Судьба Гранитного воина: Неоновый кошмар

«Мир не объясняет своих правил. Он просто наказывает за их незнание.»

Так прошло дней пять. День за днём — почти одинаковых. Деньги таяли быстро, хотя их и было немного с самого начала. Он считал купюры каждый вечер, раскладывая на столе, отмечая убыль без сожаления и без паники. Это был ресурс. Ресурсы заканчиваются — их ищут снова. Простой закон. Воин даже нашёл воду. Раковины в здании ещё работали — сначала шла ржавая, потом прозрачная. Душевая тоже нашлась, где-то на первом этаже. Холодная, без выбора температуры, с трубами, которые стонали при открытии вентиля. Но вода была водой. Он мылся тщательно, долго, пока кожа не начинала гореть от холода. Стать человеком. Хотя бы внешне. И не вонять — это тоже часть выживания. Он стирал одежду в раковине, вешал её на спинки стульев и обломки батарей. Пальто сохло долго. Металл под кожей холодил, но он терпел.Всё остальное время он читал. Сидел на стуле или на полу, прислонившись к стене, с книгой в руках. Детские книжки. Для малышей. Простые слова, простые картинки. Он начинал сначала каждый раз, не пропуская, не ленясь. Повторял слоги вслух. Иногда шёпотом, иногда громче — чтобы услышать себя. — Ма. — Дом. — Идти. — Есть. Он говорил медленно, упрямо, иногда по десять раз подряд одно и то же слово. Если ошибался — начинал заново. Если получалось — кивал сам себе и шёл дальше. Иногда появлялось ощущение, будто кто-то стоит за спиной и смотрит через плечо — не вмешиваясь. Вальдгард привык. Ночами он спал мало. Иногда просыпался резко, с напряжёнными мышцами, будто ждал удара. Потом долго лежал, слушая дождь, далёкие сирены, редкие машины. Утром снова шёл на рынок. Брал самую простую еду. Ел, возвращался, читал. На пятый день он открыл уже не детскую книгу. Обложка была потёртая, корешок держался на честном слове. Название он прочитал медленно, проверяя себя: «Зверобой». Язык был тяжёлый, архаичный, слова цеплялись друг за друга, как старые звенья кольчуги. Но книга оказалась живой. Про лес, про людей, про охоту и войну — всё это было ему близко, даже если мир был чужим. Он читал медленно, иногда возвращаясь на строку назад, но понимал. Не всё — достаточно. Это его порадовало. В тот день он купил мыло. Настоящее, дешёвое, с резким запахом. Купил тряпки — грубые, серые, но чистые. Полотенце, пусть и не по назначению, всё равно было полотенцем. Вечером он сел у окна. Свет лампочки был тёплый, почти домашний. Дождь снова шёл, тихий, настойчивый. Он достал старый нож — тот, что забрал у наёмника. Сталь была мягкая, дешевая, но поддавалась. Он нашёл кусок стекла, ровный, с острым краем, и начал точить. Звук был знакомый — сухой, ровный. Рука двигалась сама. Он довёл лезвие до состояния, когда волос на предплечье падал без сопротивления. Бриться он собирался не из тщеславия. Это был ритуал. Он помыл лицо холодной водой, намылил щёку, осторожно провёл лезвием. Щетина сходила легко. Он смотрел в мутное стекло окна, ловя отражение. Лицо было чужим. Но движение — своё. Когда он закончил, вытерся тряпкой, аккуратно сложил нож и сел на кровать. Книга лежала рядом. Он взял её снова, открыл закладку и продолжил читать. Ритуалы возвращают порядок. Даже в мире, который ты ещё не понимаешь. Сюжет «Зверобоя» он понял. Не весь — но достаточно, чтобы в голове начали складываться картины. Лес. Люди. Преследование. Выстрелы. Ожидание. Он ловил себя на том, что не просто читает, а видит. Сравнивает. Где-то кивает, где-то хмурится. Герой был ему понятен — не по поступкам даже, а по упрямству, по тому, как тот держался за выбранный путь. Когда он дочитал, книга легла на стол аккуратно, как оружие после боя. Он взял следующую из стопки. Название прочитал не сразу, медленно, проверяя себя: «По ком звонит колокол». Это было сложнее. Язык плотный, тяжёлый, фразы короткие, как удары. Здесь не объясняли — здесь ставили перед фактом. Война была не приключением, а работой. Люди говорили мало, делали много и часто ошибались. Это ему тоже было знакомо. Он читал и иногда останавливался, глядя в стену. Не из-за слов — из-за мыслей. В книге было то, что не требовало перевода: ожидание, страх, долг, выбор, который всё равно придётся сделать. Утром он вышел на крыльцо старого здания. Чистый. Выбритый. Аккуратный, насколько это вообще было возможно в его положении. Он сожалел о бороде — когда-то она у него была, густая, ухоженная, признак статуса. Теперь её не стало. Выращивать новую — дело небыстрое, да и здесь, похоже, бороды почти не носили. Мир предпочитал гладкие лица, все как в юности в его родном мире. Голову он тоже выбрил. Делал это внимательно, терпеливо, обходя пластины, стыки и сочленения, где волосы не росли вовсе. Лезвие шло по коже ровно, без спешки. Он не порезался ни разу. Вальдгард сел на ступеньку, положив книгу на колени. Солнце вышло недавно. Тучи унесло, будто кто-то смахнул их в сторону. Свет был мягкий, не жаркий — редкий, первый по-настоящему солнечный день за всё время. Камень под ним медленно прогревался. Воздух пах мокрой пылью, старым деревом и чем-то ещё — жизнью, возможно. Он читал. Не быстро. С остановками. Иногда перечитывал абзац, иногда просто держал взгляд на странице, пока смысл оседал. Книга была тяжёлая — не по весу, по содержанию. Он уже привык к этому. Мимо по тротуару ковыляла старушка. Маленькая, сухая, в потёртом пальто, с сумкой на колёсиках. Она остановилась, посмотрела на него, потом — на открытую дверь здания за его спиной. Прищурилась. — Вот ещё, — пробормотала она ворчливо, не особо понижая голос. — Ещё одного бандита тут не хватало. Ничего святого не осталось. Уже и в дом сиротский залезли, сволочьё… Она покачала головой, будто ставя диагноз всему миру сразу, и пошла дальше, медленно переставляя ноги. Вальдгард проводил её взглядом. Он не обиделся. Даже не удивился. Слова он понял почти все. Интонацию — полностью. Для неё он был чужим. Странным. Возможно — опасным. В её логике это сходилось. Солнце поднималось выше. Тень от здания медленно отползала. Где-то вдалеке проехала машина. Город просыпался, не зная и не интересуясь, кто сидит на ступеньках заброшенного приюта с книгой на коленях. Через улицу уже разложились стихийные торговцы. Никакой системы — просто жизнь. Старые вещи, барахло без имени, детские игрушки с потерянными деталями, овощи в ящиках, какие-то устройства, назначение которых угадывалось лишь смутно. Люди за прилавками были странные — не молодые и не старые. Из тех, про кого говорят: без возраста. Они не спешили, не суетились, будто стояли здесь всегда и просто ждали, когда мир снова пройдёт мимо. Солнце светило. Город жил. А справедливость, как всегда, никого не спрашивала. У одного из ларьков стоял громила. Яркий спортивный костюм, будто нарочно, кепка, кривая ухмылка. Он пинал ногой ящик, не сильно, но демонстративно, и говорил, не повышая голоса — как говорят те, кого привыкли слушать. — Ты охуел, что ли? — тянул он лениво. — Это всё? Он наклонился, заглянул в коробку. — Я тебе что сказал в прошлый раз? Крыша дорожает. Район нервный. Пнул ящик ещё раз. — Или ты думаешь, что я за спасибо тут хожу, а? Торговец что-то лепетал, оправдывался, разводил руками. Говорил быстро, сбивчиво. Про плохой день. Про цены. Про то, что люди не берут. — Меня это не ебёт, — спокойно ответил громила. — Или платишь, или лавку завтра разнесут. Не я — так другие. Мне, в общем, похуй. Вальдгард закрыл книгу. Он встал и пошёл через дорогу. Подошёл сзади и чуть сбоку — так, чтобы громила был полностью занят собой и своей речью. Удар был короткий. Просто движение корпуса и кулак, вошел под рёбра, туда, где даже самые здоровые теряют воздух. Громила издал глухой, сдавленный звук — не крик, а выдох — и рухнул на асфальт, как мешок. Наступила тишина. Торговец отскочил так резко, будто его самого ударили. Потом на Вальдгарда обрушился поток слов — грязных, злых, перепуганных. — Ты что натворил, сука?! — заорал он. — Ты вообще понимаешь, что сделал?! Он замахал руками. — Теперь нам всем пиздец! Ты думаешь, он один был?! Они вернутся! Они всех нас тут порежут! Вальдгард посмотрел на него спокойно. — Он требовал не своё, — сказал он. Речь была уже связной, но тяжёлой, будто из другой эпохи. — Брал силой. Это неправо. Торговец уставился на него, потом расхохотался — зло, истерично. — Неправо?! — выплюнул он. — Ты, блядь, откуда вылез, рыцарь хуев?! Тут так живут! Тут или платишь, или тебя жрут! Он сплюнул на асфальт. — Ты нам хуже сделал, понял?! Лучше бы прошёл мимо! Вальдгард кивнул. Не споря. — Возможно, — сказал он после паузы. — Но пройти мимо — значит согласиться. Торговец выругался ещё раз, уже тише, и отвернулся, начал судорожно собирать товар, оглядываясь по сторонам. Вальдгард вернулся на крыльцо. Сел. Открыл книгу. Солнце светило так же спокойно, как и прежде. Мир не стал лучше. Но и он — не стал хуже. Он сидел на крыльце и смотрел, как город живёт своей мелкой, упрямой жизнью. Торговец через улицу всё ещё ругался — теперь уже не с громилой, а с кем-то другим. Скоро стало ясно: с дочерью. Они спорили, перебивали друг друга, указывали пальцами — то на прилавок, то в сторону, где упал громила, то на самого Вальдгарда. Девушка злилась, торговец огрызался. Обычная сцена. Семейная. Вальдгард почти не слушал. Он читал. Прохожие шли мимо. Кто-то бросал взгляд, кто-то нет. Никто не шарахался. Его приняли как принимают многих в этом городе — чудаковатый тип, живёт тут, не буянит, не лезет, значит — свой, или по крайней мере терпимый. К полудню солнце поднялось выше. Свет стал жёстче. Он закрыл книгу, поднял глаза. К нему подошла девушка. Молодая — лет до двадцати, может меньше, может больше. Он не умел точно определять возраст здесь. Она была темнокожей, с короткими волосами, в простой куртке. В руках — пакет. Она остановилась чуть поодаль, будто не решаясь подойти ближе, потом всё же сделала шаг. — Это… — сказала она, запнувшись. — Это от нас. От папы. Она протянула пакет и, уже увереннее, добавила: — Спасибо вам. За утро. Вальдгард поднялся, принял пакет обеими руками, как принимают подарок, а не милостыню. Он посмотрел на неё внимательно, без угрозы, без давления. — Благодарю, — сказал он медленно, стараясь подобрать слова. — Я не искал платы. Девушка пожала плечами. — Всё равно. Так правильно. Она быстро кивнула и отошла, словно боялась задержаться. Вальдгард сел обратно и заглянул в пакет. Там был хлеб, какие-то булки, овощи, и коробочка с едой — ещё тёплой. Запах был хороший. Он закрыл пакет, положил рядом. Мужчина ушёл обратно в своё обиталище, когда день перевалил за середину. Книгу он закончил. Закрыл её аккуратно, как закрывают дело, к которому больше не нужно возвращаться. Героя он уважал — не за победы, а за то, как тот шёл до конца, не ожидая награды. Вальдгард решил, что если представится случай, он найдёт и другие рассказы этого писателя. Такие люди редко бывают случайны. Теперь он читал другое. Тонкая, потрёпанная книжка — инструкция по эксплуатации автомобилей. Сухая, без характера, без сюжета. Ему было всё равно. Важно было не что читать, а читать. Поглощать знания, как пищу. Он делал это всегда: в походах, между боями, в ожидании приказов. Знание — тоже оружие. Иногда единственное. Он сидел на полу, прислонившись к стене, жевал булку из пакета, ел содержимое коробочки — простую еду, без изысков. Запил всё горячим напитком, который условно можно было назвать чаем. Он заварил его в старой железной кружке, поставив её у маленького костра, разведённого в пустой соседней комнате. Там не было ничего, что могло загореться по-настоящему, а дым уходил в разбитое окно. Огонь потрескивал. Кружка нагревалась. Мир на время сужался до простых вещей. Он листал страницы. Схемы. Таблицы. Термины. Что-то он понимал сразу, что-то — лишь в общих чертах. Но он читал всё равно. Терпеливо. Методично. Зачем ему эта книга, он до конца не знал. Он не собирался чинить машины. Не планировал ими владеть. Но знание о том, как движутся эти кареты без коней, как они дышат и ломаются, казалось… полезным. Он сидел у костра, сложенного из сырых досок, и долго смотрел, как огонь грызёт дерево. Пламя не было ровным — оно дёргалось, шипело, плевалось искрами, будто злилось, что его вообще заставили работать. Запах был тяжёлый, горький, но живой. Настоящий. И вместе с этим огнём в голове что-то начало двигаться. Сначала — почти незаметно. Как если бы где-то глубоко провернули заржавевший механизм. Потом — болью. Тупой, распирающей, не острой, а именно той, от которой хочется стиснуть зубы и не дышать лишний раз. Он поморщился. Рука сама легла на колено, пальцы сжались. Второй отозвался впервые за долгое время явно. Критический рост температуры.. Превышение нагрузки на нейронные узлы. Рекомендуется прекратить… — Заткнись, — хрипло сказал Вальдгард. Голос прозвучал грубо, сорвано. Он не отрывал взгляда от огня. Куски знаний, которые он заглатывал все эти дни — слова, буквы, смыслы, образы — начали сходиться. Не плавно. А так, как сходятся льдины весной: с треском, давлением, разрывами. И вместе с ними полезло прошлое.Сначала звук. Крик. Резкий, рвущий, срывающийся на хрип. Не просьба. Не паника. Приказ. Офицер. Он не видел лица, но знал его вес, его место. Такой крик не кричат просто так. — Держать строй! — или что-то очень похожее по смыслу. Вальдгард дёрнулся, будто его ударили. Плечи напряглись сами. Он почувствовал, как внутри что-то перестраивается, подстраивается под давно забытый ритм. Следом пришёл бой. Вес меча в руке. Не нынешнего, другого. Правильного. Баланс. Как лезвие входит в плоть — не сразу, с сопротивлением. Как рука проваливается дальше, чем рассчитывал. Как в ответ летит сталь. Как удар принимается не телом — шагом, разворотом, инерцией. Он резко выдохнул. Грудь сжалась. Сердце ускорилось. Температура ядра — 230 градусов. Гидравлика — превышение компенсации. Перегрузка нейронной сети… — Блять, — процедил он сквозь зубы. Огонь дрогнул, будто услышал. И вдруг — он сам. Молодой. Чужой и знакомый одновременно. Он увидел себя ясно, до мерзких подробностей. Юнец. Лет двадцать. Ещё не массивный, ещё не тот, кем станет. Плечи уже крепкие, но без той тяжёлой уверенности. Лицо резче. Глаза — живые. Борода только-только лезет, неровная, дурацкая, и он трогает её пальцами, будто проверяет: правда ли. Это было больно сильнее всего. Он стиснул челюсть так, что скрипнули зубы. В груди что-то сжалось, будто туда сунули раскалённый клин. — Это… было, — прошептал он. Имя всплыло не сразу. Оно вырвалось, как если бы его долго держали под водой. — Вальдгард. Он сказал его вслух, громче. Проверяя. Пробуя на вес. Следом пришло место. Не словами — ощущением неба. Другого света. Двух солнц. Тени, которые никогда не бывают одинаковыми. Мир, где утро и вечер выглядят иначе. Ахирим. Голова взорвалась болью. Настоящей. Грубой. Он согнулся, упёрся локтями в колени, задышал тяжело, глубоко, как после бега или боя. Перегрев. Перегрев деструкция связей. Формирование новых. Процесс… необратим. — Значит… так и надо, — хрипло сказал Вальдгард. Он выпрямился медленно. Пот стекал по спине. Металл под кожей был горячим, почти обжигающим. Но он сидел. Память возвращалась. Не как дар. Как плата. И он был готов платить. Пламя продолжало трещать. А Вальдгард — возвращаться. Он устал. Не сразу — постепенно, как устают не мышцы, а сама воля. Голова гудела, тело было горячим, тяжёлым, будто внутри него до сих пор что-то перекраивало само себя. Он больше не стал сопротивляться этому чувству. Война учит: когда можешь лечь — ложись. Он аккуратно сложил книги. Не бросил, не смахнул со стола — сложил. Детские, взрослые, технические. Выстроил их ровно, как инструменты или оружие. Так с ними было правильно. Потом он нашёл рюкзак. Старый, забытый в углу комнаты, под грудой мусора. Ткань была плотная, грубая, не сгнившая, не рассыпавшаяся от времени. Парусина. Он провёл по ней рукой, отметил про себя, что материал хороший, крепкий. Почему он не истлел — не знал. И не задумывался. Вещь держалась — этого хватало. Рюкзак был странного цвета. Розовато-фиолетовый, выцветший, но всё ещё заметный. Он посмотрел на него секунду, потом пожал плечами. Он не был брезглив и сложил туда всё, что имел: книги, нож, кружку, немного еды, тряпки. Делал это молча, без суеты. Вещей было мало — и это его не тяготило. Закончив, он поставил рюкзак рядом с кроватью. Лёг. Железо под матрасом скрипнуло, но выдержало. Он вытянулся, сложил руки на груди, как привык когда-то давно, и закрыл глаза. Боль ещё была. Где-то глубоко. Но она отступала, превращаясь в тупой фон.Огонь в соседней комнате догорал.Вальдгард заснул быстро.Без снов. Проснулся он рано. Раньше, чем город. Раньше, чем свет окончательно проломил ночь. Просто открыл глаза — будто внутри кто-то тихо щёлкнул переключателем. Он не удивился. Так было всегда. Почему — он не знал. И не спрашивал. Он умылся холодной водой, не морщась. Согрел чай на костерке — осторожно, чтобы дым не шёл столбом. Ночью стало прохладно, и это чувствовалось: в стенах, в полу, в металле под кожей. Осень здесь, похоже, была не из мягких. Вальдгард поел как мог — немного хлеба, остатки вчерашнего. Не спеша. Потом взял книгу. Сенека. Странное чтиво. Ровное. Спокойное. Слова ложились не как приказы и не как истории — как рассуждения у костра. Иногда он хмурился, иногда кивал. Не со всем соглашался, но понимал, зачем это написано.Он вышел на крыльцо и сел. Портленд просыпался медленно. Осень была везде. В мокром асфальте, который пах железом и листьями. В деревьях вдоль улицы — редких, упрямых, уже начинающих желтеть. Листва падала неохотно, по одному листу, будто не желала покидать своё место. Туман тянулся низко, клочьями, цепляясь за провода. Где-то вдалеке гудел поезд. Машины ехали редко, лениво, шины шуршали по влажной дороге. Город не спешил. Иногда Вальдгард поднимал взгляд. Видел, как открываются лавки. Как кто-то выносит мусор. Как мужчина в старой куртке долго ищет сигареты в карманах, а потом, не найдя, уходит, ругаясь вполголоса. Как кошка перебегает улицу, остановившись посреди, чтобы посмотреть на него. С ним здоровались. Не все. Но некоторые. Те, кого здесь называли маргиналами. Люди без чёткого места, но с чёткой привычкой. Они кивали, бросали короткое «утро», кто-то шутил, кто-то просто махал рукой. Он стал частью фона. Не угрозой. Не чудом. Просто ещё одним странным элементом улицы. Человеком, который сидит на крыльце заброшенного приюта и читает книги, пока город живёт. Солнце поднималось медленно, сквозь тучи. Свет был рассеянный, холодный, осенний. Вальдгард читал до обеда. И осень в Портленде принимала его — не радушно, но честно. К обеду он оделся. Пальто селo привычно, ножны — на место. Он взял книгу, потом положил её обратно, потом снова взял. Посидел ещё. Он сидел и читал, когда на улицу завернула машина. Длинная. Тёмная. Не роскошная — просто такая, которая делает вид, что роскошная. Кузов целый, хром не облезший, стёкла затемнённые. Она остановилась у противоположной стороны улицы, двигатель не заглушили. Из неё вышли четверо. Все как на подбор: плотные, широкие, в одинаково плохих куртках и одинаково уверенных лицах. Будто их собирали по одному лекалу. В них сразу читалось — проблема. Первый, не говоря ни слова, достал биту и с размаху снёс пару ящиков у ближайшего торговца. Дерево треснуло, овощи покатились по асфальту. Кто-то вскрикнул. Кто-то отшатнулся. — Эй, ты чё творишь?! — заорал торговец. Второй громила шагнул вперёд и закрыл ему рот одним взглядом. Потом заговорил — громко, с наслаждением, так, чтобы слышали все. — Вы тут совсем, блядь, охуели, что ли?! Он развёл руками, будто удивляясь. — Нашего человека положили — и думаете, мы это так оставим? Он сплюнул на землю. — Кто, сука, руку поднял? Кто тут герой, а?! Выходи, поговорим! Третий медленно обошёл прилавки, пинал ногой коробки, заглядывал под столы, будто искал спрятавшегося. Четвёртый стоял у машины, скрестив руки, и просто смотрел. Молчаливый. Самый опасный. Торговцы молчали. Кто-то делал вид, что занят. Кто-то опускал глаза. Все знали — сейчас скажешь не то, и получишь. — Я спрашиваю в последний раз! — рявкнул второй. — Кто?! Повисла тишина. Густая, липкая. Один из торговцев не выдержал. Тот самый, у которого вчера требовали «за крышу». Он сглотнул, оглянулся по сторонам, потом ткнул пальцем через улицу. — Там… — сказал он сипло. — В старом доме. На лестнице сидит. Он поспешно добавил, будто оправдываясь: — Какой-то хрен. Он это сделал. Все взгляды повернулись туда. Он посмотрел на них спокойно. Без злости. Без вызова. Просто оценивая. Четверо. Бита. Ножи — наверняка есть. Возможно, стволы — не видно, но это ничего не значит. Второй громила прищурился. — Это он, что ли? — хмыкнул он. — Ты серьёзно? Он рассмеялся, коротко и зло. — Эй, ботаник ебаный! — заорал он через улицу. — Ты чё, самый смелый тут, а?! Бита легла на плечо первого. Тот ухмыльнулся. Улица замерла. Четверо перешли улицу не спеша. Шли вразвалку, с ухмылками, как идут люди, уверенные, что исход уже решён. Один поигрывал битой, перекатывая её с ладони на ладонь. У другого в руке был короткий ствол, без демонстрации, но так, чтобы видели. Остальные держали руки в карманах — там, где обычно лежит нож. Они остановились у крыльца. Вальдгард сидел, как сидел. Смотрел на них спокойно, без интереса, будто пришли не к нему, а мимо. Это их задело сразу. — Ты чё, глухой, блядь? — первый шагнул ближе, почти нос к носу. — Мы с тобой разговариваем. Он наклонился, демонстративно, с запахом дешёвого табака и злости. — Встал бы еба, когда к тебе люди пришли. Вальдгард медленно поднял взгляд. — Я сижу, — сказал он ровно. — Мне так удобнее. Фраза вышла странной — чуть старомодной, слишком правильной. Бандиты переглянулись, потом засмеялись. — Э, вы это слышали? — заржал один. — Он, блядь, из музея походу сбежал. — Ты кто вообще такой? — спросил первый, уже злее. — Философ? Бомж? Или думаешь, что самый умный? — Я прохожий, — ответил Вальдгард. — И живу здесь временно. — Временно он тут живёт, — передразнил второй. — Ты, значит, временно нашего человека положил? Он ткнул битой в землю. — Под кем ходишь, а? Или ты решил, что тут сам по себе? Вальдгард подумал секунду. Потом ответил честно. — Я ни под кем не хожу. Это дурная привычка. Смех стал громче. Грубее. — Слышь, он ещё и шутит! — сказал третий. — Ты в курсе вообще, где находишься? Первый шагнул ещё ближе. — Запоминай, умник. Мы ходим под Савиром. Он произнёс имя с нажимом, с тем самым тоном, которым в этом районе пугали детей и должников. — Савир держит эти улицы. Савир решает, кто тут сидит, кто торгует, а кого потом скорая с асфальта соскребает. Он наклонился, почти касаясь лица Вальдгарда. — И если ты думаешь, что можешь просто так… — Я думаю, — перебил его Вальдгард спокойно, — что ваш человек брал чужое. И делал это силой. Бандиты замолчали на секунду. Потом первый хмыкнул. — Слышали епт? Он тут за справедливость топит. Он выпрямился, сжал биту крепче. — Последний раз спрашиваю, старик. И ты извиняешься. Ты платишь. И ты исчезаешь. Или мы тебя сейчас тут… Вальдгард медленно встал. Ростом он был им по плечо. Ниже. Не впечатлял. Но когда он встал, что-то в его позе изменилось — будто из тела убрали лишнее. Спокойствие стало плотным. — Я не извиняюсь за правое, — сказал он. — И не плачу за страх. Он посмотрел на каждого по очереди. — А исчезать… — он сделал паузу. — Это, полагаю, вопрос вкуса. Улыбки у бандитов стали кривыми. Кто-то сплюнул. Кто-то поднял биту повыше. Первый из них хмыкнул и, ухмыляясь, бросил: — Слышь, карлик, ты на табурет встань, а то не видно, с кем разговариваем. Смех был короткий, хищный. Второй не стал шутить. Он шагнул вперёд резко, почти без замаха, и ударил битой — быстро, по корпусу, так бьют те, кто делал это не раз. Но Вальдгард уже двигался. Рука пошла сама — раньше мысли, раньше страха. Металл тихо звякнул, меч вылетел из ножен одним движением. Удар биты встретился с плоскостью клинка, не лезвием — блок был чистый, сухой. Дерево треснуло, отдача пошла в руку бандита. Вальдгард шагнул вбок, внутрь удара, туда, где человек всегда открыт. Клинок коротко ткнул — не красиво, не театрально — в шею, под челюсть. Туда, где жизнь держится на тонкой ниточке артерий. Кровь вышла сразу, густо. Он не стал ждать. Шаг назад. Разворот корпуса. И рубящий удар сверху вниз. Голова отделилась не сразу — с хрустом, с сопротивлением, но клинок прошёл. Тело ещё секунду стояло, потом рухнуло, подламываясь. Третий уже кричал и вытаскивал ствол. — ЕБАНЫЙ ПСИХ— Выстрел. Пуля ударила в грудь. Потом ещё. И ещё. Вальдгард почувствовал удар, но не боль — нагрев. Внутри что-то вспыхнуло, зажглось, будто в него сунули раскалённый лом. Предупреждения лезли в голову, рвались поверх мыслей. Перегрев. Компенсация превышена. Ошибка Конвергенции… Он не слышал слов. Он узнал это ощущение. Крепостная стена. Камень под ногами. Крики. Мат. Запах крови и дыма. Он стоит в проломе, плечом к камню, и рубит. Рубит снова и снова, потому что иначе — внутрь хлынут. Потому что позади — те, кто не держит меч. Меч в его руке стал продолжением тела. Он пошёл вперёд. Выстрелы били, рикошетили, срывали куски одежды, оставляли чёрные отметины на коже и металле. Один снаряд попал в плечо — пластина завизжала, смялась, но выдержала. Он почувствовал это, как чувствуют сломанный щит. Третий не успел отступить. Клинок вошёл в живот, провернулся, вышел сбоку. Вальдгард толкнул тело вперёд, используя его как щит, и рубанул снова — по диагонали. Кровь брызнула на стену, на ступени, на лицо. Четвёртый наконец понял, что это не разборка. Он рванулся назад, к машине, но запнулся о ящики. Вальдгард догнал его в три шага. Схватил за ворот, дёрнул на себя — и ударил головой о бетон. Раз. Два. Третий раз был лишним. Он не считал. Когда всё закончилось, тишина рухнула не сразу. Он стоял у лестницы старого дома. Меч был в руке. Кровь капала с клинка, с пальцев, стекала по запястьям. На ступенях лежали остатки — не тела, а именно куски. Разорванные. Разрубленные. Неправильные. Кто-то на рынке закричал. Женщины визжали, прикрывая лица. Кто-то согнулся и блевал прямо между прилавками. Кто-то орал в истерике: «Блядь, блядь, блядь…» Вальдгард моргнул. Шум вернулся сразу, резко, как удар по голове. Он посмотрел на свои руки. Они были красные. Не его кровь. Почти не его. Внутри всё ещё гудело. Жар медленно спадал, оставляя после себя пустоту и усталость. Он почувствовал, как дрожь проходит по телу — не от страха. Он медленно опустил меч. — Слишком… много, — произнёс он хрипло. Это было правдой. Он стоял среди крови и криков, и Портленд впервые увидел его таким, каким он был на самом деле — не странным жильцом заброшенного дома, не чудаком с книгой, а тем, кто пережил слишком много войн, чтобы останавливаться вовремя. И город это почувствовал. Паника накрыла его внезапно. Не страх боя — страх последствий. Он развернулся и почти влетел внутрь здания. Дверь хлопнула о стену. Внутри всё ещё пахло дымом и старым деревом. Он рванул к раковине, сорвал кран — вода пошла сразу, холодная. Он сунул под неё руки, тёр яростно, до скрипа кожи, до боли. Кровь смывалась неохотно, будто не хотела уходить. Он плеснул водой на лицо. Потом ещё. Снял пальто, швырнул на пол, смыл кровь с груди, с шеи, с сочленений. Металл был тёплым, почти горячим. Меч — туда же. Он держал клинок под струёй, пока вода не перестала быть розовой. — Быстрее, — сказал он себе вслух. — Быстрее. Он вытер руки первой попавшейся тряпкой, схватил рюкзак. На выходе его взгляд зацепился за ступени — следы всё ещё были там. Он отвернулся. Снаружи крики стали громче. Кто-то уже звонил. Он подбежал к телам. Не глядя на лица. Действовал механически. Карманы. Кошельки. Бумага. Карточки — он выкинул. Ключи — ключи он забрал все, что нашёл. Связка оказалась одна — тяжёлая, с брелоком. Машина стояла рядом. Та самая. Длинная. Тёмная. Второй отозвался резко, будто ждал. Совпадение ключа. Вероятность — высокая. Действуй. Он не спорил, рванул дверцу, плюхнулся на сиденье. Запах чужого тела, табака, дешёвого освежителя. Руки двигались сами. Ключ вошёл в замок. Поворот. Двигатель ожил с глухим рыком. Он вздрогнул — но не остановился. Нога нашла педаль. Руки — руль. Всё было неосознанно, как будто тело знало это давно, просто ждало разрешения. Машина сорвалась с места с визгом. Колёса провернулись на мокром асфальте. Он вырулил резко, не глядя в зеркала, ударил по газу. Дома поплыли. Улица отступила. Крики остались позади. Он гнал. Когда квартал исчез из виду, он выдохнул впервые с момента удара. В ушах шумело. Руки дрожали, но руль держали крепко. — Больше… так нельзя, — сказал он себе. Машина неслась по улицам Портленда, унося его дальше от крыльца, от книг, от иллюзии тишины. И город уже начал за ним охоту. Он выровнял дыхание только через несколько кварталов. Машина шла ровно, мотор урчал глухо и уверенно, будто знал дорогу лучше него. Дома сменялись, улицы тянулись одна за другой, и район, где остались кровь и крики, растворился где-то позади, как дурной сон. Вальдгард отпустил плечи, позволил напряжению чуть осесть. Он нащупал в кармане пачку сигарет. Достал одну, покрутил в пальцах. Огонь, однако, искать было негде. Воин нахмурился, огляделся, будто ожидая найти факел. Второй вмешался почти сразу. В машине есть источник огня. Прикуриватель. Назначение: воспламенение табачных изделий. — Покажи, — пробормотал Вальдгард. Он услышал объяснение — короткое, сухое. Где нажать. Сколько ждать. Он ткнул пальцем в металлический кружок. Тот ушёл внутрь панели с тихим щелчком. Через пару мгновений выскочил обратно, раскалённый. — Умно, — сказал Вальдгард и прикурил. Дым пошёл ровно. Он затянулся, медленно выдохнул в лобовое стекло. Мир на секунду стал проще. Изобретение он оценил сразу: огонь, всегда под рукой, без костра, без возни. Практично. По-солдатски. Через некоторое время в салоне зазвенело. Тонко, настойчиво. Вальдгард вздрогнул, посмотрел вниз. На сиденье рядом лежала плоская чёрная дощечка. Она вибрировала и играла мелодию, будто живая. Он взял её в руку, осторожно, как берут незнакомый инструмент. — Что это? — спросил он. Ответ пришёл сразу. Средство связи между людьми. Индивидуальный коммуникатор. Если нажать на зелёный символ —будетустановлен голосовой контакт. Он посмотрел на экран. Там и правда был зелёный кругляш, пульсирующий, как живой. Смартфон не унимался. Он звонил снова и снова, настойчиво, почти нагло, будто знал, что рано или поздно его возьмут. Этот писк начинал раздражать сильнее, чем стрельба. Вальдгард поморщился, сбросил скорость и ударился в забор. Машина заглохла. Он взял дощечку, посмотрел на зелёный знак, помедлил секунду — и ткнул пальцем. — Алло, — раздалось оттуда сразу. Голос был злой, густой, тяжёлый, как мокрая тряпка. — Ты вообще охуел, мудак? Ты хоть понимаешь, что ты… Вальдгард нахмурился. Слова он понял не все, но тон понял отлично. —Сам ты алло— сказал он резко, с явным раздражением. —Иди в задницу. Чёртов демон из коробки. Он посмотрел на телефон так, будто ожидал, что оттуда полезут рога. На том конце повисла короткая пауза. Потом голос стал тише — не спокойнее, а опаснее. — Ты кто такой? — спросил собеседник медленно. — И с какого хуя ты вообще взял этот телефон? Вальдгард откинулся на спинку сиденья, выпустил дым в потолок салона и ответил честно: — Я Вальдгард. Он подумал и добавил: — А телефон… громко орёт. Мне это не нравится. Снова пауза. Длиннее. — Слушай сюда, Вальдгард, — наконец произнёс голос. — Меня зовут Савир. И ты сейчас очень сильно усложнил себе жизнь. Вальдгард скривился. — Жизнь и без тебя сложная, Савир, — сказал он устало. — Ты опоздал. Он ещё раз затянулся, стряхнул пепел в пепельницу и спокойно ждал, что скажет этот голос дальше, уже зная, что разговор этот — не последний. Связь потрескивала, будто сама линия не одобряла разговор. — Я не знаю никакого Вальдгарда, — голос стал холоднее, ниже. — Ты под кем вообще, а? Кто тебя крышует? На кого работаешь? Вальдгард фыркнул и посмотрел на чёрную дощечку с откровенным раздражением. — Я ни под кем не хожу, — сказал он жёстко, но уже связно. — И не работаю. Ни на тебя, ни на других демонов, что любят орать из коробок. — Ты мне тут не философствуй сука, — рявкнул Савир. — Ты сейчас сидишь в МОЕЙ машине, с МОИМ телефоном. Так что давай без этой херни. Кто ты такой и кто тебя нанял? — Никто, — ответил Вальдгард. — Они пришли сами. С палками. С угрозами. Я ответил. — Ответил, блядь… — Савир коротко усмехнулся, без веселья. — Ты понимаешь, что за это отвечают? Ты понимаешь, сколько это стоит? — Теперь понимаю, — сказал Вальдгард. — Ты много кричишь. Значит, дорого. Повисла пауза. Машина тихо гудела, дождевые капли редкими щелчками били по крыше. — Где мои люди? — спросил Савир уже другим тоном. Вальдгард не стал юлить. — У лестницы старого дома. Где рынок. Он подумал секунду и добавил: — В плохом виде. Молчание стало плотным. Таким, в котором слышно собственное дыхание. Потом где-то далеко раздался короткий, глухой выдох — будто человек закрыл глаза и считал до десяти. — Сколько их было? — спросил Савир. — Четверо. — А сколько вас? Вальдгард посмотрел на отражение своего лица в лобовом стекле. — Я один. Теперь пауза была длиннее. Намного. — Это… — Савир замялся впервые. — Это будет очень дорого стоить, понял? — Ты уже говорил, — ответил Вальдгард. — Смысл я уловил. Снова тишина. Где-то на фоне у Савира что-то звякнуло, кто-то заговорил вполголоса, но слова были неразборчивы. — Ладно, — наконец сказал он. — Ты не псих. Психи так не разговаривают. Он хмыкнул. — И не мой клиент. Пока. — Мне радостно, — сухо сказал Вальдгард. — Не радуйся раньше времени, — ответил Савир. — Я перезвоню. И вот тогда мы поговорим иначе. Связь оборвалась. Вальдгард несколько секунд смотрел на потухший экран, потом положил телефон на сиденье рядом. — Много шума, — пробормотал он. — И всё из-за четырёх дураков. Он выехал обратно на дорогу и снова нажал на газ. Машина тронулась, а впереди была осень, город и разговор, от которого уже нельзя было уйти. Савир Харо стоял у панорамного окна и смотрел на город так, будто тот ему что-то задолжал. Он был толстым — не распущенно, а основательно. Масса сидела на нём уверенно, как броня. Полинезийские черты лица — широкие скулы, тяжёлая челюсть, нос, которому давно было плевать на аккуратность. Длинные, тёмные, кудрявые волосы спадали до плеч, собранные сзади в небрежный хвост. Костюм — дорогой, идеально сидящий, тёмный. Не для понтов. Для статуса. Его ненавистники — а их было немного и жили они, как правило, недолго — любили сравнивать Савира с орангутаном в костюме. Говорили это шёпотом. Или уже после того, как уехали из города. Савир не обижался. Он вообще редко обижался. Он повернулся от окна, тяжело сел в кресло и посмотрел на телефон в руке. Экран уже потух, но разговор всё ещё звучал в голове. Не слова — интонации. Один. Четверо — в мясо. Говорит спокойно. Не врёт. — Хм, — произнёс Савир и почесал щёку. Он был фиксером. Не бандитом с улицы и не королём преступного мира. Он ворочал заказами, криминалом, перевозками, людьми. Договаривался там, где другие стреляли. Стрелял — когда договариваться было уже бессмысленно. Его район в Портленде был обширным. Не самым жирным, но стабильным. Он держал точки, маршруты, «крышу», контракты на грязную работу. Для верхушки — слишком мелкий. Для низов — слишком опасный, чтобы лезть. Савир медленно выдохнул. — Не псих, — сказал он вслух. — И не наемник вроде, их я знаю. Он знал психов. Знал ветеранов. Знал наёмников, знавших себе цену. Этот… не вписывался ни в одну ячейку. — Вальдгард, — пробормотал он, пробуя имя. — Кто ты блять такой… Савир не злился. Потеря четырёх бойцов — неприятно, да. Дорого — тоже да. Но не смертельно. Смертельно было другое: непонимание. Когда на твоей территории появляется кто-то, кто не играет по правилам — это всегда плохо для бизнеса. Он нажал кнопку на столе. — Пробей мне всё, — сказал он вошедшему помощнику. — Камеры, слухи, уличные разговоры. Кто такой этот Вальдгард. Откуда взялся. С кем светился. Пауза. — И аккуратно. Без шума. Помощник кивнул и исчез. Савир снова посмотрел в окно. Город жил. Осень медленно пожирала Портленд, и это было хорошо. В такие времена люди делали глупости. А глупости — это деньги. — Я перезвоню, — сказал он самому себе и усмехнулся. Савир сидел в кресле, утонув в нём, как в хорошо подогнанной яме. Виски в стакане медленно уходил, без спешки, как и положено хорошему алкоголю. Он не пил залпом — он поглощал. Сигара тлела между пальцами, пепел держался упрямо, не осыпаясь, словно знал, что падать раньше времени — плохая идея. Планшет лежал на колене. Экран светился мягко, деловито. Файлы пришли один за другим. Сначала — рынок. Запись была грязная, пережатая, явно выдранная кем-то до полиции. Камера стояла высоко, угол плохой, но достаточно. Один человек. Низкий. Плотный. Двигался… неправильно. Не суетился, не метался. Убивал. Трое бандитов. Молодые, шумные, слишком уверенные в себе. Савир не моргнул, когда началось. Он видел, как первый упал. Потом второй. Третий попытался отскочить — не успел. Всё заняло секунды. Не красиво. Не эффектно. Эффективно. Удары были короткими, без лишних замахов. Ни одной паузы, где противник мог бы что-то сделать. Савир сделал глоток. — Не псих, — пробормотал он снова. — Психи так не работают. Следующий файл. Камера у старого детдома. Вот тут он нахмурился. Четверо его увальней. Те самые, что «разберутся быстро». Разобрались, да. Камера дрожала, звук был почти никакой, но картинка… картинка была хуже. Резня. Не драка. Не наезд. Резня. Он видел, как тела превращались в части. Как пространство вокруг лестницы заливало кровью. Как тот самый человек стоял среди этого — не в экстазе, не в ярости. Просто… делал своё. Савир откинулся глубже в кресло. Он видел многое. Видел, как работают картели в Мексике. Видел множество видео, которые люди скидывали друг другу ночью, чтобы проверить, смогут ли они после этого спать. Там было показное зверство. Демонстрация. Театральная жестокость. Здесь театра не было. Он затянулся сигарой, выдохнул дым медленно. — Солдат, — сказал он. — Или кто-то очень близкий. Он уже не думал о мести. Не думал о деньгах. Он думал о рисках. А когда Савир начинал думать о рисках — это значило, что кто-то в городе скоро будет сильно нервничать. Он взял телефон. — Перезвоню, — сказал он экрану, как старому знакомому. И на этот раз в его голосе не было злости. Только интерес. Телефон зазвонил снова. Вальдгард как раз ехал без цели — дорога была ровной, редкие огни тянулись ниткой, город уже не давил так близко. Мелодия показалась ему назойливой, почти живой. Он поморщился, сбросил скорость, прижал машину к обочине, как он прочитал в книге Экран светился. Он ткнул пальцем. — Говори, — перебил Вальдгард. Слово вышло грубым, но осмысленным. — Или исчезни. Пауза. На том конце налили виски. Это слышалось — не ухом, а чем-то глубже. Савир не торопился. — Знаешь, — наконец сказал он, уже спокойнее, — мне редко нравится, когда мои люди превращаются в мясо. Но ещё реже я вижу, как это делают. — … — Я впечатлён. Вальдгард нахмурился. Машина тихо урчала, металл под пальцами был тёплым. — Если ты пришёл льстить, — сказал он медленно, подбирая слова, — ты выбрал плохой момент. Савир усмехнулся. — Нет. Я пришёл предложить разговор. Настоящий. Без криков, без бит и без дешёвых стволов. — Мне не о чем с тобой говорить. — Вот тут ты ошибаешься. Вальдгард молчал. Второй голос внутри не вмешивался. Он слушал тоже. — Ты спрашивал, что мне нужно? — продолжил Савир. — Ничего. Уже ничего. — Тогда зачем ты звонишь. — Потому что у меня есть то, что нужно тебе, возможно. Вальдгард сжал руль. — Я не продаюсь. — Я и не покупаю. Я информирую. Бесплатно. Пока. Он сделал глоток. Слышно было, как лёд ударился о стекло. — За тобой гнались не просто копы, — сказал Савир. — И не просто мои идиоты. — Я знаю. — Не всё. Вальдгард посмотрел в лобовое стекло. Отражение неона дрожало на асфальте, как вода. — Говори, — сказал он снова. — Ты вышел из корпоративного ада, — сказал Савир. — Причём очень громко. — Я видел записи, — продолжил Савир. — Я умею складывать куски. Ты не уличный псих. Вальдгард медленно выдохнул. — И что ты хочешь за эти слова. — Я же сказал — пока ничего. — Тогда ты глупец. — Нет, — спокойно ответил Савир. — Я реалист. Он чуть понизил голос. — Ты сейчас метаешься. Прячешься. Вальдгард почувствовал, как под кожей что-то шевельнулось. Нагрев. Старый, знакомый. — Ты предлагаешь убежище? — спросил он. — Я предлагаю передышку. Контакты. Понимание, где ты вообще стоишь. — А потом? — Потом решишь сам. Я не держу поводки. Он усмехнулся — на этот раз без злобы. — Мне неприятно видеть, как такой человек шатается по рынкам и детдомам, — сказал Савир. — Это портит картину мира. И мою тоже. Вальдгард долго молчал. Машина тикала, остывая. Город жил своей жизнью. — Если это ловушка, — сказал он наконец, — я вернусь. — Я знаю, — спокойно ответил Савир. — Поэтому и звоню сам. Пауза. — Где. — Вот это уже разговор. Савир продиктовал адрес. Медленно. Чётко. Как человеку, который действительно слушает. — Приедешь — поговорим, — добавил он. — Не приедешь — тоже пойму. Связь оборвалась. Телефон погас. Вальдгард сидел ещё несколько секунд, глядя на тёмный экран. Потом завёл машину и выехал обратно в поток — не быстрее и не медленнее, чем нужно. Помощники у Савира были толковые — не гении, но с нюхом. Он дал им пару часов и не стал стоять над душой. Знал: если что-то и всплывёт, то не по официальным каналам, а через щели, трещины и чьи-то болтливые рты. Информация пришла кусками. Сначала — сухая сводка: инцидент в здании NeuroDyne, внутренний медблок, массовая гибель персонала. Формулировки вылизанные, будто писали не о людях, а о сломанном оборудовании. Потом — обрывки внутренней переписки, перехваченные не пойми откуда. Красные пометки, грифы допуска, половина строк заштрихована.. Кто такой Вальдгард — он всё ещё не знал. Но понял главное: это не просто бешеный кибер с улицы. И не наёмник, сорвавшийся с поводка. Савир вздохнул, поднялся и надел пиджак. В этот раз без охраны. Без показухи. Если уж говорить — то спокойно. Кафе оказалось именно таким, как он и ожидал: стекло, бетон, приглушённый свет, дневное меню даже ночью. Людей мало. Музыка тихая, почти незаметная. Место, где не задают лишних вопросов, если ты платишь и не орёшь. Савир сел у окна, заказал мороженое — ванильное, без добавок. Старая привычка. В детстве он его терпеть не мог, потом распробовал. Теперь ел всегда, когда приходилось ждать. Он ел медленно, наблюдая за улицей. Машины. Пешеходы. Редкие взгляды в окно. Ничего особенного. Но Савир знал — он придёт. Такие, как Вальдгард, не бегут от разговора. Они идут на него, как на бой: спокойно, прямо, без лишних движений. Ложка звякнула о стекло. Савир отложил её и посмотрел на вход. — Ну давай, — тихо сказал он сам себе. — Посмотрим, что ты за зверь на самом деле. Савир ждал почти полчаса. Успел доесть мороженое, заказать горячее, съесть его без спешки, вытереть пальцы салфеткой и снова взглянуть на улицу. Он уже начал прикидывать, что скажет, если Вальдгард не придёт. Не то чтобы это было проблемой — просто означало бы другой сценарий, более грязный и дорогой. Дверь кафе открылась без звона. Вальдгард вошёл тихо. Не оглядывался, не суетился. Просто вошёл — и пространство будто стало меньше. Пальто на нём сидело чуждо, но уверенно. Хром под тканью угадывался сразу: неправильные линии плеч, слишком плотная посадка, движение не человека, а чего-то тяжелее. В кафе действительно никого не было. Ни посетителей, ни официантов — те благоразумно исчезли «покурить». Музыка играла, но как будто тише. Вальдгард сел напротив. Посмотрел прямо. — Ты звал, — сказал он. Не вопрос. Констатация. Савир секунду молчал. Потом выдохнул — искренне, без театра. — Ебать… — сказал он с уважением. — Я видел записи. Но это… вживую… Он покачал головой и усмехнулся. — Да ты, блядь, не человек. Ты выставка. Передвижная. Вальдгард прищурился. — Не отходи от темы, — сказал он спокойно. И добавил, с сухим оттенком: — Или я уйду. Пешком. Савир рассмеялся. Коротко. — Ладно. Справедливо. Он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на животе. — Я звал тебя, потому что мы можем помочь друг другу. Без пафоса. Без дерьма про судьбу. — Ты криминальный торговец, — сказал Вальдгард. — Ты хочешь использовать. — Конечно хочу, — без колебаний ответил Савир. — Я не священник. Пауза. — Но и ты сейчас — ходячая проблема. Для всех. Вальдгард не ответил сразу. Он смотрел на руки Савира. Мягкие. Чистые. Такие руки не дерутся — они подписывают приказы. — Ты знаешь, кто я? — спросил он. Савир покачал головой. — Нет. И это, поверь, редкость. Он наклонился вперёд. — Но я знаю, что ты создал проблемы. И знаю, что NeuroDyne не прощает террористов. Вальдгард почувствовал, как внутри снова шевельнулось тепло. Не ярость — напряжение. — Ты предлагаешь укрытие, — сказал он. — Я предлагаю время, — поправил Савир. — Контакты. Документы. Людей, которые не будут падать в обморок при виде твоих суставов. Он хмыкнул. — И работу. Иногда грязную. Иногда очень грязную — Я не служу, — сказал Вальдгард. — И не надо. Я не начальник. Я — перекрёсток. Он развёл руками. — Ты можешь уйти прямо сейчас. Я не позову охрану. Не нажму кнопку. — А потом? — Потом ты либо сдохнешь, либо исчезнешь Молчание повисло плотное, как дым. — Я подумаю, — сказал Вальдгард наконец. Савир кивнул, будто другого ответа и не ждал. — Умно. Он вытащил из кармана визитку, положил на стол, но не пододвинул. — Адрес и номер. Без имён. — Если позвоню? — Значит, мы начнём работать. — А если нет? — Значит, ты выбрал одиночество. Оно тоже вариант. Короткий. Вальдгард встал. — Ты не врёшь, — сказал он. — Я никогда не вру, когда это невыгодно, — ответил Савир. Вальдгард развернулся и пошёл к выходу. У самой двери остановился. — Савир. — М? — Если ты попытаешься меня продать… Он не закончил. Савир улыбнулся — медленно, без веселья. — Я уже видел, что бывает с теми, кто пытается. Дверь закрылась. Савир остался один, посмотрел на пустой стол напротив и тихо сказал: — Интересные времена, чёрт бы их побрал. Вальдгард вышел из кафе и не оглянулся. Машину он оставил там же — вещь удобная, но не своя. Пусть Савир забирает, если хочет. В этом мире он уже понял простую истину: привязываться к предметам — роскошь для тех, у кого есть время. Он прошёл несколько кварталов пешком и свернул в парк. Старый, неровный, с кривыми дорожками и фонарями, которые светили не туда, куда нужно. Деревья стояли тёмные, осенние, сбрасывая листья без всякого уважения к чьим-то мыслям. Он сел на лавку, тяжело, с выдохом, будто опускал не тело, а груз дней. Думать он умел. Это было его ремесло не хуже, чем бой. Савир был опасен. Это читалось не в словах, а в паузах между ними. Такие люди не кричат и не угрожают — они считают. И если Савир говорил, что может помочь, значит, действительно мог. Вопрос был в цене. «Криминальный торговец», — подумал Вальдгард. В его мире таких называли проще и вешали быстрее. Но его мир остался где-то там, за болью в голове и обрывками памяти. Здесь всё было иначе. Здесь преступник мог быть посредником, а закон — товаром. Он посмотрел на свои руки. Чужие, тяжёлые, собранные из металла и плоти. Он был оружием. Это было ясно. Не по выбору, а по факту. И оружие либо лежит ржавея, либо его берут в руки. Третьего варианта не существовало — ни в одном из миров, которые он помнил или не помнил. Логика была простой, почти оскорбительно простой. Один он не выживет. Не потому, что слаб — наоборот. Потому что слишком заметен. Его будут искать. Корпорации. Полиция. Такие, как Савир, но менее разговорчивые. Рано или поздно кто-то придёт с чем-то, что пробьёт его броню. Или с тем, кто сможет. Савир предлагал время. А время — это редчайшая валюта. За него он мог выучить язык до конца, понять устройство этого мира, разобраться, что с ним сделали и зачем. За время можно подготовиться. Или хотя бы выбрать, как умереть. Он не доверял Савиру. И не собирался. Но доверие и сотрудничество — разные вещи. Иногда достаточно знать, где у человека слабое место, чтобы идти с ним рядом, не подпуская слишком близко. Второй голос внутри молчал. Не подталкивал, не спорил. Это тоже был знак. Если даже эта холодная, расчётливая часть не возражала — значит, решение было не глупым. Вальдгард усмехнулся краем рта. Редкое выражение для лица, которое давно отвыкло от простых эмоций. — Мир не стал добрее, — пробормотал он тихо, сам себе. — Он просто стал сложнее. Он встал с лавки. Листья хрустнули под ногами. Где-то вдалеке смеялись люди, кому было плевать на корпорации, фиксеров и титанов с именами богов. Он им почти завидовал. Решение он принял не как солдат и не как наёмник. А как выживший. Связываться с Савиром — плохо. Не связываться — хуже. Он пошёл прочь из парка, уже зная, что завтра или послезавтра позвонит по тому номеру. Не потому, что хотел. А потому, что в этом мире иногда единственный выбор — выбрать, с кем идти по грязи. Он шёл без цели и не пытался её придумать. Ночь в этом городе не означала паузы — она просто меняла освещение. Жить было негде, возвращаться — тоже. Старый приют остался позади, и возвращаться туда сейчас означало оставить след. А следы он уже научился не любить. На перекрёстке, под навесом из грязного стекла, стоял общественный терминал. Экран светился, перелистывая сам себя: реклама, объявления, карты, лица. Мир, говорящий сам с собой. Вальдгард остановился. Постоял. Потом подошёл ближе. Картинки мелькали быстро, слишком быстро. Цвета резали глаз, символы были знакомыми и одновременно пустыми. Он осторожно коснулся экрана пальцем — не ожидая ничего. Картинка дёрнулась и послушно уехала в сторону. Он замер. Провёл пальцем ещё раз. Снова сработало. — Хм, — негромко сказал он. Терминал отозвался новым рядом изображений. Клуб. Музыка. Люди, слишком близко стоящие друг к другу. Описания он прочёл — слова складывались, буквы больше не убегали. Но смысл оставался мутным. Что-то про ночь, про вход, про музыку, про «опыт». Он понял словарно, но не жизнью. — Зачем… — пробормотал он и замолчал, не закончив мысль. Экран мигнул. Появилось окно. Идентификация не удалась. Повторите попытку. Он стоял неподвижно. Потом наклонился ближе, как будто расстояние могло что-то изменить. Экран снова мигнул, и появилась другая строка: Сканирование лица невозможно. Вальдгард медленно выпрямился. Коснулся щеки, где под кожей начинался металл. Провёл пальцем по скулам, по линии челюсти. Он уже знал ответ, но всё равно почувствовал странное раздражение — не злость, а холодное, глухое несоответствие. Терминал равнодушно перелистнул рекламу дальше. Музыка. Напитки. Счастливые лица. Мир, рассчитанный на тех, кого можно опознать. Он отступил на шаг. Посмотрел на своё отражение в тёмном стекле — искажённое, разбитое на блики. Ни система, ни город не знали, что с ним делать. И это было взаимно. Бар он услышал раньше, чем увидел. Гул, смех, бас, пробивающий грудь сквозь стены, звон стекла — всё это складывалось в понятную картину. Место, где люди собираются не ради смысла, а ради шума. Концепция была знакомой, пусть и в другой оболочке. Вход охранял здоровяк в чёрной куртке. Тот скользнул по Вальдгарду взглядом — пальто, ровная осанка, отсутствие суеты — и молча отступил в сторону. Этого оказалось достаточно. Не бродяга, не проблема. Остальное — не его работа. Внутри было тесно и жарко. Воздух тяжёлый от алкоголя, пота и дешёвых ароматов. Свет мигал, не заботясь о зрении посетителей. Музыка давила, не спрашивая согласия. Люди кричали друг другу в уши и считали это разговором. Вальдгард остановился у входа на пару секунд, давая телу привыкнуть. Металл внутри отреагировал быстрее, чем разум — выровнял баланс, подавил лишние сигналы. Он двинулся к барной стойке. Часы в углу зрения показывали глубокую ночь. Это чувствовалось и без них: время, когда усталость делает людей смелее, а алкоголь — честнее. Здесь никто никуда не спешил. Здесь пережидали. Он сел на высокий стул, положил ладони на стойку. Бармен бросил на него взгляд — внимательный, но без интереса. — Что будешь? — спросил тот. Вальдгард понял слова. Подумал секунду. — Пиво, — сказал он. — Самое простое. Бармен кивнул и отвернулся. Никаких вопросов. Это место любило простоту. Пока ждал, Вальдгард смотрел по сторонам. Люди. Разные. Усталые, злые, весёлые, пустые. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то сидел в одиночестве, уставившись в стакан, будто там был ответ. Он отметил это без осуждения. В его мире всё было так же — только без неона. Перед ним поставили кружку. Холодное стекло, пена по краю. Он сделал глоток. Вкус был посредственный, но настоящий. Этого хватало. Он сидел, пил и слушал шум, позволяя мыслям течь медленно. Ночь ещё не кончилась. И, возможно, именно здесь он услышит или увидит то, что подскажет следующий шаг. Он наклонился к стойке, перекрывая музыку лишь наполовину. — До скольких работаете? — спросил он, чуть повышая голос. Бармен, не переставая наливать кому-то очередную порцию, бросил: — До пяти утра. Если не сдохнем раньше. Вальдгард кивнул. Этого хватало. — Еда есть? — Закуски. Картошка. Бургеры. Ничего святого, — хмыкнул бармен. Вальдгард секунду подумал, потом сказал просто: — Неси всё. И пиво. Постоянно. Бармен наконец посмотрел на него внимательнее. Не с подозрением — с профессиональным интересом человека, который видел много странных заказов. — Ты это всё вообще съешь? — спросил он без злобы. — Да, — ответил Вальдгард сухо. — И быстрее. Ответ был достаточно грубым, чтобы закрыть тему. Бармен пожал плечами и занялся стаканами, оставив его в покое. Музыка долбила, будто хотела выбить мысли из головы. На танцполе люди дёргались, прыгали, сталкивались, смеялись без причины. Тела двигались так, словно им было всё равно, зачем. Свет резал глаза, ритм бил в грудь, алкоголь лился без меры. Вальдгард пил и смотрел. Он видел людей, которые пытались забыться. Видел тех, кто искал чужие руки. Видел тех, кто просто не хотел возвращаться домой. Мир был шумным, липким, странным. Непохожим на всё, что он помнил. — Воистину странный мир, — пробормотал он, глядя в кружку. Второй голос отозвался сразу, без язвы, почти буднично: Ты сам не лучше. Он усмехнулся краем рта. Возражать было нечем. Бармен вернулся, поставив перед ним поднос: картошка, два бургера, ещё пиво. Запах был жирный. Он взял еду руками, ел без спешки, как привык — не жадно, но основательно. Люди рядом косились, кто-то с интересом, кто-то с неприязнью, но никто не лез. Здесь уважали тех, кто платит и не шумит. Он ел, пил и смотрел, позволяя ночи идти своим ходом До утра было ещё далеко.Картошка его удивила. Он знал, что это за корень. Ел его печёным, варёным, сушёным — когда было что есть и когда не было выбора. Но это… горячее, хрустящее снаружи, мягкое внутри, солёное ровно настолько, чтобы хотелось ещё — это было открытие. Он задумчиво кивнул самому себе, как человек, признающий чужую удачную мысль. Бургер он разобрал быстрее. Хлеб — котлета — хлеб. Просто. Удобно. Практично. — Умно, — пробормотал он, прожёвывая. — Кто бы ни додумался. Он ел неторопливо, но много, механически, как привык, параллельно прокручивая в голове вкусы, сочетания, плотность еды. Мир мог быть странным, жестоким и шумным, но в вопросах еды он, похоже, кое-чему научился. Музыка грохотала, бар жил своей ночной жизнью. Люди менялись у стойки, кто-то падал на стулья, кто-то уходил, кто-то возвращался с новыми историями и тем же пустым взглядом. Вальдгард был частью этого шума — молчаливой, тяжёлой. Рядом вдруг опустилась девушка. Слишком близко. Пахло алкоголем и сладким парфюмом. Она наклонилась, оперлась локтем о стойку и, прищурившись, посмотрела на его тарелки. — Эй… — протянула она, улыбаясь криво. — А не хочешь угостить даму? Он даже не повернулся полностью. Прожевал. Проглотил. Посмотрел на неё коротко, без злобы. — Нет, не хочу — сказал он. Просто. Без интонации. На секунду повисла пауза. Потом справа раздался смешок — глубокий, искренний. Чернокожий парень за два стула от них покачал головой и усмехнулся, поднимая кружку. — Четко отшил, — сказал он кому-то рядом. Девушка моргнула, будто не сразу поняла, что произошло. Потом фыркнула. — Ну и хуй с тобой, — бросила она, вставая. — Киберчмо. Она ушла, покачиваясь, растворилась в толпе. Вальдгард вернулся к еде, словно ничего не произошло. Он не чувствовал ни неловкости, ни сожаления. В его мире подобные разговоры заканчивались иначе. Здесь же всё было… шумнее и легче. Он сделал глоток пива и снова сосредоточился на картошке. Пару раз он отходил в уборную. Там было грязно, пахло дезинфекцией и чем-то ещё, более старым. Он вернулся каждый раз таким же, каким уходил — собранным, молчаливым. Бар жил своей жизнью. Люди пьянели, голоса становились громче, движения — резче. Кто-то начинал спорить, кто-то толкался, кто-то плакал, думая, что никто не видит. Охранник время от времени подходил, брал очередного умника под локоть и выводил наружу. Возвращался, кивал бармену, занимал своё место. Вальдгарда не трогали. Он не шумел, не лез, не мешал. Платил сразу. Такие посетители здесь ценились. От скуки он всё же заговорил. — Как тебя зовут? — спросил он бармена, когда музыка на секунду стихла. — Ян, — ответил тот, протирая стойку. — А тебя? — Вальдгард. Ян хмыкнул. — Не местный. — Нет. — И ладно. На этом разговор мог бы закончиться, но он почему-то продолжился. Ни о чём. О том, что ночи длинные. Что пиво в этом году хуже. Что народ стал нервный. Без подтекста, без вопросов, без желания узнать больше, чем нужно. Просто слова, чтобы заполнить тишину между кружками. К четырём утра людей стало меньше. Остались самые стойкие, самые пустые или самые потерянные. Охранник подсел к стойке, тоже взял себе холодного. Ян налил без лишних слов. Вальдгард сидел с ними, как будто всегда здесь был. Часы показывали почти утро. Музыка стала тише, свет — менее резким. Бар выдыхал. Его не выгоняли. Не подгоняли. Он был частью ночи — незаметной, тяжёлой, но спокойной. И это, пожалуй, было лучшее, что этот город мог ему дать прямо сейчас. Ян возился с каким-то устройством под стойкой — что-то пищало, мигало, упорно не желало работать. Охранник сидел рядом, тяжёлый, ссутулившийся, и уже откровенно дремал, уронив подбородок на грудь. Музыка давно стихла, бар опустел, ночь закончилась, оставив после себя липкое послевкусие. Вальдгард и сам не заметил, как задремал. Не упал, не отключился — просто ушёл куда-то на край сознания, сидя, опершись локтями о стойку. Разбудили его осторожно, без грубостей. — Эй, — сказал Ян негромко. — Мы закрылись. Вальдгард моргнул. Мир вернулся сразу, без тумана в голове. Часы в углу зрения показывали 6:30. Он кивнул, как будто ожидал этого. — Понял, — сказал он. Он поднялся, медленно, без скрипа металла — научился. Кивнул Яну, кивнул охраннику, который всё ещё не до конца проснулся. — Спасибо за ночь, — добавил он. Слова дались чуть медленнее, но были на месте. — Заходи, если что, — бросил Ян без особого энтузиазма, но и без злобы. Вальдгард вышел и аккуратно закрыл за собой дверь. Улица встретила его туманом. Густым, влажным, почти осязаемым. Фонари резали его жёлтыми конусами, но не побеждали — свет растворялся в паре, будто город не хотел, чтобы его видели целиком. Он натянул пальто повыше, втянул голову в ворот и пошёл. Не к цели — просто вперёд. Шаг за шагом, по мокрому асфальту, в утро, которое ещё не решило, быть ли ему днём. Он шёл так с полчаса. Город окончательно просыпался: люди торопились, кто-то уже злился, кто-то ещё спал на ходу. Потоки тел текли мимо, пересекались, расходились. Куда они шли и зачем — ему было не важно. Он просто двигался среди них, не мешая и не выделяясь больше, чем позволял его вид. Запах он уловил раньше, чем увидел источник. Знакомый, почти родной — горький, тёплый. Кофе. Небольшая тележка стояла у края тротуара. Женщина неопределённого возраста — из тех, кому можно дать и тридцать, и пятьдесят — ловко разливала напиток по бумажным стаканчикам. Лицо усталое, движения отработанные до автоматизма. Он подошёл. — Доброе утро, — сказал он неожиданно даже для себя. Женщина подняла глаза, быстро оценила его и кивнула. — Что вам? — Один стакан. Просто. Без всего, — уточнил он сразу, будто это было важно. Она усмехнулась краем рта, но ничего не сказала. Налила. Он отдал деньги — ровно, без торга. Взял стакан, отошёл на пару шагов. Рядом был небольшой пруд, затянутый утренней дымкой. Вода почти не шевелилась, отражая серое небо и размытые силуэты деревьев. Он остановился, поднёс стакан к губам и отпил. Горький. Горячий. Жжёный. Он выдохнул, почти с облегчением. — Вот это правильно, — тихо сказал он сам себе. Кофе обжёг язык, но приятно. Такой вкус не пытался понравиться, не заигрывал. Просто делал своё дело — будил. Он стоял, глядя, как над водой поднимается пар, и пил медленно, позволяя утру наконец дойти до него. Вальдгард допил кофе и, не выбрасывая стакан сразу, постоял ещё немного, глядя на воду. Потом достал из кармана смартфон. Повертел в руках, словно оценивая вес и форму — вещь была лёгкой, слишком лёгкой для того, сколько в ней скрывалось. — Ну и как тобой пользуются, — пробормотал он. Ответ пришёл сразу, без торжественности. Не голосом — пониманием. Прикоснуться. Выбрать значок. Найти пункт звонки. Нажать на номер. Ждать. Он нахмурился, тыкая пальцем чуть не туда, куда нужно. Экран отреагировал, мигнул, что-то открыл, что-то закрыл. Он выдохнул, собрался и попробовал снова. Медленно. Внимательно. Как с оружием, которое может выстрелить не туда. Наконец — получилось. Гудок. Ещё один. — Да? — раздался знакомый голос. — Надумал? Вальдгард не стал тянуть. — Да, — сказал он. На том конце трубки послышалась довольная пауза. Не смех — удовлетворение человека, чьи расчёты совпали с реальностью. — Рад слышать, — сказал Савир. — Тогда слушай внимательно. Он продиктовал адрес — чётко, без спешки. — Я отправлю тебе его сообщением, — добавил он. — На всякий случай. — Хорошо. — Не опаздывай. И не приводи за собой хвост. — Я постараюсь. Савир усмехнулся. — Этого обычно хватает. Связь оборвалась. Вальдгард опустил телефон, посмотрел на потухший экран и только теперь выбросил пустой стакан в урну. День начался окончательно. Адрес пришёл сразу. Набор букв и цифр, в которых он уже начинал разбираться. Улица, номер, этаж — логика просматривалась. Второй без лишних комментариев вывел точку на карте. Семь миль. Не близко, но и не повод искать транспорт. — Прогулка не повредит, — пробормотал Вальдгард, чувствуя, как лицо неприятно тянет после ночи пива. Движение обычно приводило тело в порядок лучше любых средств. Он пошёл пешком. Город менялся постепенно: центр остался позади, улицы становились уже, дома — ниже, люди — тише. Здесь не спешили, здесь просто жили. Магазины с выцветшими вывесками, закрытые окна, редкие машины. Район был жилой и усталый, как человек, который давно не ждал ничего хорошего, но и плохого не искал. Нужный дом оказался многоэтажным, серым, с облупившейся штукатуркой. Дверь в подъезд открылась сама — щёлкнула, будто не видела смысла сопротивляться. Внутри пахло сыростью, старым бетоном и чем-то ещё, неопределённым, въевшимся в стены за десятилетия. Лампочки светили через одну. Он поднялся пешком. Лифт был, но выглядел так, что доверия не вызывал. На третьем этаже остановился. Дверь — обычная, без вывески, без номера, только следы от когда-то сорванной таблички. Он постучал. Потом просто толкнул. Внутри было пусто. Почти. Мебель старая, разномастная, будто собранная из разных жизней. Пыль, следы сырости, голые стены. Это могло быть чем угодно — квартирой, складом, местом, где пережидают. Что такое «офис», он ещё не до конца понимал, но интуитивно уловил: это место не для жизни. Савир сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу. Без охраны. Без показухи. Пиджак висел небрежно, рубашка расстёгнута на одну пуговицу. В руке — стакан с чем-то тёмным. Он поднял взгляд. — Пешком? — спросил он, прищурившись. — Упрямый. — Мне полезно, — ответил Вальдгард и закрыл за собой дверь. Савир усмехнулся и жестом указал на второе кресло. — Ну что ж, — сказал он. — Добро пожаловать. Теперь поговорим по-настоящему. Савир поднялся, прошёл к столу и налил второй бокал. Движения у него были ленивые, уверенные — человек, который никогда не торопится, потому что остальные торопятся за него. — Присаживайся, — сказал он и поставил бокал перед креслом. Вальдгард посмотрел на стекло, на тёмную жидкость, потом на Савира. — Не буду, — сказал он. Савир пожал плечами без обиды. — Как хочешь. Умение отказываться — редкое качество. Он сел обратно, взял свой бокал, отпил и только после этого заговорил всерьёз. — Я не босс, — начал он. — И не король. И уж точно не идеолог. Он слегка усмехнулся. — Я фиксер. Моя работа — знать. Кто, где, когда, зачем и сколько это стоит. А если кто-то не знает — я помогаю ему узнать. Иногда больно. Вальдгард молчал, но слушал внимательно. — Ко мне приходят, когда не хотят идти в полицию. Или когда полиция уже пришла, — продолжал Савир. — Ко мне приходят, когда нужно что-то уладить, а не разнести район к чертям. Хотя и такое бывает. Он сделал глоток. — Информация, связи, люди. Решение проблем. За деньги. Или за услуги. Иногда — за молчание. — Ты Ланиста, и ты продаёшь наёмников, — сказал Вальдгард. Савир кивнул, даже не пытаясь спорить. — Да. Только умных. И живых. Пауза. — Пока получается. Вальдгард чуть наклонил голову. — В моём мире это называлось иначе. — В каждом мире это называется иначе, — ответил Савир. — Суть та же. Кто-то не хочет пачкать руки. Кто-то хочет, но не знает как. А кто-то просто хочет, чтобы его не трогали. Он посмотрел прямо на Вальдгарда. — Ты сейчас из третьих. И из первых. Одновременно. — Я не ищу хозяина, — сказал Вальдгард. — И не надо, — спокойно ответил Савир. — Я не держу цепей. Мне не нужны рабы. Мне нужны партнёры, которые понимают, во что ввязываются. Он развёл руками. — Ты силён. Это видно даже без камер. Но сила без информации — это просто шум. Ты уже наделал его достаточно, чтобы о тебе начали говорить те, кому не нравится сюрпризы. Вальдгард усмехнулся. — Я заметил. — Вот, — Савир слегка приподнял бокал. — А я могу сделать так, чтобы о тебе говорили меньше. Или, если потребуется, — правильно. Он наклонился вперёд. — Я не предлагаю тебе бегать по моим поручениям за мелочь. Я предлагаю тебе вход. В мир, где ты сможешь чиниться, прятаться, работать и понимать, что происходит. — А взамен? — Иногда — работа. Иногда — твоё присутствие. Иногда — просто чтобы ты не перешёл дорогу там, где не надо. Вальдгард посмотрел на потолок, на трещины, на пятна сырости. Место было заброшенным, но разговор — слишком живым. — Ты много говоришь, — сказал он. — Потому что ты слушаешь, — ответил Савир. — Большинство не слушает. Они сразу начинают угрожать или торговаться. Он сделал ещё один глоток и добавил тише: — Я не знаю, кто ты такой на самом деле. И, если честно, не уверен, что хочу знать. Но я знаю одно: такие, как ты, либо исчезают быстро, либо меняют правила игры. — Я не собираюсь менять мир. — Никто не собирается, — усмехнулся Савир. — Это просто получается по дороге. Он отставил бокал. — Так что думай. Не спеши. Я никуда не денусь. — Я тоже, — сказал Вальдгард. Савир посмотрел на него внимательно и кивнул. — Вот это мы ещё посмотрим. Савир уже собирался продолжить, но на секунду замер. В разговоре прозвучало нечто, что он сначала пропустил мимо ушей. «В моём мире». Фраза была сказана спокойно, без пафоса, без попытки произвести впечатление. И именно поэтому она зацепила. Савир слышал многое: «в моё время», «в моём районе», «у нас принято». Но это — нет. Это звучало не как метафора и не как фигура речи. Он не подал вида. Лишь сделал маленькую пометку у себя в голове, аккуратную, как закладку в книге, к которой ещё вернутся. Люди бывают странные. Иногда слишком. Он научился не задавать вопросы раньше времени. Вальдгард, тем временем, сказал просто: — Я готов сотрудничать. Савир расплылся в улыбке — широкой, театральной, почти праздничной. Он даже поднялся с кресла и шагнул ближе, будто собираясь хлопнуть Вальдгарда по плечу, как старого знакомого… но вовремя остановился. Взгляд его скользнул по корпусу, по плечевым линиям, по тому, как тот стоял — и жест остался в воздухе, так и не завершённый. — Да ну тебя к чёрту, — хмыкнул Савир, возвращаясь на место. — Забудь. Привычка. Он сел, снова налил себе, уже не предлагая второму бокал. Теперь разговор был деловым. — Раз ты согласен, — сказал он, — то давай без прелюдий. У меня как раз образовалась вакансия. Он вздохнул с показной грустью. — Мои увальни, как ты знаешь, больше не в строю. А работу кто-то должен делать. Вальдгард слушал молча. — Есть один мелкий брокер, — продолжил Савир. — Даже не дилер, а так… посредник. Торгует подпольно, в основном химией. Возит, перепродаёт, мутит схемы. Ничего интересного. Он пожал плечами. — Кроме того, что он решил, будто может не делиться процентом. Савир усмехнулся, но в глазах было холодно. — Я не жадный человек, — сказал он. — Но я очень не люблю, когда меня держат за идиота. Это плохо влияет на репутацию. Он наклонился вперёд, положив локти на колени. — Имя я тебе дам. Адреса — тоже. Где живёт, где бывает, где чувствует себя в безопасности. — Зачем я? — спросил Вальдгард. — Потому что ты не мой человек, — ответил Савир сразу. — А значит, тебя нельзя связать со мной напрямую. И потому что ты… эффективен. Он не стал говорить «жесток». Не стал говорить «страшный». Он выбирал слова осторожно. — Задача простая, — продолжил он. — Брокер должен исчезнуть. Навсегда. Без шума, если сможешь. С шумом — если иначе не выйдет. — Свидетели? — Не приветствуются. Но я реалист. — Оплата? — Деньги. Документы. Контакты. И ещё кое-что, — Савир чуть улыбнулся. — Ты ведь не просто ради денег здесь. Вальдгард не ответил. Он уже понимал, что это за «работа». В его жизни такие заказы были — под другими именами и под другими флагами. Суть не менялась. — Это проверка? — спросил он. — Конечно, — честно сказал Савир. — Любое сотрудничество начинается с проверки. — А если я откажусь? — Тогда мы пожмём друг другу руки и разойдёмся. Я не держу зла. Пауза. — Но, подозреваю, ты не откажешься. Савир поднялся, подошёл к столу и положил перед Вальдгардом листок — адреса, имя, несколько заметок. Всё кратко, без лишних слов. — Думай, — сказал он. — Но недолго. Этот мир не любит пауз. Он посмотрел Вальдгарду прямо в глаза. — Добро пожаловать в дело. Вальдгард вышел из здания и остановился у подъезда. Серый двор, облупленные стены, редкие окна. Он развернул листок, пробежал взглядом. Имя: Марек Гринвуд. Род занятий: посредник, мелкая химия, чужие партии. Маршруты: дом — клубы — апартаменты. Привычки: девушки «по вызову», пунктуален, почти смешно пунктуален. Место: подъезжает в одно и то же окно времени, забирает, уезжает. Он сложил бумагу и убрал в карман. — Любит порядок, — сказал он негромко. Второй отозвался сразу, сухо, как сводка: Предсказуемость снижает риски. Повышает эффективность. Вальдгард кивнул. Мысли начали раскладываться по полкам — не спешно, но основательно. Он не видел в этом охоты азарта. Это была задача. Как раньше: цель, время, место, выход. — Подъезд — узкое пространство, — продолжил он, рассуждая вслух. — Камеры? Вероятность — средняя. Время — ночь. Освещение — слабое. — Девушка — фактор. Нежелательный. Возможен перенос операции. Он пошёл, не торопясь, позволяя городу течь вокруг. Внутри него действительно стало двое… его: один — привычный, солдатский, прикидывающий расстояния и углы; второй — холодный, считающий вероятности, подсовывающий варианты. — Можно ждать в месте встречи, — сказал он. — Или раньше. Раньше — чище. Позже — быстрее. — Быстрота не цель. Цель — контроль. Он остановился на светофоре, дождался зелёного, перешёл дорогу. — Если он пунктуален, — продолжил Вальдгард, — он не ждёт опасности. Привык, что мир работает по его расписанию. Самоуверенность подтверждена. — Значит, ошибётся. Он ощутил, как решение формируется не как импульс, а как узор. Не сегодня — если не нужно. Лучше посмотреть. Понюхать место. Понять, где шум, где тень, где люди не смотрят. — Я посмотрю сначала, — сказал он. Подтверждаю. Он шёл дальше, позволяя карточке прожечься в памяти. Бумага больше не требовалась. Имя, маршруты, ритм — всё уже улеглось, как схема, которую можно восстановить даже в темноте. Город был обычным: поздний вечер, редкие машины, свет витрин, отражающийся в мокром асфальте. Люди вокруг шли по своим делам, не зная, что один из маршрутов, пересекающих этот квартал, уже получил пометку «временно допустим». Вальдгард всегда отмечал такие моменты. Не из сентиментальности — из дисциплины. Мир не менялся из-за одного решения, но решения всегда встраивались в мир. — Клубы, — произнёс он, сверяясь с тем, что запомнил. — Значит, шум, толпа, охрана. Не его стихия. Он там гость. — Зато апартаменты — территория контроля. — Чужого контроля, — уточнил Вальдгард. — Не своего. Он свернул с основной улицы, прошёл через арку во двор, остановился на мгновение. Такие дворы он знал хорошо: тупиковые, с мусорными баками, с одним фонарём на три подъезда. Здесь удобно ждать. И здесь никто не задаёт вопросов, если слышит шаги ночью. —Битва начинается не с удара, — сказал он. — А с наблюдения. — Принято. Вальдгард поднял голову, посмотрел на окна. В некоторых горел свет. В других — нет. Он отметил этажи, балконы, возможные линии обзора. Механически, почти без участия эмоций. Так тело вспоминало старые навыки быстрее, чем разум успевал их осмыслить. — Если он пунктуален, — снова сказал он, — значит, его можно встретить. — Илиопередить. — Опередить — лучше. Он двинулся дальше, уже выбирая маршрут завтрашнего дня. Где начать. Откуда смотреть. Сколько времени уделить каждому месту. Не слишком много — избыточное внимание порождает ошибки. Но и не впритык. Савир прав в одном: этот мир не любит пауз, но ещё меньше он любит суету. Где-то вдалеке хлопнула дверь машины. Кто-то засмеялся. Ничего не значащие звуки. Фон. — Это работа, — произнёс Вальдгард тихо, не оправдываясь и не утверждая. — Да. Он уже принял решение, хотя формально ещё ничего не сделал. Проверка была принята вместе с условиями. Не из доверия к Савиру — доверия здесь не было и не предполагалось. Из понимания, что отказ не дал бы ответов, а ответы ему были нужны. К вечеру он уже порядком устал от собственного безделья. Город оказался на редкость однообразным, а Марек Гринвуд — ещё более предсказуемым, чем значилось в карточке. Машина появилась почти лениво, будто и не скрывалась. Всё то же, всё там же. — Ну здравствуй, дисциплина, — пробормотал Вальдгард, наблюдая, как авто скользит по улице. Он пошёл следом, не прижимаясь, не таясь чрезмерно. Просто ещё один вечерний прохожий с руками в карманах и отсутствием спешки. Машина свернула, потом ещё раз. Потом — не туда, куда он ожидал. Через пару улиц она остановилась. Огни погасли. — Хм, — сказал Вальдгард. — А вот это уже интересно. Он замедлился, встал у витрины закрытого магазина, будто рассматривая своё отражение. На самом деле смотрел поверх стекла, туда, где темнел силуэт машины. — Не по плану, — заметил он. — Или как раз по плану, — отозвался Второй без уверенности. — Тогда план у него хреновый, — усмехнулся Вальдгард. — Место — дрянь. Темно, тесно, никаких вывесок. Даже шлюхи сюда не ходят. Это о многом говорит. Он оглядел улицу. Пустовато. Пара окон с тёплым светом, мусорные баки, старые деревья. Камер не видно, но это ничего не значило. — Он заглох? — предположил Вальдгард. — Илиждёт. — Чего? Пауза. — Вот именно. Они молчали, наблюдая. Минуту. Вторую. Из машины никто не выходил. Двери не открывались. Салон оставался тёмным, как закрытый глаз. — Не люблю такие паузы, — сказал Вальдгард. — В них обычно прячется сюрприз. — Отход? — Рано. Но и лезть — глупо. Он почесал щёку, прикидывая расстояние, углы, тени. Это было не решение — просто привычка. Тело делало своё, даже когда голова буксовала. — Слушай, — сказал он вдруг. — А если он просто человек? — Вопрос не корректен — В смысле, которому иногда хочется тишины. Без девок. Без сделок. Просто посидеть в темноте. Пауза. — Это снижает угрозу? — Нет, — вздохнул Вальдгард. — Но портит красивую теорию. Он криво усмехнулся. — Пока у нас ноль идей и одна тёмная машина, — подытожил он. — Не лучший старт для легенд. — Согласен. Он остался на месте, не приближаясь. Иногда лучшая позиция — та, где ты просто смотришь и признаёшь: сегодня ты не самый умный на улице. Из тени всё-таки вышла девушка. Вальдгард заметил её не сразу — сначала движение, потом силуэт, потом знакомую походку. Всё та же, как под копирку. Она подошла к машине, коротко постучала, дверь приоткрылась, и она скользнула внутрь. — Ну вот, — тихо сказал Вальдгард. — А я уж почти поверил, что он нормальный человек. — Гипотеза не выдержала критики, — отозвался Второй без особой уверенности. — Жаль. Было бы проще ненавидеть. Машина так и осталась стоять. Двигатель не завёлся, фары не вспыхнули. Просто тёмный прямоугольник посреди улицы, в котором теперь стало на одного человека больше. Вальдгард нахмурился. — Ладно. И что ты делаешь? — пробормотал он, будто обращаясь к машине. — Экономишь горючее? Или молишься? — Возможно, ждёт, — сказал Второй. — Он и так ждёт. Ждёт конца, просто не знает. Идей по-прежнему не было. Быстро — да. Но как? Подойти — глупо. Стрелять — шумно. Влезть — грязно. Он перебирал варианты, и каждый рассыпался ещё до середины. Где-то в стороне взвыла сирена, и мимо перекрёстка пронеслась полицейская машина. Синий отсвет пробежал по стенам, на секунду зацепил крышу авто Марека — и исчез. — Прекрасно, — усмехнулся Вальдгард. — Прямо карнавал. Через минуту по тротуару прошёл прохожий — мужчина с пакетом, быстрый шаг, взгляд в землю. Он даже не посмотрел на стоящую машину. Город делал вид, что ничего не происходит. И именно это было опаснее всего. — Сейчас не время, — сказал Второй. Неуверенно. — Сейчас вообще никакое время, — ответил Вальдгард. — Но он сидит. И я сижу. Так мы можем до утра играть в статуи. Он вздохнул, сдвинулся ближе к углу дома, в тень поглубже. Не потому что решился — потому что стоять на свету было глупо. Привычка солдата, а не машины. — Знаешь, — сказал он после паузы, — самое неприятное в таких задачах? — Вопрос с подвохом? — Когда цель делает всё правильно. И тебе приходится делать лучше. Он снова посмотрел на тёмную машину. Она всё ещё никуда не ехала. И это означало, что решение всё равно придётся принять. Даже если оно будет не идеальным. Он плюнул себе под ноги. — Ладно, хуй с ним. — сказал Вальдгард. — Красоты не будет. —НЕ Самое рациональное решение, — отозвался Второй, без энтузиазма. — Быстрое. Прямое. Высокий риск свидетеля. — Знаю. Других у нас всё равно нет. Он двинулся к машине без спешки, будто просто менял сторону улицы. Сердце не колотилось, руки не дрожали. Было неприятное чувство — не страх, скорее досада. Как будто приходится чинить что-то кувалдой, потому что нормальных инструментов под рукой нет. Он уже видел силуэты внутри. Движения, характерные, недвусмысленные. Марек был занят. Расслаблен. Мир для него сузился до салона автомобиля. — Ну конечно, — пробормотал Вальдгард. — Самое неподходящее время для ебли. Он рванул дверь. Замок сопротивлялся долю секунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: закрыт. Потом металл сдался с сухим, неприятным хрустом. Дверь распахнулась. Всё произошло резко, без слов, без предупреждений. Вальдгард действовал не красиво и не яростно — коротко, жёстко. Один точный выпад. Марек даже не успел понять, что происходит. Тело дёрнулось, ударилось о спинку сиденья. Стекло пошло брызгами. Машина наполнилась шумом, тяжёлым дыханием, резким запахом. Девушка сначала просто смотрела. Глаза широко раскрыты, рот приоткрыт, как будто реальность на секунду перестала иметь смысл. Потом смысл вернулся — вместе с визгом. Громким. Рвущим тишину. — Сука, — выдохнул Вальдгард. — Вот этого я и не люблю. Он отступил назад, не суетясь, не оглядываясь на результат. Работа была сделана. Проверка — тоже. Всё остальное больше не имело значения. — Подтверждаю устранение, — сказал Второй. И, после паузы: — План был… грубым. — Зато это сработало, — мрачно ответил Вальдгард. Крик резал воздух, отражался от стен, бил по нервам куда больнее любого выстрела. Девушка дёргалась в салоне, вжималась в дверь, пальцы уже нащупывали ручку. — Эй, — резко сказал Вальдгард. — Тихо. Замолчи. Слова не сработали. Вообще. Она закричала ещё громче — тонко, истерично, так, как кричат люди, когда мозг уже не различает угрозы и надежды. Машина качнулась, дверь дёрнулась. — Прекрасно, — процедил он сквозь зубы. — Просто прекрасно. Злость накрыла резко, без красивого перехода. Не ярость — раздражение. Грязное, липкое, раздражение от сорванной задачи и лишнего шума. Он обошёл машину, рванул вторую дверь сам. Без попыток договориться. Рука нашла волосы, потянула резко, выдёргивая её наружу. Девушка упала на асфальт, тут же попыталась вырваться, била ногами, царапалась — бесполезно, но отчаянно. — Я сказал… — он прижал её к холодному металлу машины, наклонился ближе, — …замолчи. Она не замолчала. Крик оборвался уже не от слов. Тишина накрыла улицу резко, как выключенный свет. Остались только её судорожные вдохи и его тяжёлое дыхание. Вальдгард отстранился на шаг, глядя на неё сверху вниз. — Да чтоб тебя… — выругался он глухо, зло, без адреса. — Вот зачем вы всегда орёте. — Звуковой шок, социальный…— начал Второй неуверенно. — Заткнись, — отрезал Вальдгард. — Я знаю. Он провёл ладонью по лицу, как будто стирал с него ситуацию целиком. Это уже не была чистая работа. Это был бардак. Шумный, мерзкий, лишний. Где-то вдалеке снова проехала машина. Обычная. Город начинал возвращаться к себе. А он стоял рядом с результатом своего решения и ясно понимал: проверку он прошёл. Но понравилось ему это — меньше всего. Он вытер клинок о подвернувшийся лоскут ткани — движение короткое, привычное, почти механическое. Металл снова стал тусклым и безличным. Потом Вальдгард скользнул в переулок, не ускоряясь и не оглядываясь. Бежать было не нужно — суета всегда бросается в глаза сильнее, чем спокойствие. Моральных угрызений не было. Ни сожаления, ни внутренней тряски, ни попыток оправдаться. Его психика не принимала это как трагедию или выбор — скорее как неудачно выполненный манёвр. Ошибка исполнения, а не смысла. С этим он умел жить. Он уходил дворами, меняя направление без системы, но с пониманием, где и как люди перестают смотреть по сторонам. Под ногами хрустел гравий, где-то хлопнула форточка, кошка метнулась под мусорным контейнером. Город жил дальше, не интересуясь деталями. — Грязно, — сказал он наконец. — Да, — отозвался Второй после паузы. — Нелепо. — Вот именно. Не опасно. Не сложно. А именно нелепо. Его злило не то, что пришлось действовать жёстко. И не то, что был свидетель. Злило отсутствие формы. Всё развалилось в руках, как плохо собранный механизм: вроде работает, но оставляет ощущение брака. — Слишком много шума для такой цели, — пробормотал Вальдгард. — Слишком много лишних движений. — План был неполным. — План был нормальным, — возразил он. — Мир — нет. Он продолжил путь, уже прокручивая произошедшее не как сцену, а как отчёт. Где поторопился. Где не учёл. Где позволил обстоятельствам диктовать темп. Это не было самобичеванием — просто разбор полётов. Старый, проверенный способ не повторять одно и то же. — В следующий раз, — сказал он негромко, — будет чище. — Будет, — согласился Второй. После долгого петляния дворами он наконец сел на бетонный блок у глухого дворика. Ноги гудели не от усталости — от напряжения, которое не нашло выхода. Вальдгард посмотрел на смартфон, повертел его в руке, словно чужой инструмент. Экран отозвался не сразу. Он ткнул не туда, выругался вполголоса и всё-таки набрал номер. Гудки были короткими. — Я уже видел, — сказал Савир без приветствия. Голос спокойный, даже ленивый. — Грязновато, правда. Очень грязновато. Вальдгард хмыкнул и посмотрел в пустоту двора. — Не спорю. — Но, — продолжил Савир, — без свидетелей. Тут ты молодец. Я доволен. Пауза повисла не из-за связи, а потому что оба знали, что именно сейчас оценивается. Не результат — он был очевиден. Исполнение. — В следующий раз будет чище, — сказал Вальдгард. — Я на это и рассчитываю, — ответил Савир. — Первый раз почти всегда выходит так. Мир любит проверять на нервы. Вальдгард покачал головой, скорее себе. — Не нервы, — сказал он. — Руки. Когда всё идёт не по форме. Савир тихо усмехнулся. — Привыкнешь. Или нет. В любом случае, ты в деле. Отдохни. Я сам выйду на связь. Связь оборвалась. Вальдгард убрал телефон, задержал взгляд на трещинах бетона у ног. Морали там не было. Ни раскаяния, ни пустоты. Было раздражение — холодное и упрямое. Всё прошло не так сложно, не так опасно, а просто… неаккуратно. — Нелепо, — сказал он сам себе. Он поднялся с бетонного блока, коротко поморщившись — холод пробрался под одежду сильнее, чем он ожидал. Вальдгард был невысок по меркам военных легенд, но и не выглядел коротышкой. Плотный, массивный, с низким центром тяжести — из тех, кого люди сначала недооценивают, а потом долго жалеют. Представители народа Угрхак почти не отличались от людей внешне, и именно это всегда работало им на руку. Он достал из пальто купюры, аккуратно разложил их на колене и пересчитал. Двадцатки. Много одинаковых бумажек. — Четыреста… — пробормотал он. — Примерно. Название валюты не приходило сразу. Он покрутил одну купюру, вгляделся в символы, портреты. — Доллар, — сказал он сам себе спустя секунду. — Да. Похоже, доллар. Сумма достаточная. По текущим ценам — с избытком. — Ну хоть что-то тут работает как надо, — хмыкнул Вальдгард и убрал деньги обратно. Он огляделся. Дворик был пустой, сырой, с запахом гниющих листьев и старого бетона. Влага здесь была везде: в воздухе, в стенах, в одежде. Она не капала — она впитывалась. — Нужно есть, — сказал он. — И спать. Приоритеты верны. Скитание нерационально. — Да знаю я, — буркнул он. — Но что это вообще за город такой? Он двинулся дальше, ругаясь вполголоса. Сырость раздражала почти физически. В его мире холод был простым: резким, прямым, таким, с которым можно бороться. А здесь он был подлым — лез под воротник, в сапоги, в мысли. — Мокрый. Серый. Вонючий, — перечислял он. — Как будто его специально таким делали. Город не враждебен. Он безразличен. — Вот это и бесит. Он вышел на более оживлённую улицу. Свет, вывески, редкие прохожие. Запахи еды ударили почти сразу — жареное, жирное, дешёвое. Желудок отозвался коротким, неприятным напоминанием. — Ладно, — сказал он, — сначала жрать. Он остановился у витрины небольшой забегаловки. В стекле отразился коренастый силуэт в тёмном пальто: человекоподобный, но слишком плотный, слишком «собранный» для обычного прохожего. Лицо усталое, злое больше на обстоятельства, чем на мир. После еды когнитивная функция улучшится. — Слушай, — пробормотал он, — ты когда-нибудь бываешь бесполезен? Нет. Вальдгард усмехнулся и пошёл дальше. Сначала еда. Потом — ночлег. Любой, где не задают вопросов и не интересуются прошлым. Эта ночь уже была слишком длинной, слишком грязной, чтобы продолжать её на холоде. — Переждём, — сказал он себе. — А утром посмотрим, что это за место и что с ним делать. И, бурча проклятия в адрес погоды, города и собственной невезучести, он растворился в свете витрин, уже выбирая, где можно пересидеть эту мерзкую, липкую ночь. А выбрал он забегаловку почти наугад. Таких здесь было много, но у этой было одно важное качество — внутри сидели люди, которым было всё равно, кто зашёл следом. В основном тёмнокожие, шумные, уставшие, занятые собой и едой. Вальдгард это отметил без оценки, почти профессионально. Вальдгард не был расистом — просто потому, что он не вырос в мире, где подобные различия что-то значили. Он и человеком-то, строго говоря, не был. Но таких людей — с этим цветом кожи, с этими чертами — он раньше не встречал. Здесь же они были повсюду, и это сначала удивляло, а потом переставало иметь значение. Город, как город. Мир, как мир. Он толкнул дверь и вошёл. Тепло ударило сразу, густое, пропахшее жиром и специями. Гул голосов, звон посуды, телевизор под потолком, который кто-то смотрел, а кто-то нет. Несколько взглядов скользнули по нему и тут же ушли — плотный, коренастый, в пальто, ничего интересного. Верно. Не выделяешься, — отметил он сам себе. Вальдгард подошёл к стойке. За ней стояла девушка с усталым лицом и сеткой на волосах, переставляла какие-то контейнеры, явно на автопилоте. Она подняла глаза, задержала взгляд на секунду дольше нормы — не из подозрительности, а из-за его комплекции — и кивнула. — Заказывать будешь? Он немного помедлил. Меню было над стойкой, но слова всё равно выглядели чужими. — Буду, — сказал он. — Много. Девушка едва заметно усмехнулась уголком рта. — Конкретнее? Он ткнул пальцем в первое, что выглядело горячим и сытным. Потом во второе. Потом в третье. — Это. И это. И ещё вот это. Два раза. Он подумал секунду и добавил: — И хлеб. И что у вас там пьют горячее. Она приподняла бровь. — Ты уверен? — Абсолютно. Калорийная нагрузка оправдана, — сухо отметил внутренний голос. Расход энергии высокий. Температура среды низкая. — Вот видишь, — буркнул Вальдгард себе под нос. — Хоть в чём-то мы согласны. Он отсчитал деньги, положил на стойку с запасом. Девушка посмотрела, молча забрала, пробила заказ и кивнула в сторону свободного места у стены. — Садись. Принесут. Вальдгард кивнул и пошёл к столику. Сел, сняв пальто, повесил его на спинку стула. Масса тела приятно давила на мебель — надёжно, устойчиво. Здесь было шумно, но по-доброму. Никто не кричал от ужаса. Никто не умирал. Просто ели. Он оглядел зал ещё раз. Люди. Разговоры. Смех. Запах еды. — Ну хоть что-то сегодня по-человечески, — пробормотал он. Ты не человек, — напомнил он сам себе, без издёвки. — Зато жру как человек, — хмыкнул Вальдгард. Он откинулся на спинку стула и впервые за весь вечер позволил себе просто сидеть и ждать, не просчитывая углы, выходы и вероятности. Хотя привычка всё равно никуда не делась — просто на время отступила, уступив место более простой и насущной задаче. Еду принесли быстро и без церемоний. Сначала — большая тарелка риса, рассыпчатого, горячего. Потом мясо, тёмное, густо приправленное, пахнущее так, что желудок отозвался сразу и без переговоров. Лепёшки легли сверху, ещё тёплые. Следом поставили миску с чем-то зернистым — кускус, как он позже догадался, — и отдельную тарелку с овощами: яркими, влажными, живыми на фоне серого вечера. Под конец — графин с напитком, мутноватым, тёплым, явно не водой. Он ел без спешки, но и без пафоса. Не набрасывался, не смаковал — просто работал ложкой и руками, как привык. Рис исчезал быстро, мясо уходило кусками, лепёшки служили и едой, и инструментом. Тепло постепенно растекалось изнутри, вытесняя сырость, которая весь день сидела под кожей. Он заметил взгляд краем глаза. Толстый мужчина за соседним столом смотрел на него с неподдельным интересом, даже с чем-то вроде уважения. Как смотрят на человека, который действительно умеет есть. Ничего не сказал — просто кивнул, когда Вальдгард случайно встретился с ним взглядом. И кивнул в ответ, продолжил. Физиологическое состояние стабилизируется, — отметил он про себя. — Ага, — тихо ответил он. — И это, знаешь ли, приятно. Он допил из графина, откинулся на спинку стула и позволил себе паузу. Просто человеческую, если уж использовать это слово. Воин подошёл к стойке, коротко кивнул девушке и сказал простое, почти неловкое: — Спасибо. Было… вкусно. Она улыбнулась устало, но уже теплее, чем раньше, и махнула рукой — мол, иди, не задерживайся. Вальдгард накинул пальто, подтянул ворот и вышел наружу. Улица встретила его туманом. Не густым, но плотным — он клубился лениво, стелился между фонарями, смягчая свет и углы. Воздух был влажным и странно знакомым. Он вдохнул глубже и нахмурился. — Пахнет… морем? — пробормотал он. Мысль показалась нелепой. Какое ещё море? Он огляделся, будто рассчитывая увидеть воду за следующим поворотом, но, конечно, увидел только асфальт, припаркованные машины и мокрые стены домов. Запах соли возможен из-за ветра, — сухо отметил он сам себе. Наличие моря не подтверждено — Убедил, — хмыкнул Вальдгард. — Всё равно странно. Он достал сигарету, привычно сунул в рот, нащупал в карманах… и остановился. Второй карман. Третий. Пальто. Ничего. — Ага, — сказал он сквозь зубы. — Прекрасно. Он посмотрел на сигарету, потом на улицу, потом снова на сигарету, словно она могла сама решить проблему. В машине была та «волшебная штука», которая делала огонь нажатием пальца, но машины у него больше не было. Как, впрочем, и привычки таскать мелкое огниво. — Надо будет раздобыть, — пробормотал он. — Переносное. Надёжное. Рядом кто-то кашлянул. Прохожий — мужчина в куртке, с поднятым капюшоном — уже стоял рядом, будто это было самое естественное дело на свете. — Подкурить? — спросил он и, не дожидаясь ответа, щёлкнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул маленький, живой. Вальдгард наклонился, прикурил, выдохнул первый дым и кивнул. — Благодарю. — Не за что, — ответил тот и пошёл дальше, не оглядываясь. Вальдгард проводил его взглядом, затянулся ещё раз и медленно выдохнул дым в туман. Тот растворился почти сразу. Источник огня необходим, — напомнил он себе холодно. — Да, — согласился он. — В этом мире без него как без рук. Он постоял ещё немного, прислушиваясь к влажному городу, к далёким звукам, к запаху соли, который всё не исчезал. Потом двинулся дальше, уже прикидывая, где можно переночевать — и где утром начать разбираться, что это за место, у которого туман пахнет морем, даже если моря здесь, вроде бы, быть не должно. Дом он заметил не сразу. Старый, приземистый, будто вросший в землю. Свет горел только в нескольких окнах, остальные были заколочены досками — неровно, наспех, как латки на ране. Но вывеска ещё держалась. Краска облупилась, буквы местами стерлись, однако смысл читался без труда: ночлежка. Для всех. Для любых. Он постоял секунду, разглядывая фасад. Место не вызывало доверия, но и не пугало. Скорее напоминало пункты временного размещения из его прошлого — те, где не спрашивали имён и не интересовались биографиями. Только плату вперёд. Функционально приемлемо, — отозвался он сам себе. Тепло важнее комфорта. — Как всегда, — вздохнул он и толкнул дверь. Запах ударил сразу. Тяжёлый, застоявшийся, смесь пота, старой одежды, дешёвого алкоголя и чего-то кислого, неопределимого. Он не поморщился — просто отметил. Здесь пахло жизнью на изломе, и он знал этот запах. Внутри было тепло. Плохо проветриваемо, душно, но тепло. Тумана здесь не было — будто он остался за дверью, уважительно не заходя внутрь. Вдоль стен лежали матрасы, старые, продавленные, кое-где просто брошенные на пол. На них валялись люди: кто-то спал, кто-то сидел, уткнувшись в стену, кто-то тихо разговаривал сам с собой. Разные лица, разные судьбы, сведённые в одну точку. Он прошёл внутрь, стараясь не наступать на чужие руки и ноги. Несколько взглядов поднялись на него — оценивающие, вялые, без агрессии. Плотный, коренастый, в пальто. Не самый странный гость здесь сегодня. — Ночёвка, — сказал он женщине за столом у входа. Та была в возрасте, с каменным лицом человека, который видел слишком многое, чтобы чему-то удивляться. — Два доллара, — ответила она, не поднимая глаз. Он положил купюры. Она кивнула в сторону свободного участка пола. — Там. — Благодарю, — сказал Вальдгард. Слово прозвучало чуть громче, чем он рассчитывал. Никто не отреагировал. Он снял пальто, аккуратно сложил и положил под голову, как делал это десятки раз раньше, в других местах, под другими небесами. Матрас был жёсткий, пах не лучше воздуха, но он был сухой. И тёплый. — Сойдёт, — сказал он себе, опускаясь. Оптимально при текущих условиях, — согласился он мысленно. Он вытянул ноги, упёрся взглядом в потолок. Где-то кашляли. Кто-то тихо стонал во сне. Половицы поскрипывали под чьими-то шагами. Но холода не было. И тумана тоже. Это уже было немало. — Забавный мир, — пробормотал он. — Убивать — грязно. Жить — тоже не особо чисто. Ответа не последовало. Только ровное, тяжёлое тепло постепенно делало своё дело. Мысли замедлялись. Раздражение притуплялось. Он не чувствовал ни раскаяния, ни облегчения — просто усталость, честную и глубокую. Сон пришёл не сразу. Сначала были обрывки — тепло, цвет, движение без формы. Потом шаги стали отчётливыми. Он шёл. Просто шёл куда-то, не задавая вопросов. Под ногами была сухая пыльная дорога, мягкая, тёплая, и воздух пах весной и горными травами — так, как пахнет только там, где зима уходит неохотно. Запах был плотный, живой, настоящий. От него сжималось в груди странное чувство, не больное, но тянущее. Рядом шла женщина. Она смеялась, легко, без причины, и этот смех был знаком до невозможности. Рыжие волосы ловили свет, плотная фигура двигалась уверенно, спокойно, как у человека, который знает, куда идёт и зачем. Она держала его за руку — крепко, не опасаясь, что он исчезнет. — Вальдгард, — сказала она, и имя прозвучало иначе, чем обычно. Не как вызов. Не как обозначение. Как что-то тёплое, домашнее. Он не удивился. Просто понял. Жена, — оформилось где-то глубоко, без слов. Он попытался вспомнить её имя — и не смог. Оно было рядом, на самом краю мысли, но расплывалось, как отражение в воде. Стоило приблизиться — исчезало. Это не вызывало паники, только тихое раздражение, будто забыл слово, которое знаешь всю жизнь. Они шли дальше. По обе стороны дороги тянулись кусты винограда — тяжёлые, ухоженные, с толстыми лозами. Долина раскрывалась постепенно, как всегда. И тут он понял, где находится. Нуравал. Название всплыло само, без усилия. Прекрасное место в низинах страны. Тёплые ветра, плодородная земля, мягкие склоны. Он был здесь когда-то. Давно. Или недавно — в сне это не имело значения. — Давно мы тут не были, — сказала женщина, словно читая его мысль. Он кивнул. Попытался вспомнить, в каком это было году. Цифры не складывались. Годы смешивались, накладывались друг на друга, теряли форму. Было ощущение времени — но не календаря. — После той весны, — добавила она, всё ещё улыбаясь. Он хотел спросить, какой именно. Слова уже почти оформились, но вместо вопроса он просто сильнее сжал её руку. Кожа была тёплой. Настоящей. Не воспоминанием. Вальдгард почувствовал странную тяжесть в груди. Не боль. Скорее — понимание. Что это место существует. Что она существовала. Что это не выдумка и не сон, каким он привык считать сны. И именно в этот момент что-то начало тянуть его назад. Медленно, но настойчиво. Как если бы мир, в котором он лежал, требовал его обратно. Он оглянулся — и долина начала тускнеть. Краски блекли, запахи слабели. Женщина всё ещё шла рядом, но её смех стал тише. — Ты опять уходишь, — сказала она без упрёка. Он хотел ответить, что вернётся. Хотел сказать хоть что-нибудь. Но слова не слушались. Вальдгард проснулся с ощущением пыли на ладонях и запахом трав, который исчезал слишком быстро. Потолок ночлежки был низким и грязным. Воздух — тяжёлым. Тёплым, но чужим. Имя так и не вспомнилось. Год — тоже. Но чувство, что он что-то потерял не здесь и не сегодня, осталось. И это чувство было куда тяжелее, чем любая сырость чужого города. Он лежал неподвижно и смотрел на свою руку. Во сне он отчётливо чувствовал её — тёплую, живую, мозолистую, тяжёлую. Такую, какая бывает у человека, который много работает землёй, оружием, телом. Рука была продолжением его самого, а не инструментом. Он почти всё ещё ощущал чужие пальцы в своей ладони — уверенное, спокойное касание, без сомнений и страхов. А здесь была другая. Он медленно сжал пальцы. Движение вышло точным, контролируемым, без усилия. Слишком точным. Он знал каждый отклик, каждую задержку, каждый предел. Механизм. Надёжный, функциональный, бесчувственный. Он не ненавидел его — ненависти тут не было. Но сравнение оказалось неприятным. — Значит, вот как, — пробормотал он тихо. Сон — реконструкция, — отозвалась холодная мысль. Сенсорная память. Ничего более. — Ага, — ответил он так же тихо. — Только почему тогда так мерзко? Ответа не последовало. За окном уже пробивался ранний утренний свет. Серый, рассеянный, без радости, но и без враждебности. Ночь ушла, не попрощавшись. Многие постояльцы исчезли ещё затемно — он слышал это сквозь сон: шаги, тихие голоса, скрип двери. Люди уходили туда, где у них были дела, проблемы, или просто привычка не задерживаться. Ночлежка выглядела иначе при свете. Всё становилось проще, грубее, реальнее. Матрасы, стены, чужие тела — не как трагедия, а как факт. Вальдгард сел, опустив ноги на пол. Тепло ещё держалось, но уже начинало сдавать позиции утру. Он провёл рукой по лицу, медленно, как будто проверяя, что всё на месте. Сон не отпускал сразу — образы цеплялись, растворялись нехотя. Нуравал. Пыльная дорога. Рыжие волосы. Имя, которое он так и не смог удержать. — Когда же это было… — тихо спросил он сам у себя. Хронология утрачена, — ответила мысль без эмоций. Значимость события подтверждена. — Великолепно, — хмыкнул он. — Очень помогает. Он поднялся, накинул пальто, огляделся ещё раз. Людей стало меньше. Воздух — чуть свежее. День начинался, и с ним возвращалась привычная необходимость двигаться дальше. Делать. Решать. Выживать. Но прежде чем выйти, он ещё раз посмотрел на свою руку. Не с отвращением. Скорее с тихим, упрямым несогласием. — Это не всё, — сказал он негромко. — Я помню больше, чем ты думаешь. Он не уточнял, кому именно это было адресовано.