй, кузница, — тихо сказал он. Он огляделся, ища источник света. Провёл взглядом по стенам, по потолку. Потом заметил рисунок рядом с дверью — простая схема, силуэт руки и щёлкающий знак. Понятно было даже без слов. Щелчок. Лампы вспыхнули резко, холодным белым светом. Пространство открылось сразу: подъёмник, верстак, стеллажи с инструментами, тележки, ящики. Вальдгард медленно прошёлся вдоль стен. Инструменты были. Много. Слишком много — и слишком разных. Он взял в руки молоток. Взвесил. Кивнул. Пассатижи — знакомо. Отвёртка — тоже. — Это я знаю, — пробормотал он, раскладывая их на верстаке. Дальше начиналось странное. Изогнутые ключи. Инструменты с проводами. Устройства с экранами. Он тронул одно — тут же убрал руку. — А вот это… нет. Он выбрал только то, что понимал. Подошёл к зеркальной поверхности шкафа и посмотрел на себя. Пальто он снял, куртку тоже. Плечо не поднималось как следует. Он попробовал — металл внутри скрипнул, и боль прошла горячей волной. — Ладно, — сказал он спокойно. — Значит, начнём с тебя. Он сел на край верстака, положил инструменты рядом и глубоко вдохнул. Молоток лёг в руку уверенно. Он работал медленно, без спешки, прислушиваясь не к звуку удара, а к отклику внутри себя. Металл поддавался — неохотно, с сопротивлением, но поддавался. Вмятины выправлялись, пластины возвращались на место, скрежет становился тише. Плечо всё ещё болело, но теперь хотя бы двигалось — ограниченно, с усилием, но двигалось. — Уже лучше, — пробормотал он, проверяя диапазон. Под рёбрами тянуло, но без острой боли. С суставами было хуже. Он медленно сгибал руку в локте, потом ногу в колене. Там, внутри, что-то сбилось. Не сломалось — именно сбилось. Как плохо выставленный механизм. Он знал это ощущение. — И что теперь? — спросил он вслух, глядя на свою руку. Ответ пришёл не сразу. Второй голос не торопился, будто проверял, готов ли он услышать. Подойди к антенне. Вальдгард замер. — К какой ещё антенне? — нахмурился он. Ощущение направления появилось само. Не мысль — тянущее чувство, как когда знаешь, что нужная вещь лежит за спиной. Он обернулся. В углу сервиса, у стены, стояла странная конструкция — стойка с катушкой, проводами и коробом, похожим на старый передатчик или усилитель. Он бы не обратил на неё внимания раньше. Сейчас — знал, что это важно. — И что мне с ней делать? — буркнул он, подходя. Приложи руку. Он положил ладонь на металлическую поверхность. Ничего не произошло… сначала. Потом — короткий щелчок. Лёгкая вибрация, прошедшая от ладони вверх по руке. В голове на мгновение стало пусто, а затем — наоборот, слишком полно. Перед глазами вспыхнули строки. Схемы. Символы. Не текст, который нужно читать, а понимание, которое встраивалось. Загрузка справочника обслуживания. Базовый уровень. Полевой ремонт. — Это… гримуар, или учебник по ковке? — выдохнул он. Ответа не было. Он был не нужен. Перед его взглядом — поверх реальности — начали подсвечиваться предметы. Не все. Только нужные. Ключи. Торксы. Регулировочные воротки. Манометры. Инструменты для сброса давления. Он подошёл к верстаку уже иначе. Не наугад. Не по памяти старого воина. Теперь он знал, куда лезть и что крутить. Сброс давления в гидравлике. Выравнивание привода. Калибровка сочленений. Каждое движение отзывалось болью, но и облегчением. Суставы переставали «кусаться», ход становился ровнее. Он остановился, выпрямился, сделал пробный шаг. Колено всё ещё ныло. Плечо не было идеальным. Вальдгард медленно выдохнул и посмотрел на свою ладонь. — Значит… я не один, — сказал он без злости. Второй голос не ответил. Он закончил и какое-то время просто стоял, опираясь ладонью о верстак. Лампы под потолком гудели ровно. В сервисе было тихо, только металл остывал и иногда щёлкал. Суставы больше не скрежетали, плечо двигалось ограниченно, но без того резкого сопротивления, что раньше. Колено держало вес, пусть и с ноющей отдачей. Рабочее состояние. Не больше. Он прислушался к себе — не к мыслям, а к ощущениям. Второй голос всё ещё был где-то рядом. Не говорил, не вмешивался. Просто присутствовал. — Значит, дух, — пробормотал он без особых эмоций. Другого объяснения у него не было. Да и не нужно было. Если помогает — пусть будет дух. Он сделал шаг, потом ещё один. Проверил, как тело слушается. В целом — терпимо. И тут его скрутило изнутри. Желудок ныл тяжело и настойчиво, не как обычный голод, а глубже. Будто тело не просто хотело есть, а требовало топливо. Он прижал ладонь к животу, поморщился. — Сука…— выдохнул он. Он огляделся, собрал инструменты, как смог разложил их обратно. Свет погасил — машинально. Натянул пальто, поправил пояс с ножом и мечом. Перед выходом оглянулся на помещение ещё раз. Просто отметил про себя: место полезное. Может пригодиться снова. Вальдгард приподнял ворота и вышел наружу.Ночь встретила его прохладой и пустыми улицами. Он шёл медленно, уже не столько из-за боли, сколько из-за мыслей. Доспех… нет, не доспех. То, что было на нём, было устроено слишком хитро. Не просто пластины, не просто усиление. Всё было связано, завязано друг на друга, будто кто-то собирал его тело как механизм, а не как воина. Он знал броню. Знал, как её куют, как чинят, где она ломается. Но это — было другим. — Такое не делают обычные кузнецы, — пробормотал он. Ему пришла мысль: в этом мире должны быть мастера. Люди, которые чинят подобное. Те, кто понимают металл так же, как лекари понимают плоть. Он попытался вспомнить, какую броню носил раньше. Не эту. Другую. Тяжёлую, проверенную. С запахом масла и кожи. Он почти ухватил образ — и в тот же момент в голове что-то резко сжалось. Боль ударила внезапно, грубо. Виски сдавило, перед глазами потемнело. Он остановился, схватился за голову, шум в ушах стал глухим, вязким. — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы. Мысль рассыпалась, как песок. Вместо воспоминаний — пустота и пульсирующая боль. Он медленно выпрямился, переждал, пока отпустит. Вспоминать прошлое явно было плохой идеей. — Ладно, — сказал он себе. В этот момент второе «я» отозвалось. Не голосом — как уточнение, поправка. Не кузнецы. Он нахмурился. — А кто? Риперы. Слово было чужим, но в нём чувствовался смысл. Чинят такие системы. Металл. Импланты. Гибриды. Вероятность — низкая, но не нулевая. Он сделал шаг, потом ещё один. — Где? Короткая пауза. Потом — ощущение направления, как раньше. Примерно пять миль. Информация получена из сетевых данных при загрузке. Он усмехнулся устало. — Значит, дух ещё и шпион, — пробормотал он. Ответа не было. Вальдгард посмотрел в темноту улиц, потом в сторону, куда тянуло это внутреннее чувство. Пять миль — это много. Особенно с повреждённым телом и пустым желудком. Но выбора не было. — Ладно, — сказал он, поправляя пальто. — Пойдём искать твоих риперов. Город тянулся, как плохо рассказанная история — без конца и без смысла. Сначала были заводы: ржавые коробки, пустые ангары, заборы с колючей проволокой, где даже ночью пахло работой, от которой давно отказались. Потом бетон стал чище, появились окна, балконы, вывески, люди. Шум изменился: вместо грохота — голоса, музыка, смех. И вот тут он её увидел. Таверну. Любой местный сказал бы: стилизация. Дешёвый трюк для любителей «атмосферы». Дерево, тёплый свет, вывеска с кружкой и какими-то символами — место, куда ходят пить и делать вид, что мир проще, чем есть на самом деле. Вальдгард остановился. Он смотрел не на вывеску, а на всё сразу. На дверь. На окна. На то, как внутри расставлен свет. Это был не кабак. Это был постоялый двор. Узнаваемый, как шрам на старом теле. Место, где едят, пьют, дерутся и ночуют те, кому завтра снова в дорогу. — Ну конечно, — пробормотал он. — Куда ж без этого. Он подошёл ближе и пригляделся к буквам над входом. Знаки были кривые, местами нарочито грубые. Художник явно старался. И всё же… несколько символов были слишком знакомы. Не точные, нет. Искажённые, словно срисованные наспех. Но формы — его. Из его языка. Откуда? Мысль была неприятной. Он от неё отмахнулся. Опыт подсказывал: если прошлое не хочет, чтобы его вспоминали, оно бьёт больно. Он взялся за ручку двери — и заметил цифры. Часы. Они висели сбоку зрения, аккуратно и навязчиво. Он поморщился. — Вот уж спасибо, — сказал он вслух. — Очень нужно. Цифры никуда не делись. — Сука, — добавил он без злобы и толкнул дверь. Как и положено в таверне. Посетителей было немного. Пятеро, если считать точно: пара у стены, шепчущаяся слишком тихо, и ещё трое — каждый за своим столом, будто нарочно расселись подальше друг от друга. Часы в углу зрения показывали 2:30. Удобное время. И раздражающее — потому что они напоминали о себе каждую минуту. Вальдгард вошёл, закрыл за собой дверь и на миг остановился, давая глазам привыкнуть. Внутри было тепло, пахло жареным мясом, пивом и деревом, которое давно впитало и то и другое. Шум был ровный, негромкий. Ничего угрожающего. Он выбрал стол из грубых досок, сел, снял шапку и перчатки, аккуратно положив их рядом. Этикет — вещь простая: если его не соблюдать, рано или поздно кому-то придётся проливать кровь. А он сегодня уже пролил достаточно. Бармен глянул на него исподлобья. Без откровенной враждебности, но и без радушия. Оценил — и не понял, что именно увидел. Официантка подошла быстро. Молодая, натянутая улыбка, голос нарочито грубоватый — под стать антуражу. — Доброй ночи, путник, — произнесла она с интонацией, будто читала с вывески. — Чем могу… Он не понял ни слова и смотрел на неё спокойно, не перебивая, но в глазах у него не было того, что обычно ждут в ответ: ни кивка, ни вопроса, ни улыбки. Только внимательное, тяжёлое молчание. Она запнулась, сунула ему меню. С картинками — за что он был благодарен неизвестному мастеру, который это придумал. Вальдгард перевёл взгляд с рисунков на неё, потом обратно. Подумал секунду. Потом ткнул пальцем в изображение кружки пива. Затем — в мясное рагу. Просто. Понятно. Универсально. Официантка кивнула… и тут же напряглась. Улыбка не исчезла, но стала жёстче. Она заметила то, что не сразу бросалось в глаза: шрамы, плотность движений, странную неподвижность плеча, слишком тяжёлый взгляд для человека, который просто хочет поесть. Она отступила на шаг быстрее, чем нужно, пробормотала что-то вроде: — Сейчас будет… И ушла к стойке, оглядываясь через плечо. Вальдгард проводил её взглядом, потом посмотрел на свои руки, лежащие на столе. — Похоже, — пробормотал он, — я пугаю даже когда молчу. Часы показали 2:35. Он вздохнул и стал ждать. Официантка почти влетела на кухню и сразу прикрыла за собой дверь, будто та могла защитить. — Ты его видел? — прошептала она, хватаясь за край стола. — Ты видел, что к нам зашло? Повар, мужчина лет под пятьдесят, с лицом человека, которого жизнь давно перестала удивлять, не сразу ответил. Он спокойно перевернул кусок мяса на сковороде, прислушался к шипению, потом кивнул. — Видел. — Это же… — она понизила голос до шёпота, — киберпсих. У него глаза, как у дохлой рыбы. Пустые. Я таких по новостям видела. Повар хмыкнул, вытер руки о фартук. — Ага. Только в новостях они орут, бегают и всё крушат. А этот сел, снял шапку и заказал жратву. Значит, пока не псих. Она сглотнула. — Мне страшно. — Мне тоже, — честно сказал он. — Но, если ты не хочешь, чтобы нас тут потом по частям собирали, мы сейчас сыграем спектакль. Ты — приветливая, я — повар. Он — клиент. Всё просто. — Он ничего не понимает, — быстро сказала она. — Язык не знает. Но… он хочет есть. Я уверена. Повар посмотрел на неё внимательно, потом выругался сквозь зубы. — Прекрасно. Значит, жрать он хочет. Все хотят жрать. Даже такие. Он махнул рукой в сторону зала. — Тащи ему пиво и рагу. Самое простое. Самое горячее. И не смотри на него. Официантка кивнула, глубоко вдохнула и выпрямилась. — Хорошо. — И ещё, — добавил повар, уже возвращаясь к плите. — Если он спросит что-то странное — улыбайся. Если будет молчать — радуйся. Молчаливые живут дольше. Она нервно усмехнулась, взяла поднос и пошла обратно в зал, стараясь идти ровно. А повар, оставшись один, буркнул себе под нос: — Чтоб мне всю жизнь котлеты жарить… лишь бы спокойно. Официантка вернулась быстро. Поправила головной убор — жест вышел нервным и потому особенно заметным — и поставила перед ним поднос. Руки у неё дрожали, она старалась держать их ниже, но всё равно было видно. Пара у стены перестала шептаться. Оба смотрели на него украдкой, слишком старательно делая вид, что смотрят куда угодно, только не на него. Вальдгард это заметил. Понял причину. И отчего-то стало немного тоскливо. Я же просто есть хочу, подумал он. Не кровь же пить пришёл. Он аккуратно принял еду, кивнул и сказал коротко, на своём языке — слово благодарности, простое и привычное. Звук вышел глухим, непривычным для этих стен. — Nereth gathar. Mel na timar. Официантка не поняла ни слова. Но кивнула в ответ, улыбнулась — слишком широко, слишком старательно, как человек, который боится забыть, что делает вид, будто всё нормально. Потом поспешно отошла к стойке. Вальдгард взял кружку. Пиво было холодным. И… слабым. Водянистым, без тела, без горечи. Он сделал ещё глоток, поморщился, но поставил кружку обратно. Сойдёт. Рагу было горячим. Пахло мясом, но не так, как должно. Он попробовал. Птица. Что-то ещё — мягкое, странное, без выраженного вкуса. — Слабовато, — пробормотал он себе под нос. Но ел. Медленно, аккуратно. И с каждым куском понимал: это всё равно намного лучше, чем просрочка из мусорного контейнера и хлеб, пахнущий плесенью. За барной стойкой официантка почти спряталась, склонившись к бармену. Говорила тихо, быстро. Бармен бросал взгляды в зал, явно прикидывая расстояние до телефона. Он уже потянулся к нему, когда с кухни раздался голос повара — резкий, злой, перекрывающий шипение сковородок. — Даже не думай, долбоеб! — Ты хочешь, чтобы нас потом с пола соскребали? — Он ест. Пусть доест и свалит. Всё. Конец обсуждения. Бармен замер, рука повисла в воздухе. Потом он медленно убрал её и выдохнул. Вальдгард ел дальше, не глядя ни на кого. Часы в углу зрения показали 2:47. Он раздражённо хмыкнул и сделал ещё один глоток пива. В 3:01 дверь открылась. В зал вошла девушка в форме. Патрульная. Молодая, собранная, с планшетом под мышкой, рацией на плече и тем выражением лица, которое появляется после дежурства без происшествий и исчезает навсегда после первого настоящего. Она огляделась, отметила посетителей, задержала взгляд на Вальдгарде — на долю секунды дольше, чем следовало, — и направилась к стойке. Вальдгард это понял сразу. Стража, подумал он. Значит, всё-таки нашли. Он продолжил есть. Медленно. Спокойно. Не демонстративно — просто не видел причины вскакивать или хвататься за оружие. Пока. Полицейская остановилась у барной стойки, положила планшет, нажала на экран. — Доброй ночи, — сказала она ровным голосом. — Поступил вызов. Кто звонил? Бармен сглотнул. Посмотрел на официантку. Та сделала вид, что протирает стойку, хотя она и так была чистой. Повар с кухни промолчал — но тишина оттуда была слишком выразительной. — Тут… — начал бармен. — Просто… странный клиент. Мы подумали… Полицейская кивнула, не перебивая. Профессионально. Потом снова посмотрела в зал. Вальдгард встретил взгляд. Не в упор, не вызывающе — просто посмотрел. Глаза у него были спокойные. Пустые. Не злые. От этого, пожалуй, становилось только хуже. Убей её, — настойчиво подсказал второй голос. Не приказом — как сухую рекомендацию. Вероятность эскалации — высокая. Он мысленно усмехнулся. Нет, ответил он. Она просто делает свою работу. Риск, — упрямо напомнил голос. Жить вообще риск, — подумал он и сделал ещё один глоток пива. Полицейская тем временем задала ещё пару вопросов, что-то отметила в планшете. Потом, не торопясь, пошла в его сторону. Шаги были уверенные, но рука держалась ближе к поясу, чем требовалось. Она остановилась у его стола, чуть сбоку. Не перекрывая выход. Умная. — Доброй ночи, — сказала она. — У нас поступил сигнал. Всё ли у вас в порядке? Он посмотрел на неё. Понимал смысл — не слова. Интонацию. Ситуацию. Он медленно кивнул. Подумал. Потом показал на тарелку. На кружку. Развёл руками — жест был простым и понятным в любом мире. —Ner, — сказал он спокойно. — Vala. Акцент был тяжёлый. Слова — странные. Но не агрессивные. Полицейская нахмурилась. Она явно пыталась решить, перед ней пьяный турист, сумасшедший или нечто похуже. — Документы есть? — спросила она. Он не понял слов, но понял смысл. Медленно покачал головой. — Na scer, documentar na? Тишина в зале стала густой. Пара у стены замерла. Официантка затаила дыхание. Вальдгард чувствовал, как внутри него всё напряжено, но не рвётся. Он не хотел драться. Не здесь. Не сейчас. Последний шанс, — напомнил голос. Он не ответил. Полицейская смотрела на него ещё пару секунд. Потом выдохнула — тихо, почти незаметно — и сказала: — Хорошо. Я просто проверю. Не делайте резких движений. Она сделала шаг назад. Вальдгард кивнул. Он продолжал есть. Часы показали 3:20. Планшет ничего не выдал. Полицейская нахмурилась, пробила ещё раз — по лицу, по геолокации, по последним инцидентам. Пусто. Ни совпадений, ни предупреждений, ни красных флагов. Система вела себя так, будто человека перед ней не существовало. Это было хуже любого совпадения. Она видела киберпсихов раньше. Видела, как их валят втроём, вчетвером, как сначала летят тазеры, потом резиновые, потом уже не резиновые. Видела, как они орут, как дергаются, как их добивают дистанцией и огнём. А этот сидел перед ней. На расстоянии вытянутой руки. Спокойный. Тяжёлый. Слишком плотный для своего роста. И слишком тихий. Вальдгард встал. Не резко — именно это и напугало сильнее всего. Он просто поднялся, оказавшись ей по глаза. Не давя ростом, не угрожая позой, но пространство вдруг стало слишком маленьким. Он положил на стол деньги. Несколько купюр. Без счёта. Жест был грубый, прямой: я заплатил. Потом шагнул к ней. Один шаг. Её рука дёрнулась к тазеру — чистый рефлекс. И замерла. Она уже видела хром под одеждой, линии металла у шеи, плотность корпуса. Она знала: если сейчас она дернется — он будет быстрее. Даже если не захочет. Пот стекал у неё под формой, между лопаток, по позвоночнику. Сердце билось как бешеный барабан. Ниже, там, куда не доходят ни протоколы, ни инструкции, тело тоже реагировало — предательски, унизительно. Капля сорвалась и упала на пол. Она это почувствовала. И от этого стало только хуже. Он поднял руки. Медленно. Так, как показывают на обучающих видео. — Na… — он запнулся, подбирая слова, — Na … Movethem… движение резко. Фраза была сломана, с ошибками, с чужим акцентом. Он явно не понимал её до конца. Просто запомнил как способ не дать другому сорваться. И теперь применял. Это было почти невыносимо. Он медленно надел перчатки. Потом шапку. Движения были осторожные, будто он боялся спугнуть её — или себя. — Me… — он поискал слово, — tranum… ходит. selen. Она смотрела, не моргая. Рация жгла плечо, будто требовала, чтобы на неё нажали. Но она знала: нажмёт — и это станет точкой невозврата. Он развернулся. Сделал шаг. Ещё один. Дошёл до двери, открыл её и вышел. Через секунду его уже не было. Будто растворился в ночи. Полицейская простояла ещё мгновение. Потом ноги подогнулись, и она осела спиной к бревенчатой стене, тяжело дыша, чувствуя, как форма липнет к телу. Дрожащей рукой она нажала тангету. — Центральный… — голос сорвался, она сглотнула и продолжила ровнее. — Ничего серьёзного. Ошибочный вызов. Пьяница. Ушёл сам. Она отпустила кнопку и закрыла глаза. Она знала, что это ложь. И знала, что если скажет правду — ей никто не поверит. Вальдгард не стал оглядываться. Сделал несколько шагов спокойно — ровно столько, сколько нужно, чтобы не выдать спешки. Потом свернул за угол, прошёл ещё квартал и только тогда ускорился. Не побежал сразу — сначала быстрый шаг, потом длиннее, потом уже почти бег. В поле зрения всплыла карта. Небольшая. Плоская. С названиями, которые для него ничего не значили. Улицы, кварталы, зоны — всё чужое. Но один маркер был понятен и без слов. Туда. — Ну конечно, — пробормотал он. — Кузнец. Он не стал спорить с тем, что жило у него в голове. Сейчас не время для философии. Пять миль. Бегом. Для обычного человека — безумие. Для него — предел, но достижимый. Он бежал почти без остановок, лишь иногда сбавляя темп, чтобы перевести дыхание и проверить направление. Пот заливал глаза, одежда тяжело прилипла к телу, но внутри было ясно: он успевает. Когда он наконец замедлился, город вокруг стал другим. Тише. Грубее. Меньше света, больше тени. Место, где не задают лишних вопросов и чинят то, что официально не существует. Вальдгард остановился, опёрся руками о колени и глубоко вдохнул. — Надеюсь, — сказал он хрипло, — ты стоишь своих миль. Маркер молчал. Но не исчез. Здание оказалось старым. Многоэтажным, потемневшим от времени и копоти, увитым проводами так, будто его когда-то пытались удержать от развала одними кабелями. Типичная застройка старого города — для него это ничего не значило, просто ещё один каменный улей, в котором живут те, кому некуда идти выше. Маркер уверенно указывал сюда. Дверь была железной, неровно окрашенной, с потёками краски и следами старых ремонтов. Вальдгард остановился, перевёл дыхание, постоял пару секунд — потом постучал. Прошло немного времени. Он уже начал думать, что ошибся, когда за дверью послышались шаги и щёлкнул замок. Открыла женщина. Светлые волосы, собранные небрежно. Лицо — лет сорока с лишним, усталое, внимательное. Такие люди смотрят не на одежду и не на манеры — сразу на тело, на глаза, на то, как человек стоит. — Что тебе нужно? — спросила она. Он не понял слов. Но тон был вопросительный, без агрессии. Это уже было неплохо. Он заговорил медленно, подбирая то немногое, что мог. — Var mel… — сказал он грубо, ломая слово. Потом добавил, показав на плечо и грудь: — Dol mel. Krethar. Боль Для наглядности он чуть двинул плечом. Металл внутри негромко, но отчётливо отозвался. Потом он вытащил деньги и показал их. Не размахивая. Просто дал понять: он заплатит. Женщина молчала несколько секунд. Рассматривала его — слишком спокойно для обычного любопытства. Видела странности. Видела хром под кожей. Видела усталость, которая бывает только после настоящей боли. Она колебалась. Потом выдохнула, чуть сморщилась — будто приняла неприятное, но привычное решение — и отступила в сторону. — Заходи, — сказала она наконец. Вальдгард вошёл внутрь. Дверь закрылась за ним с тяжёлым металлическим звуком. Женщина посмотрела на деньги ещё раз и убрала их из поля зрения — пока. Не из жадности. Из осторожности. Мораль у неё была простой: если платят — значит, можно работать. Остальное — детали. Анна кивнула на кресло. — Садись. Он сел без возражений. Кресло было тяжёлым, холодным, из тех, в которых долго не задерживаются по своей воле. Он откинулся назад, как она показала, и замер. — Пальто снимай, — сказала она. Он понял жест. Медленно расстегнул пуговицы, стянул пальто с плеч и повесил на спинку кресла. Анна сделала шаг ближе. И тут же выругалась. — Да еб твою мать… — вырвалось у неё, прежде чем она успела себя остановить. Она смотрела на него уже не как мастер на клиента, а как человек, который внезапно понял, что ввязался во что-то сильно выходящее за рамки обычного заработка. Металл под кожей, замятые пластины, линии сочленений, следы ударов — всё это было видно сразу, без специальных приборов. — Что ты такое?.. — спросила она хрипло. Вальдгард не понял слов, но понял тон. Он чуть развёл руками, насколько позволяли плечи. — Доспех, — сказал он, стараясь выговорить чётко. — Krethar.Ломат. Он постучал костяшками по груди. Звук вышел глухой, не человеческий. Анна выдохнула, потёрла лицо ладонью, потом снова посмотрела на него. — Ты вообще откуда такой взялся? — спросила она. — Имя своё скажи. Он кивнул. — Namar? Mel na scer namaren. Имя na Она прищурилась. — Ты че несешь?— повторила медленно. — Это что, шведский? Ты из Швеции, что ли? Он смотрел на неё несколько секунд, пытаясь уловить смысл. Не уловил. Покачал головой. — Na, — сказал он честно. — Язык… nar. Анна коротко усмехнулась, но без веселья. — Прекрасно, — пробормотала она. — Просто охуенно. Она достала сигарету, зажгла её и затянулась глубоко, будто это могло вернуть контроль над ситуацией. — Ладно, — сказала она уже спокойнее. — Ты хочешь, чтобы я это починила. Он кивнул. Потом добавил, подбирая слова: — Хруст. Krethar. Он показал на плечо, на бок. Движение вышло неловким, металл внутри тихо скрипнул. Анна услышала. И это ей не понравилось. — Ты понимаешь, что это не обычная работа? — спросила она. Вальдгард посмотрел ей в глаза и вытащил деньги. Пачку. Не демонстративно — просто положил рядом. — Mel valum, — сказал он. — Quantar necessum. Она посмотрела на деньги, потом снова на него. — Чего? Квантар.. Сколько захочу? Ты странный , — сказала она наконец. — Очень странный. Сделала паузу и добавила: — И, по ходу, очень дорогой. Она затушила сигарету и кивнула на его плечо. — Ладно. Посмотрим, что с тобой можно сделать. Он понял не всё. Но главное — понял. — Val, — сказал он и замолчал. Анна работала молча и сосредоточенно. Сначала — приводы. Она вскрыла панели, сбросила давление, проверила ход. Где-то шло с перекосом, где-то датчики врали, где-то система просто не понимала, в каком она состоянии. Потери давления были не критическими, но неприятными — именно из-за них движения выходили рваными. Анна материлась тихо, больше себе под нос, чем ему. — Кто ж так собирает блять… — буркнула она, подтягивая крепление. — Это же не просто хром, это, мать его, архитектура. Пластины пришлось выправлять вручную. Она грела металл, ослабляла, выравнивала, фиксировала заново. Несколько раз останавливалась, отходила к монитору, сверялась с показаниями, возвращалась обратно. Система была сложной, непривычной, явно не гражданской. Но логика в ней была. — Ты вообще понимаешь, сколько это стоит? — спросила она в какой-то момент, не глядя на него. Вальдгард лежал, уставившись в потолок. Свет ламп резал глаза, инструменты гудели, что-то шипело, мониторы мигали. Он почти задремал, если бы не боль, которая то отпускала, то возвращалась. Он не ответил. Анна остановилась, посмотрела на него сбоку. — Эй. Ты что, язык проглотил? Почему ты вообще почти не говоришь? Он повернул голову, подумал, подбирая слова. — Scerar.— сказал он медленно. — Lingar valeth... Анна фыркнула. — Учебник по латыни блять… Она снова наклонилась к его плечу, проверяя ход привода. Пальцы у неё были уверенные, опытные. Она знала, что делает. — Ты наёмник? — спросила она вдруг, будто между делом. Он не понял слова полностью, но уловил смысл. Вопрос был знакомый. Он чуть помедлил и кивнул. — Val. Анна замерла на секунду, потом продолжила работу. — Ну хоть что-то сходится, — сказала она сухо. — Потому что обычные люди так не выглядят. И так не ломаются. Она подтянула последнее крепление, проверила показатели, сбросила инструменты на тележку. — Жить будешь, — сказала она. — Но если полезешь ещё в такие драки без обслуживания — в следующий раз ко мне привезут то, что от тебя останется. И я уже не помогу. Он кивнул. — Val. Анна выключила часть оборудования, шум стих, остался только тихий гул систем. — Полежи минуту, — добавила она. — Пусть всё устаканится. Вальдгард снова уставился в потолок. Он полежал ещё немного, пока гул внутри окончательно не стал фоном. Боль никуда не делась, но теперь она была понятной. Тело снова слушалось. Вальдгард сел, Анна стояла у стола, курила и пила чай из облупленной кружки. Вид у неё был усталый, но спокойный — как у человека, который сделал сложную работу и не хочет о ней думать. Он подошёл ближе, остановился на расстоянии, которое считал вежливым. Помедлил, подбирая слова, и сказал рвано, с заметным усилием: — Gath, сапсиба. Слово было новым. Он произнёс его аккуратно, будто примерял. Анна посмотрела на него поверх кружки, задержала взгляд на деньгах, потом снова на нём. — Я тебя не видела, — сказала она ровно. — И ты меня тоже. Сделала паузу и добавила: — И, пожалуйста, не приноси мне проблем. Он кивнул. Это он понял без перевода. Вальдгард надел пальто, поправил пояс, проверил, как сидит оружие. Ничего лишнего. Никаких прощаний. Он уже был здесь слишком долго. Он открыл дверь и вышел на улицу. Ночь была холодной и тихой. Город жил своей жизнью, не обращая на него внимания — и это было к лучшему. Район был бедный — это он понял быстро. Света стало меньше, вывески попадались всё реже, окна чаще были тёмными, чем освещёнными. Город здесь будто экономил на себе. Он шёл дальше, не считая кварталы: расстояния его не заботили, пока ноги держали. Через пару кварталов стало ещё хуже. Дома — глухие, заколоченные, с фанерой вместо стекол и облупленной штукатуркой. Некоторые выглядели так, будто в них давно никто не жил, но город по привычке всё ещё делал вид, что они существуют. Он искал место, где можно остановиться. Не жить — просто переждать. Здание он выбрал почти сразу. Старое, у самой дороги, с тяжёлыми формами, больше похожее на храм, чем на жильё. Камень потемнел от времени, углы были отбиты, но стены ещё держались. Дом явно шёл под снос, но пока стоял — по той простой причине, что до него ещё не дошли руки. К зданию тянулись провода. Пара кабелей висела криво, без особого смысла, словно их забыли отключить. Никто не торопился — бюрократия вообще редко спешит, особенно когда речь идёт о том, что и так рано или поздно исчезнет. На стене висела старая табличка. Ржавая, перекошенная, с облезшими буквами: Сиротский приют «Святой Михаил». Вальдгард слов не понял. Но понял другое: здесь давно никого нет. Он толкнул дверь. Та поддалась с сухим скрипом. Внутри было темно и пахло пылью, старым деревом и временем. Он зашёл, прикрыл дверь за собой и постоял, прислушиваясь. Ничего. Заброшенное двухэтажное здание, очень старое, судя по стенам и лестнице. Потолки высокие, коридоры широкие — строили с запасом, на годы вперёд, когда ещё верили, что всё это нужно. Он прошёл внутрь, выбрал угол, где не сквозило, и остановился. — Сойдёт, — сказал он тихо. Он прошёлся по зданию медленно, без спешки, будто боялся разбудить то, что здесь давно умерло. Стены были разрисованы. Криво, наивно — солнца с лучами, человечки с растопыренными руками, домики, звери. Детские рисунки. Краска выцвела, местами облупилась, но линии всё ещё держались, упрямо цепляясь за штукатурку. Он остановился, посмотрел на один из них — человечек с огромной головой и слишком короткими ногами. — Странное место, — пробормотал он. Вдоль стен тянулись полки. На них лежали игрушки — куклы без глаз, машинки без колёс, мягкие звери с порванными швами. Всё было покрыто толстым слоем пыли. Их давно никто не трогал. Возможно, слишком давно. Мебель валялась как попало: перевёрнутые столы, сломанные стулья, шкаф с распахнутой дверцей. Казалось, что люди ушли отсюда не сразу — сначала ждали, потом собирались, потом просто перестали возвращаться. Он нашёл выключатель у входа в коридор и нажал. Щелчок. Ничего. Потом лампа под потолком дёрнулась, загудела, будто с неохотой, и загорелась тусклым, больным светом. Гул был неровным, раздражающим, но свет всё же был лучше темноты. Окна оказались заколочены. Доски потемнели, рассохлись. В некоторых местах стекло ещё держалось — мутное, в трещинах, пропускающее серый свет улицы. За ними не было ничего, кроме ночи и редких огней. Место навевало тоску. Не резкую, не острую — тяжёлую, вязкую. Как будто само здание устало ждать и теперь просто существовало по инерции. Здесь было слишком много прошлого и слишком мало настоящего. Вальдгард стоял посреди коридора, слушая, как где-то капает вода и как лампа под потолком продолжает гудеть. Его шаги отдавались глухо, чуждо. Он вдруг понял, что ему не хочется здесь говорить. Даже думать — меньше. Здание словно тянуло в забытьё. Не как сон — как медленное стирание. Вальдгард выдохнул, поправил пальто и пошёл дальше, выбирая место, где можно было бы лечь. Он нашёл комнату дальше по коридору — ту, где окна ещё не побили, а дверь закрывалась на настоящий, пусть и старый замок. Стёкла были мутные, с трещинами, но целые. Этого было достаточно. Бояться ему было, по большому счёту, нечего. В духов и призраков он верил — но не боялся. С ними он имел дело раньше. Думать об этом он не хотел: стоило памяти сделать шаг в ту сторону, как в голове начинало ломить, будто кто-то сжимал череп изнутри. Он не стал задерживаться в своих же мыслях. Матрас нашёлся в соседней комнате — тяжёлый, пыльный, пропахший сыростью. Кровать пришлось тащить дольше: железная, скрипучая, с облезлой краской. Он передвинул её без особого труда, хотя суставы тихо возмущались. Поставил у стены, бросил сверху матрас, расправил как смог. Получилось… сносно. Он подошёл к выключателю и нажал. Щелчок — и лампа под потолком загорелась. Жёлтый, тёплый свет разлился по комнате, неяркий, неровный. Лампа была старая, с тонкой нитью внутри — лампа накаливания. Вальдгард замер, глядя на неё с неожиданным интересом. Он такого ещё не видел. В этом мире о таких вещах, похоже, уже забыли. Здесь предпочитали холодный, ровный свет, который не греет и не живёт своей жизнью. А эта лампа жила: она чуть дрожала, тихо потрескивала, будто дышала. Вальдгард подошёл ближе, поднял руку, но не стал трогать. Просто смотрел. — Странный мир, — пробормотал он. Он сел на край кровати. Металл тихо скрипнул, но выдержал. Комната была пустой, голой, но в ней было что-то… человеческое. Свет. Закрытая дверь. Окно, через которое можно было увидеть ночь. Снял пальто, аккуратно повесил его на спинку кровати, проверил оружие — скорее по привычке, чем по необходимости — и лёг. Лампа продолжала гореть. Воин ещё немного постоял, глядя на лампочку, пока не понял главное: внутри нить, она греется — значит, свет. Грубо. Просто. Логично. Ему это понравилось. Потом он поднялся и снова вышел в коридор. Здание было большим и пустым, и чем дальше он заходил, тем больше находил следов того, чем оно когда-то было. Не только игрушки. Книги. Полки, упавшие на бок. Ящики, из которых давно вытащили всё ценное, но оставили то, что никому не нужно. Вальдгард перебирал книги одну за другой. Большинство — тонкие, рваные, с непонятными знаками. Некоторые — с картинками. Он листал их без особого интереса, пока не наткнулся на одну, другую. Букварь. Он понял это не сразу, но по порядку страниц, по большим буквам, по простым словам и рисункам — понял. Книга была зачитанная, с загнутыми углами, местами заляпанная чем-то сладким. — Вот это… полезно, — сказал он вслух. Он взял её под мышку и пошёл обратно. По дороге его взгляд зацепился за деревянную игрушку — лошадка на колёсах. Потёртая, с облупившейся краской, но сделанная крепко. Он поднял её, повертел в руках. Когда-то он делал такую же. Из дерева. Долго, аккуратно. Для кого — не помнил. Зачем — тоже. Но пальцы вспомнили форму, углы, баланс. Он взял лошадку с собой. Вернувшись в комнату, он поставил стул, сел, положил книгу на колени. Лошадку поставил рядом, на пол, так, будто она там и должна быть. Открыл первую страницу. Большие буквы. Картинки. Кот. Медведь. Собака. И ещё… странные существа. Мутанты? Фантазмы? Он не знал, как их классифицировать, и потому просто принял как есть. Читать начал медленно. — А… — произнёс он, глухо, пробуя звук. Потом ещё раз. — А. Голос звучал непривычно, будто язык не слушался. Он нахмурился, повторил. Потом перешёл дальше. Слоги. Простые слова. Он проговаривал их вслух, тихо, иногда сбиваясь. Иногда злясь. Иногда смеясь коротко, когда выходило правильно. Второй — тот, что был у него в голове, — помогал. Не вмешивался, не торопил. Просто сопоставлял: знак — звук — похожий знак из другого языка. Там, где можно. Там, где нет — молчал. — К…о…т… — сказал Вальдгард и посмотрел на рисунок. Кот был нарисован криво, но с усами. — Понятно, — кивнул он. Часы в углу зрения всё ещё были там. Он попытался их игнорировать. Получалось не всегда. Он листал страницу за страницей. Учился. Медленно. Упрямо. Как солдат, который не умеет читать, но знает, что без этого дальше не пройти. Вальдгард сидел, читая букварь, с деревянной лошадкой у ног, и мир на какое-то время перестал быть враждебным. Он стал просто непонятным. А с этим он умел работать. Главным его качеством всегда было не сила и не ярость, а нечеловеческое упорство. Такое, от которого уставали другие. Такое, которое даже для его расы считалось чрезмерным. Он мог делать одно и то же снова и снова, пока тело ломалось, пока разум требовал остановиться — и всё равно продолжать. Именно это когда-то сделало его военачальником. Не талант. Не харизма. А способность не сдаваться там, где это уже не имеет смысла. Он читал. Медленно. Упрямо. Без вдохновения, без озарений. Буква — звук. Слог — слово. Снова и снова. Он повторял вслух, шептал, иногда останавливался, сжимал пальцы, если язык не слушался. Потом начинал сначала. — М… а… — пауза. — Ма. Он не злился. Не торопился. Просто делал. Часы летели. Он не замечал, как сменяются страницы. Как лампочка над головой начинает светить иначе — бледнее на фоне утра. Как за окнами становится светлее. Когда он наконец поднял голову, цифры в углу зрения показывали 8:40. В окна пробивался серый свет. Небо было низким, затянутым. Снова накрапывал дождь — мелкий, настойчивый, будто город не умел иначе. Солнца было мало, и только теперь он по-настоящему его заметил. Он подошёл к окну. Солнце было одно. Вальдгард смотрел на него долго, молча. Не с тоской — скорее с вниманием. Отметил факт, как отмечают разницу в рельефе перед боем. — Одно, — сказал он тихо. В Ахириме их было два. Это он помнил. Не образами, не деталями — знанием. Там утро начиналось иначе. Свет был другим. Тени — короче. Он не стал думать дальше. Знал, чем это закончится: болью в голове и пустотой вместо ответов. Вальдгард вернулся к стулу, сел и снова открыл букварь. Он ещё не понимал этот мир. Но он учился. А это значило, что рано или поздно мир будет вынужден с этим считаться. Перелистнул ещё страницу. Слова стали длиннее. Картинок меньше. Буквы больше не прятались за рисунками — стояли в ряд, наглые, требующие внимания. Он нахмурился, медленно провёл пальцем под строкой и начал читать вслух. Не по буквам. Целиком. — Я… иду… домой. Фраза вышла неровной, с паузами, с чуждой интонацией, но целиком. Осмысленно. Он замер, будто не поверил самому себе, потом повторил ещё раз — уже увереннее. — Я иду домой. Он выдохнул. На губах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Не радость — скорее удовлетворение. Как после удара, который наконец лёг правильно. — Работает, — сказал он и кивнул сам себе. Второй внутри отозвался коротким, почти одобрительным молчанием. Он закрыл книгу, аккуратно положил её рядом, как вещь ценную. Встал, потянулся — суставы отозвались знакомым скрипом, но уже терпимым. Голова была ясной, но тело напоминало о себе. Желудок сжалcя, требовательно. — Пора есть, — произнёс он, пробуя слова. Получилось. Умственная работа оказалась не менее изматывающей, чем марш или бой. Он это принял без удивления. Война учит: всё имеет цену. Вальдгард надел пальто, проверил, как сидит оружие, взглянул на серое утро за окном — и вышел. Небо было низким, серым, тучи висели плотно, будто кто-то натянул над городом грязное полотно. Дождь пока не шёл, но воздух был влажным, тяжёлым. Он остановился у дороги, подождал. Машин было немного, но они были — кареты этого мира, как он их для себя назвал. Он уже понял, что они движутся сами, без коней, и что люди внутри им доверяют. Как именно — пока не знал. Это он оставил на потом. Когда поток поредел, он перешёл дорогу. Неподалёку оказался рынок. Небольшой, местный, не для богатых. Он это понял сразу: прилавки простые, навесы рваные, лица — усталые. Тушки кур висели рядами, хлеб лежал прямо на деревянных досках, овощи — в ящиках, крупы — в мешках. Где-то шипело масло, где-то кто-то ругался, где-то смеялись. Народ был разный — всех цветов кожи, голосов, привычек. Рынок жил. Он остановился, огляделся. Это место ему понравилось больше, чем неон и стекло. Здесь всё было понятнее: еда, деньги, обмен. Вальдгард подошёл к ларьку с горячей пищей. Что такое «фастфуд», он, конечно, не знал — но знал другое: тут готовят, тут пахнет едой, тут платят и едят сразу. Этого было достаточно. Мужчина достал купюры. Немного. Почти всё он отдал Анне, и не пожалел. Эти — оставил на еду. — Одна… еда, — сказал он, медленно, с ошибками, стараясь не коверкать слова слишком сильно. Продавец — плотный мужчина с уставшими глазами — посмотрел на него, прищурился, усмехнулся. Не зло. Скорее с интересом. Ничего не сказал, просто принял деньги и развернулся к плите. Вскоре он протянул бумажную коробку. Внутри был горох, какие-то бобы, лук, всё залито густым, пряным соусом. Пар поднимался вверх, пахло сильно, непривычно, но аппетитно. Вальдгард взял коробку обеими руками. Тёплая. — Спасибо, — сказал он. Медленно. Осмысленно. Продавец хмыкнул и кивнул. Вальдгард отошёл в сторону, сел на край бетонного бордюра и начал есть. Вкус был странный — непривычный, но сытный. Он ел неторопливо, внимательно, будто запоминал. Люди проходили мимо, кто-то бросал взгляды, кто-то не замечал вовсе.