Судьба Гранитного воина: Неоновый кошмар

«Любая система имеет входы. Вопрос только в том, сколько ты готов заплатить за доступ.»

Утро он начал с поиска кофеина. Нашёл быстро. Кофе был дешёвый, жидкий и неприятный на вкус — из тех, что больше напоминают тёплую коричневую воду с намёком на бодрость. Он выпил его всё равно, не морщась. Не ради удовольствия. Ради эффекта. — Работай, — пробормотал он, делая ещё глоток. Рядом у ларька он купил какую-то выпечку. Сухую, сладковатую, крошащуюся. Важно было другое — нагрузить чёртову топку углём, как он это называл. Телу нужен был ресурс. Остальное — вторично. Энергетический баланс восстанавливается, — отметил он про себя. — Хоть в этом без сюрпризов. Там же, у ларька, он всё-таки вернулся к вчерашней мысли. Объяснил продавцу, жестами и простыми словами, что ему нужна зажигалка. Тот кивнул, достал из-под прилавка пластиковую, яркую, почти игрушечную и розовую. Вальдгард посмотрел на неё скептически, но купил. — Горит — и ладно, — сказал он сам себе, щёлкнув. Пламя появилось сразу. — Красоты не требуется. Он убрал зажигалку в карман и как раз в этот момент телефон завибрировал. Вальдгард взглянул на экран и хмыкнул. — Как дела? — голос Савира был бодрым, слишком бодрым для раннего утра. — Как самочувствие? Вальдгард сделал глоток кофе, прежде чем ответить. — Жив. Не в восторге. Значит, всё в норме. Савир усмехнулся. — Рад слышать. Я, кстати, не из праздного любопытства. Есть ещё один момент. — Удиви меня, — сухо сказал Вальдгард. — Нужно почистить хвосты, — продолжил Савир. — После вчерашнего. Ничего сложного. Просто аккуратно закрыть вопрос. Вальдгард жевал, слушая. — Есть склад, — сказал Савир. — Там хранился товар этого… энтузиаста. Адрес сейчас скину. Телефон коротко пискнул. — Промышленная зона, — продолжил Савир. — Брукфилд, Восточный док, улица Риверстоун, 17. Старый ангар, синий забор, ворота на цепи. Нужно проверить, что там пусто и без сюрпризов. — Я не портовый грузчик, — заметил Вальдгард с ленивым сарказмом. — И не надо, — сразу ответил Савир. — Твоя задача — убедиться, что помех нет. Людей. Камер. Любопытных. Позвонишь — и я пришлю ребят. Они всё сделают сами. Вальдгард посмотрел на улицу, на утренний город, который делал вид, что ничего не произошло. — То есть снова проверить, что мир не мешает тебе вести дела, — сказал он. — Можно и так сформулировать, — спокойно согласился Савир. — Ты же любишь простые формулировки. Пауза. — Когда? — спросил Вальдгард. — Сегодня. Лучше до обеда. Потом там станет люднее. Вальдгард кивнул, хотя Савир этого не видел. — Ладно, — сказал он. — Посмотрю. — Отлично, — ответил Савир. — И… несмотря на всё — хорошего тебе денечка. Связь оборвалась. Вальдгард убрал телефон, допил остатки кофе и поморщился. — Лжёшь, — пробормотал он. — Но стараешься. Задача примитивна, — отозвался его собственный холодный голос. Риск умеренный. — Да, — согласился он, направляясь прочь от ларька. — А это, как показывает практика, всегда настораживает. Он двинулся в сторону промышленной зоны, уже мысленно откладывая маршрут, выходы и укрытия. Утро только начиналось, и город снова предлагал ему работу. До промзоны он топал почти час. Город снова оказался на редкость упрямым: расстояния здесь тянулись дольше, чем выглядели, а тротуары будто специально выбирали моменты, чтобы подсовывать лужи. Где-то на середине пути он почувствовал знакомое, мерзкое ощущение. Сначала просто холод. Потом — влагу. — Да ебаный ты в рот… — пробормотал он, сделав ещё шаг. Правый сапог начал протекать. Не сразу, не катастрофически — подло, исподволь. Вода пробралась внутрь, холодная, цепкая, и осталась там. Вальдгард поморщился, но шаг не сбавил. Он знал это чувство слишком хорошо. Память сработала вспышкой. Крепость Хар-Дег. Дождь, сраный, тяжёлый, будто небо решило утопить всех сразу. Глина под ногами, мокрые камни, щиты скользят в руках. И те же самые ощущения — холод, сырость, сапоги, которые уже давно должны были быть выброшены, но заменить их было не на что. — Денег нет, — буркнул он вслух, как тогда. — Терпи. Опционам платили. Формально — достаточно. По факту — ровно столько, чтобы ты не умер и мог снова выйти в строй. Хорошие сапоги тогда стоили слишком дорого. Кожа, прошивка, нормальная подошва — всё это считалось роскошью, а не необходимостью. Так что он воевал в том, что было, и мокрые ноги считались мелкой платой за участие в истории. Он усмехнулся. — История, — сказал он тихо. — Всегда любит экономить на тех, кто её делает. Намного позже, уже будучи центурионом, он услышал одну мысль, которая почему-то застряла в голове надолго. Тогда они стояли лагерем, без боя, без спешки. Какой-то офицер — имени он так и не запомнил — рассуждал вслух, больше для себя, чем для слушателей. Башмачная теория. Бедный покупает сапоги за десять монет. Дешёвые. Подошва — почти картон. Через полгода — в утиль. Потом ещё раз. И ещё. Богатый покупает сапоги за семьдесят монет. Хорошая кожа. Крепкая прошивка. Носит десять лет. В итоге бедный тратит больше. Всегда. Просто потому, что у него никогда нет возможности заплатить сразу. Теория социально-экономической несправедливости, выведенная через обувь. Вальдгард тогда рассмеялся — грубо, коротко — а потом поймал себя на том, что мысль ему нравится. Не из-за остроумия. Из-за точности. Войны, службы, государства — всё работало по той же схеме. — Дешёвая жизнь, — пробормотал он сейчас, шагая по мокрому асфальту. — Дорогая смерть. Наблюдение корректно, — отозвался его холодный внутренний голос. Повторяющаяся модель. — Я знаю, — ответил он. — Потому и запомнил. Он опустил взгляд на сапоги. Эти были не его. Он их не покупал. Он их снял с тела — аккуратно, почти уважительно, как это делают люди, которым ещё долго идти. Тогда они казались нормальными. Сейчас — просто очередной временной мерой. — Вечно временные решения, — вздохнул он. Сапог чавкнул при следующем шаге, будто подтверждая мысль. Он шёл дальше, не ускоряясь и не замедляясь, размышляя просто потому, что любил это делать. Размышления держали ритм. Давали ощущение контроля. Промзона уже маячила впереди — низкие силуэты ангаров, редкие трубы, пустые улицы. Работа ждала. Скучная. Простая. Очередная проверка того, что бедные продолжают платить за дешёвые сапоги. Складов здесь было слишком много и все — как на подбор. Одни и те же коробки, одни и те же роллеты, одни и те же таблички с облупленной краской. Вальдгард шёл между ними, щурясь на номера, и с каждой минутой настроение становилось всё хуже. — Да чтоб вас всех коромыслом… — процедил он сквозь зубы, останавливаясь у очередного ангара. — Кто так строит вообще? Вероятность ошибки в навигации высокая, — сухо отметил он сам себе. — Да пошёл ты, — буркнул Вальдгард. — Тут даже карта сдалась бы. Он свернул за угол и почти налетел на рабочего — тот тащил тележку с ящиками, наушники в ушах, взгляд усталый и злой заранее. — Эй, — окликнул его Вальдгард. — Риверстоун, семнадцать. Где? Рабочий вытащил один наушник, смерил его взглядом — коренастого, хмурого, явно не из офиса — и пожал плечами. — Не знаю. Иди нахрен. — Слушай, — голос Вальдгарда стал плотнее. — Я тут уже кругами хожу. Мне нужен конкретный склад, а не абстрактный ответ. — Сказал же — не знаю, — огрызнулся тот. — И вообще, это не для посторонних. Вальдгард выдохнул через нос. — Да я вижу, блядь, как вы тут секреты государства храните, — сказал он тихо, но отчётливо. — Один ангар от другого не отличить, как яйца у хера. Рабочий выпрямился, напрягся. — Ты чё, нарываешься? — Я нарываюсь найти нужную дверь, — ответил Вальдгард. — А ты мне в этом нихера не помогаешь. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом рабочий махнул рукой куда-то в сторону. — Вот доебался же ты, блять. Там. Синие роллеты. — Спасибо, — сказал Вальдгард без благодарности. — Золотой ты человек. Он пошёл дальше, бурча проклятия в адрес складской логистики, промышленных зон и людей, которые считают нормальным нумеровать здания так, будто это квест для идиотов. Минут через двадцать блужданий он наконец увидел нужное. Синий забор. Цепь. Роллеты. — Ну наконец-то, — пробормотал он. Он дёрнул замок. Тот поддался легче, чем ожидалось. Слишком легко. Фактор риска повышен, — отметил он про себя. — А вот это уже нехорошо, — согласился Вальдгард. Он приподнял роллеты, те скрипнули, как будто жалуясь на жизнь, и шагнул внутрь. Типичный склад. Стеллажи. Поддоны. Ящики, часть вскрыта, часть ещё запечатана. Пыль. Запах металла, дерева, химии. Всё как положено. И всё-таки — не так. Он замер, не делая ни шага дальше, и медленно осмотрелся. Пыль была нарушена. Следы. Не старые — свежие. Ящики сдвинуты недавно. Неаккуратно, но и не в спешке. На полу — след от обуви, ещё не успевший расплыться. — Ну конечно, — тихо сказал он. — Кто-то тут был. Менее суток, — холодно подсказал он сам себе. Вероятно — после устранения цели. — Значит, не только Савир шевелится, — пробормотал Вальдгард. Он медленно прикрыл роллеты за собой, оставив щель для света, и положил руку так, как привык, когда понимал, что дальше всё может пойти не по плану. Это уже была не прогулка и не проверка «на помехи». Это была чужая игра на его поле. — Ладно, — сказал он негромко, — посмотрим, кто тут такой шустрый. И двинулся внутрь, внимательно, без спешки, позволяя складу самому рассказать, что именно здесь произошло — и кто решил, что может прийти сюда без приглашения. Нашёл он его не сразу, но достаточно быстро, чтобы понять — этот «шустрый» не прятался по-настоящему. За одним из рядов стеллажей, между поддонами, стоял мужчина в рабочей форме: куртка с логотипом, штаны, перчатки. Всё вроде бы на месте. Слишком на месте. — Эй, — сказал тот, заметив Вальдгарда. — Я… я складом ошибся. Уже ухожу. Голос был ровный, но не расслабленный. Слишком собранный для человека, который просто забрёл не туда. Вальдгард остановился, окинул его взглядом снизу вверх, без спешки. — Угу, — сказал он. — Ошибся складом. Он посмотрел на сапоги. Чистые. Не просто относительно — чистые до смешного. Ни пыли, ни следов, ни характерных потертостей. Такие носят либо первые полчаса, либо те, кто по складам не ходит. — Только вот какая херня, — продолжил Вальдгард спокойно. — Ты не рабочий. Мужчина нахмурился. — С чего ты взял? — С того, — Вальдгард кивнул на пол, — что тут грязь по щиколотку. А у тебя сапоги как с витрины. Он сделал шаг ближе. — Так что ты пиздишь. Лицо у того дёрнулось. Маска «усталого работяги» слетела быстро, как плохо приклеенная этикетка. — Слушай, — огрызнулся он, — ты вообще кто такой? — Я? — Вальдгард хмыкнул. — Тот, кто задаёт вопросы. Мужчина отступил на полшага, рука ушла к боку. Движение было слишком выверенным, слишком привычным. И через секунду в его ладони уже была электродубинка. Та коротко щёлкнула, подтверждая готовность. — Отойди, — сказал он. — Я не ищу проблем. Вальдгард посмотрел на дубинку, потом снова на сапоги, и криво усмехнулся. — Забавно, — сказал он. — Все вы так говорите. А потом зачем-то приходите туда, где проблемы лежат штабелями. Он не двинулся. Не отступил. Просто слегка сместил вес, так, как делал всегда, когда понимал: разговор закончился. Контакт неизбежен, — отметил он сам себе, холодно и без эмоций. — Ну что ж, — вздохнул Вальдгард. — Значит, ошибся не только складом. Воздух между ними стал плотным. Тихим. И склад, секунду назад просто пустой коробкой, вдруг превратился в замкнутое пространство, где каждому придётся доказать, кем он сюда пришёл. Вальдгард говорил спокойно. Не тихо — именно спокойно, без нажима, без интонаций. И это действовало на мужчину хуже любого крика. Тот нервничал. Это было видно по плечам, по тому, как он сжимал рукоять дубинки, по слишком частому дыханию. Он уже понял главное: перед ним не человек, которого можно напугать электрической игрушкой. И от этого становилось только хуже. — Отойди, — повторил мужчина, но голос уже дрогнул. — Я сказал, отойди. Вальдгард не сдвинулся ни на сантиметр. — Ты не туда попал, — сказал он ровно. — И сейчас у тебя есть шанс уйти так, будто тебя тут вообще не было. Он медленно, без резких движений, достал катану. Клинок вышел из ножен с сухим, знакомым звуком. Мужчина сглотнул. — Слушай, — продолжил Вальдгард всё тем же холодным тоном, — давай без цирка. Положи блядскую дубинку. Прямо сейчас. Он чуть наклонил голову. — Я развернусь, выйду, и сделаю вид, что тебя здесь не было. Никто не пострадает. Всё просто. Мужчина усмехнулся. Нервно, фальшиво. — Думаешь, я тебя боюсь? — Нет, — честно ответил Вальдгард. — Думаю, ты уже решил, что должен что-то доказать. Это стало последней каплей. Мужчина рванулся вперёд, с криком, с поднятой дубинкой, слишком резко, слишком предсказуемо. Всё, что произошло дальше, заняло меньше времени, чем этот крик. Пара точных движений. Без лишних жестов. Без суеты. Склад снова стал тихим. Вальдгард стоял, глядя вниз, тяжело выдыхая — не от усталости, а от раздражения. Он медленно убрал клинок, щёлкнул ножнами и провёл рукой по лицу. — Ну вот нахуя, а? — сказал он в пустоту. — Я же по-хорошему предложил. Он оглядел склад ещё раз, уже без спешки. Теперь здесь действительно никого не было. Ни шустрого. Ни вопросов. Только пыль, ящики и ощущение, что простые вещи почему-то всегда приходится решать самым тупым способом. — Люди, — сказал он с тихой злостью. — Всегда усложняют. Он достал телефон, глядя на экран. — Савир, — пробормотал он, набирая номер. — Можешь звать своих. Помех больше нет. И на этот раз он был в этом уверен. Примерно через полчаса тишину промзоны нарушил гул моторов. Сначала один, потом второй. Небольшие фургоны вырулили из-за угла, остановились у ангара без лишней суеты, будто здесь парковались каждый день. Ни мигалок, ни резких манёвров — просто рабочая логистика. Двери открылись, люди вышли быстро, но без спешки. Видно было: знают, зачем приехали, и не считают это чем-то особенным. Один из них сразу направился к Вальдгарду. Крепкий, коренастый, в утеплённом спортивном костюме, с лицом человека, который привык руководить не повышая голос. Он остановился на расстоянии вытянутой руки и протянул ладонь. — Марат, — сказал он. — Бригадир. Вальдгард пожал руку. Крепко, коротко. — Вальдгард. — Куришь? — Марат уже доставал пачку. — Да. Марат щёлкнул зажигалкой, поднёс огонь. Вальдгард прикурил, затянулся, выдохнул в сторону складских ворот. Сигарета была обычная, ничем не примечательная, но после утренней беготни и сырости зашла как надо. — Спасибо. — Не за что, — Марат тоже закурил и кивнул в сторону ангара. — Ну, рассказывай. Что тут у нас? Вальдгард пожал плечами. — Кто-то разнюхал про склад. Залез внутрь, изображал работника. Видимо, решил, что после вчерашнего можно что-то стащить по-тихому. — Один? — Один, — подтвердил Вальдгард. — Нервный. С электродубинкой. Марат прищурился, затянулся. — И? — И решил, что нападать — хорошая идея. Марат коротко хмыкнул. — Понятно. Живой? Вальдгард посмотрел на него без выражения. — Нет. — Ну… — Марат кивнул, без удивления и без осуждения. — Бывает. Он обернулся, махнул рукой своим. — Работаем. Быстро. Люди тут же разошлись: кто-то к воротам, кто-то внутрь, кто-то остался у машин. Всё было отработано, без лишних слов. Склад снова стал просто складом — местом, где что-то грузят и что-то увозят. Марат остался рядом с Вальдгардом, докуривая. — Савир сказал, ты аккуратный, — сказал он. — Немного… прямолинейный, но аккуратный. — Он любит красиво формулировать, — ответил Вальдгард. — Да, — усмехнулся Марат. — Есть за ним такое. Он бросил окурок, раздавил носком. — Дальше мы сами. Твоя часть — всё. Деньги тебе привезли Вальдгард кивнул. — Я в курсе. Марат посмотрел на его сапоги, заметил следы влаги, хмыкнул. — Промзона, — сказал он. — Мокро тут постоянно. — Есть такое, — согласился Вальдгард. Вальдгард отошёл в сторону, давая людям Савира закончить работу. Он затянулся ещё раз, глядя, как фургоны медленно наполняются ящиками, и поймал себя на простой мысли: всё снова вернулось в рутину. Грязную, неидеальную, но понятную. — Эй, — окликнул его Марат. Вальдгард обернулся. Марат подошёл быстро, без суеты, протянул плотный, непрозрачный пакет. — От Савира, — сказал он просто. — Просил передать. Пакет был тяжёлый. Не настолько, чтобы тянуть руку вниз, но вес ощущался сразу — правильный вес. Вальдгард взял его, кивнул. — Передай, что получил. — Передам, — ответил Марат. — Удачи. — И вам, — сказал Вальдгард и развернулся, не открывая пакет на месте. Он ушёл из промзоны пешком, постепенно оставляя за спиной ряды ангаров, заборы, гул моторов. Город снова менялся: становился менее угловатым, менее пустым. Люди появлялись чаще, машины — плотнее. Обычное дневное движение. Только выйдя за пределы промзоны, он остановился в тени здания, огляделся и заглянул в пакет. Деньги. Аккуратно сложенные пачки. Купюры по пятьдесят. Новые, почти хрустящие. Он достал одну, проверил на ощупь, потом быстро пересчитал — без спешки, но точно. — Так… — пробормотал он. Получалось ровно на пять тысяч больше, чем было у него утром. Существенно больше. Не богатство, но уже не выживание. Уровень, на котором можно выбирать, а не соглашаться. Финансовое положение улучшилось, — отметил он про себя сухо. — Не спорю, — тихо ответил он. — Приятно. Он убрал деньги обратно, аккуратно закрыл пакет и засунул его под пальто, ближе к телу. Сапог всё ещё был мокрым, город всё ещё оставался сырым и чужим, но теперь это раздражало меньше. — Значит, — сказал он сам себе, снова двигаясь с места, — можно позволить себе хорошие сапоги. Мысль была простой. Почти смешной. Но она грела сильнее, чем деньги. Он шёл дальше, растворяясь в дневном городе, уже не просто как человек с заданием, а как тот, у кого появился зазор между «надо» и «хочу». И этот зазор, как он знал по опыту, иногда решает больше, чем клинок или броня. Магазины он искал без энтузиазма. Просто шёл вдоль улицы, смотрел на вывески, пока взгляд не зацепился за ту, что выглядела достаточно честно: поношенная одежда, дёшево, без претензий. Этого было достаточно. Внутри было тесно и душно. Вешалки стояли слишком близко, одежда висела плотными слоями, как будто магазин пытался спрятать сам себя под собственным ассортиментом. За прилавком уставшая женщина болтала с подругой — обе опирались на стойку, говорили громко, с выражением людей, которым давно всё надоело. На Вальдгарда они почти не посмотрели. — Отлично, — пробормотал он. — Люблю, когда меня игнорируют. Он снял пальто и повесил его на ближайший крючок, словно оно уже перестало быть его. Потом начал копаться. Методично, без спешки. Ткань за тканью, размер за размером. Ему было всё равно, как это выглядит. Важно было, чтобы грело, не промокало и не мешало двигаться. Сапоги он нашёл почти сразу. Странные. По сути — рабочие ботинки, грубые, без изящества. Не сапоги в привычном смысле, но и не тряпьё. Подошва толстая, кожа жёсткая. Он сжал её пальцами, проверил швы. — Сойдёт, — сказал он. Дальше — штаны. Плотные, тёмные, с карманами там, где они действительно нужны. Потом водолазка — простая, без надписей. Жилетка — тёплая, потёртая, но целая. Пальто он выбирал дольше. В итоге взял самое непримечательное: серое, тяжёлое, без формы. Такое, в котором человек исчезает в толпе. Он сложил всё в охапку и подошёл к прилавку. Продавщица всё ещё болтала, теперь уже смеялась. — Кхм, — сказал Вальдгард. Ноль реакции. — Эй, — добавил он громче. — Я тут вообще-то платить собираюсь. Женщина наконец посмотрела на него, явно раздражённая тем, что её отвлекают. — Подожди, — сказала она, не извиняясь. — Я жду уже минут десять, — ответил он. — И если честно, не за разговорами сюда пришёл. — Не ори, — огрызнулась она. — Вижу я тебя. — Не видишь — буркнул он. Подруга фыркнула. Продавщица всё же встала, пробила вещи, назвала сумму. Вальдгард молча выложил деньги. Без торга. Без комментариев. — Пакет нужен? — спросила она. — Нет, — сказал он. — Это тоже. Он кивнул на старую одежду. — Выкинуть? — Делай что хочешь, — пожала плечами она. Он переоделся прямо там, не стесняясь. Старое пальто, штаны, сапоги — всё это осталось на стойке, как сброшенная кожа. Новая одежда села тяжело, плотно, но правильно. Особенно сапоги. Ноги сразу перестали чувствовать холод. — Вот так, — сказал он себе тихо. Он вышел из магазина, не оглядываясь. Пакета не было. Старых вещей — тоже. Город встретил его всё тем же влажным воздухом, но теперь он ощущался иначе. Выйдя из магазина, он снова закурил. Зажигалка щёлкнула, пламя появилось сразу — мелочь, но приятно. Он затянулся и выдохнул медленно, наблюдая, как дым расползается в влажном воздухе. — Пагубная привычка, — пробормотал он без особого упрёка. Впрочем, курил он всегда. Сколько себя помнил. И мысль, как это часто бывало, тут же споткнулась. — А помню я… сколько? Вопрос не был новым, но каждый раз оставался без ответа. Не потому, что память пустая — наоборот, она была перегружена. Слишком много лет, слишком много разных жизней, ролей, имён. Они не складывались в одно непрерывное «время». Скорее в набор пластов, между которыми терялась нумерация. Он остановился у витрины. Отражение смотрело на него спокойно. Лицо казалось старше человеческого — представители его расы вообще выглядели так, будто прожили больше, чем говорят черты. Но в то же время оно не выглядело древним. Скорее… устоявшимся. Если судить по человеческим меркам — лет сорок- пятьдесят. Плюс-минус — Забавно, — сказал он себе. — Выгляжу так, будто всё ещё в середине пути. Он провёл взглядом по отражению: плотное телосложение, спокойная посадка головы, движения без суеты. Сборная солянка из швов, механизмов и привычек, которые давно стали второй кожей. Ничего лишнего. Ничего молодого. Внешний облик стабилен, — отметил он про себя. Соответствует среднему возрастному профилю. — А сколько за этим стоит — ты сам не знаешь, — ответил он и усмехнулся. Он затянулся ещё раз и отбросил окурок, раздавив его каблуком новых ботинок. Мысли о возрасте растворились так же быстро, как дым. Он давно понял: считать годы не имеет смысла, когда не знаешь, с какого именно момента начинать. Город жил своим днём. Он — своим настоящим. И этого было достаточно, чтобы идти дальше, не оборачиваясь на цифры, которые всё равно ничего не объясняют. Он шёл дальше и постепенно начал замечать перемены. Здания стали чище — не новыми, а ухоженными. Камень и кирпич без свежей краски, но без трещин и заплаток. Улицы — ровнее, тротуары — шире, мусора заметно меньше. Район дышал иначе: спокойнее, строже, будто помнил, кем был раньше, и не стыдился этого. — Любопытно, — пробормотал он. — Тут хотя бы стараются. Впереди раздался шум. Не хаотичный, а ритмичный — скандирование. Он вышел на широкую улицу и увидел шествие. Люди шли плотной колонной, не толпой. Флаги поднимались над головами, ткань хлопала на ветру. Рисунок флага он не знал, но отметил — один и тот же, повторяющийся снова и снова. — Значит, не торговцы, — сказал он сам себе. — И не беглецы. Он остановился у края тротуара и стал смотреть. Шествие сопровождала полиция. Не в боевом порядке, а скорее как рамка — по бокам, впереди, сзади. Спокойно, без спешки, но внимательно. Это он понял сразу. Так сопровождают то, что может пойти не так, но пока идёт как задумано. Люди кричали лозунги. Не все сразу, но достаточно громко, чтобы слова доходили. — …уважение к стране… — …хватит подменять историю… — …вернуть традиции… Он слушал, не вмешиваясь. Слова были знакомы по смыслу, даже если формы отличались. Он слышал такие речи в других местах, в другие века, под другими знаменами. — Страна, — тихо повторил он. Из обрывков разговоров и выкриков он постепенно понял название. Америка. Слово легло в голове без сопротивления. Короткое, звучное. Почему иногда добавляют ещё что-то — аббревиатуру, сокращение — он пока не знал, но это его не волновало. Названия всегда обрастали деталями позже. Он посмотрел на флаги ещё раз. Теперь уже осознанно. Соединённые Штаты Америки, — отметил он про себя, как факт, а не как принадлежность. В колонне шёл человек, которого он сразу выделил. Не из-за одежды — та была простой, тёмной, — а из-за манеры держаться. Прямая спина, уверенный шаг, лицо человека, привыкшего говорить от имени чего-то большего, чем он сам. Священник. По крайней мере, так Вальдгард его определил. Он держал в руках рупор — устройство было знакомым, хоть и выглядело иначе, чем те, к которым он привык. Электронное, лёгкое, но суть та же самая: усилить голос, сделать его общим. Священник говорил о долге, о памяти, о том, что нельзя забывать корни. О стране как о чем-то почти священном. Люди отвечали криками одобрения. — Патриоты, значит, — пробормотал Вальдгард. Он не чувствовал ни раздражения, ни симпатии. Только наблюдательский интерес. Такие марши он видел раньше — под другими небесами, с другими символами. Менялись слова, одежда, технологии. Смысл оставался узнаваемым. Полиция шла рядом. Город позволял этому происходить. Он ещё немного постоял, запоминая ритм, лица, интонации. Потом шагнул дальше, обходя шествие по дуге. Его путь не лежал внутрь колонны. Он был сторонним — как всегда. Позже он узнает, что этот город называется Портленд. Что это старая часть города, почти историческая. Что у этого места длинная память и собственные споры о том, какой она должна быть. Но сейчас он просто шёл дальше, оставляя за спиной крики, флаги и усиленный голос священника — как оставляют позади любой чужой спор, который не просил твоего участия. Савир сидел в вип-зоне клуба, утонув в мягком полумраке и густом басе, который сюда доходил уже приглушённым, выхолощенным. Место было устроено грамотно: шум — как фон, люди — как декорации. Ничего не мешало думать. Проход держал охранник — широкий, спокойный, скучающий. Он болтал с какой-то девкой, та смеялась слишком громко, слишком старательно. Савир это отметил краем глаза и тут же вычеркнул из внимания. Его занимали другие вещи. Виски был хорошим. Не первым за вечер, но и не тем, после которого теряют резкость. Он пил медленно, почти рассеянно, перелистывая отчёты на планшете. Склад — закрыт. Груз — доставлен. Потерь — минимум. Один нежелательный элемент присутствовал, но был устранён. Он задержал взгляд на строчке дольше, чем следовало. — Отлично, — сказал Савир негромко. Не с удовлетворением. Скорее с признанием факта. Новый протеже справился. Быстро. Жёстко. Без лишних вопросов. Не идеально — но эффективно. Савир ценил именно это. И всё же что-то не давало ему покоя. Он отложил планшет, сделал глоток и уставился в стекло, за которым клуб жил своей жизнью. Свет, тела, движения. Всё привычно. Всё под контролем. Кроме одной фразы. «В моём мире». Она всплыла сама, без усилия, как заноза, к которой язык возвращается снова и снова. Савир нахмурился. Он прокручивал тот разговор не первый раз. Интонацию. Паузы. Контекст. Это не было сказано ради эффекта. Не было брошено с вызовом. И не звучало как фигура речи. Скорее — как оговорка. Та самая, которая говорит больше, чем длинная речь. — Когда ты это сказал… — пробормотал Савир сам себе. — Зачем? Он злился. Не бурно, не показательно. Его злила не ситуация — его злило незнание. Он терпел многое: убытки, чужую тупость, временные провалы. Но хуже всего он переносил моменты, когда чувствовал — от него что-то ускользает. А тут именно так и было. Савир любил понимать, кто перед ним. Откуда человек. Чем он живёт. Какие у него пределы. И этот Вальдгард… он работал. Он слушал. Он принимал правила. Но при этом оставался будто слегка смещённым относительно реальности. Не чужим. А как будто из другого слоя. — В твоём мире, блять — повторил Савир тихо и усмехнулся без веселья. — А в моём, значит, ты кто? Он допил виски, поставил стакан и снова взял планшет. Работа шла. Деньги двигались. Люди выполняли задачи. Всё было на своих местах. Кроме одного вопроса. И Савир знал себя достаточно хорошо, чтобы понимать: он не отстанет. Не сегодня — так позже. Не напрямую — так через детали, наблюдения, проверки.Он хотел знать. А значит — узнает. Рано или поздно. Савир отложил планшет и без колебаний набрал номер. Гудок был один. — Ну? — спросил он сразу, без приветствий. — Что ты нары́л по моему новому «сотруднику»? На том конце повисла короткая пауза. Слишком короткая, чтобы быть уверенной. — Почти ничего, — ответил помощник поспешно. — Я копал по базам, по старым делам, по пересечениям… Пусто. Как будто его не было. Савир медленно выдохнул через нос. — Ты издеваешься? — голос оставался тихим, но в нём уже слышалась сталь. — Я плачу тебе не за «как будто». — Я знаю, — зачастил помощник. — Я понимаю, просто… он реально чист. Ни штрафов, ни архивов, ни старых регистраций. Даже мусорных следов нет. — Значит, ты плохо ищешь, — резко сказал Савир. — Или врёшь. И оба варианта мне не нравятся. Он встал, сделал несколько шагов по вип-зоне, не обращая внимания на охранника и шум за стеклом. — Слушай сюда, — продолжил он, уже с явной злостью. — Либо ты начинаешь приносить информацию, либо я начинаю приносить проблемы. И тебе они не понравятся. Совсем. — Подожди, — выпалил помощник. — Есть… нитки. Но это, честно, выглядит как сова, натянутая на глобус. Савир остановился. — Говори. — Был инцидент в NeuroDyne, — сказал помощник. — Несколько месяцев назад. Внутренний кризис. Киберпсих. Закрыли быстро, отчёты подчистили. Но… описание одного из участников странно совпадает. Манера, физика, скорость реакции. И ещё — тот тип потом пропал. Просто исчез. Савир прищурился. — И? — И сейчас у тебя появляется «коллега», который ведёт себя так, будто ему плевать на местные правила. Который режет хвосты без вопросов. И который говорит «в моём мире», как будто это не фигура речи. Пауза. — Я понимаю, как это звучит. Это похоже на конспирологию. — Меня не волнует, как это звучит, — отрезал Савир. — Меня волнует, правда ли это может быть связано. Он вернулся к столу, сел, взял стакан, но не пил. — Узнай, — сказал он. — Что они там делали. На кого он работал. И главное — зачем он устроил тот теракт. — Савир, если это действительно NeuroDyne, там всё за семью печатями… — Тогда ломай печати, — спокойно ответил Савир. — Или ищи того, кто уже их ломал. Мне нужны факты. Не домыслы. Не «похоже». Он сделал паузу и добавил уже тише: — Я не люблю людей, которые появляются из ниоткуда. Особенно если они слишком хорошо работают. — Я понял, — быстро сказал помощник. — Я займусь. Глубже. — Займись, — Савир сбросил вызов. Он сидел ещё несколько секунд, глядя в пустоту. Клуб гудел, люди смеялись, охранник продолжал болтать у прохода. Мир выглядел нормальным. А Савиру это не нравилось. — «В моём мире», — повторил он тихо. Больше всего его злило не подозрение. И даже не возможная ложь. Его злило то, что рядом с ним появился человек, про которого он хотел знать — и пока не знал. А такие вещи Савир не оставлял без ответа. Телефон завибрировал, когда Вальдгард шёл вдоль набережной, уже дальше от шумных улиц. Он взглянул на экран и хмыкнул. — Да, — сказал он, принимая вызов. — Понравился подгон? — голос Савира был лёгким, почти дружелюбным. — Конверт, я имею в виду. Вальдгард остановился, облокотился на перила, посмотрел на мутную воду внизу. — Деньги как деньги, — ответил он. — Работают. Значит, нормальные. Савир усмехнулся. — Лаконично. Мне нравится. Пауза. — Я, кстати, немного покопался по тебе. Вальдгард чуть прищурился, но голос остался ровным. — И? — Немного, — повторил Савир. — Не всё, не сразу. Но кое-какие ниточки есть. Ложь прозвучала гладко. Слишком гладко. Вальдгард это отметил, но не стал ловить его за язык. — Обычно, — сказал он спокойно, — когда ты что-то копаешь, это значит, что ты чего-то хочешь. Савир коротко рассмеялся. — Вот за это я тебя и уважаю. Да, хочу. Услуга в обмен на услугу. Ничего срочного. И без сюрпризов… пока. — Конкретнее, — сказал Вальдгард. — Через день, — ответил Савир. — Мои люди соберут информацию, сведут, проверят. Тогда и поговорим предметно. Сейчас — рано. Не люблю кормить партнёров сырыми слухами. Вальдгард помолчал. Ветер тянул от воды, прохладный, ровный. — Значит, ты звонишь, — сказал он, — чтобы сказать, что поговорим позже. — И чтобы ты знал, — добавил Савир, — я не забываю хорошую работу. И не делаю резких движений без причины. — Я тоже, — ответил Вальдгард. — Только предупреждаю: если услуга окажется глупой — я откажусь. — Честно, — признал Савир. — Тогда договоримся так: я принесу информацию. Ты послушаешь. А дальше — по обстоятельствам. — Договорились. Секунда тишины. — Отдыхай, — сказал Савир. — И привыкай. В этом городе полезно иметь запас. Связь оборвалась. Вальдгард убрал телефон и постоял ещё немного, глядя на воду. Деньги были при нём. Работа — тоже. А вот информация… она всегда имела цену. Вопрос был лишь в том, кто именно её заплатит. Он присел на лавку, подальше от прохода, так, чтобы люди шли мимо и не задерживали взгляд. Сел тяжело, основательно, как садятся те, кто не собирается вскакивать каждую секунду. Потом расстегнул пальто и вытащил меч. Положил его на колени, как вещь, а не как символ. Клинок был дрянной. Он понял это сразу, как только провёл большим пальцем вдоль обуха. Лёгкий, слишком лёгкий. Баланс смещён — не фатально, но раздражающе, будто оружие всё время пытается жить своей жизнью. Рукоять — дешёвая, обмотка уже начинала люфтить. Металл… металл был честно посредственным. — Говно, — сказал он негромко. Функциональность ограничена, — отозвалась холодная мысль. Ресурс низкий. — Да без тебя вижу, — буркнул Вальдгард. Он наклонил клинок, поймал отражение света. Цвет был особенно отвратительным — слишком тёмный, с каким-то ненатуральным отливом. Так красят оружие не ради практики, а ради понтов. Чтобы «выглядело опасно», а не было таким. — Кто вообще это придумал… — проворчал он. — Клинок не должен кричать. Память без приглашения подсунула картинку: тело, остывающее на грязном полу, и этот меч — тогда ещё чужой — валяющийся рядом. Он не выбирал его. Просто взял. Потому что под рукой. Потому что работал. Потому что лучше, чем ничего. — Временное решение, — сказал он тогда. — Вечно временное, — сказал он сейчас. Он проверил кромку. Острая. Слишком острая для такого качества стали — значит, быстро сядет. Или треснет. Или поведёт при первом серьёзном ударе. Всё это он знал заранее, и именно это бесило. — Ты меня подводишь, — сказал он клинку почти с укором. — А я не люблю, когда меня подводят. Замена рекомендована, — сухо отметил он про себя. При наличии ресурсов. — Ресурсы есть, — кивнул Вальдгард. — Осталось найти того, кто понимает, что делает. Он убрал меч обратно в ножны, застегнул пальто и снова посмотрел на улицу. Люди шли, разговаривали, жили. Никто не знал, что у сидящего на лавке коренастого мужика на коленях только что лежало оружие, которое уже не раз решало чужие судьбы. — Надо будет найти нормальный клинок, — сказал он себе. — Не этот цирк. Он зашёл в небольшую лавку на углу — из тех, где всё вперемешку: сигареты, сладости, батарейки, какие-то амулеты у кассы. За прилавком стоял мужик средних лет, смуглый, с усами, в потёртой куртке. Мексиканец он или нет — Вальдгард не знал. Да и не важно. Говорил он с вкраплениями чужого языка, быстрыми, уличными, половину слов Вальдгард улавливал только по интонации. — Сигареты, — сказал он, кивнув на витрину. — Sí, sí… эти? — продавец ткнул пальцем. — Хорошие, hermano, не дерьмо. — Эти, — подтвердил Вальдгард. Деньги легли на прилавок, пачка перекочевала к нему. Он уже собирался уйти, но задержался на полшага. Подумал секунду. Потом решил, что спрашивать у таких людей — логично. Торговцы всегда знают больше, чем говорят. — Слушай, — сказал он спокойно. — Мне нужен кузнец. Или кто-то, кто продаёт нормальный клинок. Для работы. И вообще… разное. Продавец не ответил сразу. Он медленно оглядел Вальдгарда с головы до ног: коренастый, спокойный, глаза без суеты, руки — не офисные. Потом хмыкнул. — Tú no eres policía, — сказал он уверенно. — Копы так странно не выглядят. Он наклонился ближе. — Значит, свой. Вальдгард никак это не прокомментировал. Просто достал деньги. Две купюры по пятьдесят легли на прилавок аккуратно, без демонстрации. Продавец посмотрел на них, потом снова на Вальдгарда и усмехнулся уже теплее. — Bueno, — сказал он. — Может, знаю кое-кого. И кое-где. Но это не aquí. Он убрал деньги под прилавок, понизил голос. — Тебе нужен промышленный район. Калвер-Ярдс, улица Сан-Мартин, ближе к старым цехам. Он махнул рукой, будто рисуя карту в воздухе. — Там район своих. Mi gente. Там можно купить многое. Инструменты. Железо. Вещи, которые не задают вопросов. — Кузнец? — уточнил Вальдгард. — Может и не с вывеской «кузнец», — хмыкнул продавец. — Но руки у него правильные. И голова тоже. Пауза. — Скажешь, что от Рауля. Этого хватит, чтобы тебя хотя бы выслушали. Вальдгард кивнул. — Благодарю. — No hay problema, amigo, — ответил тот. — И… аккуратнее там. Район нормальный, но чужих не любят, если те ведут себя глупо. — Я стараюсь не вести себя глупо, — сказал Вальдгард и убрал сигареты в карман. Он вышел на улицу, щёлкнул зажигалкой, закурил и посмотрел в сторону, где по словам продавца начинались старые цеха. Мысль о нормальном клинке неожиданно грела. — Ну вот, — пробормотал он. — Значит, найдём того, кто умеет делать вещи, а не понты. Адрес был далеко. Он понял это почти сразу, но всё равно пошёл пешком. Не из упрямства — просто потому, что идти ему было полезно. Дорога выравнивала мысли, шаг задавал ритм, а ритм не давал голове расползаться. Он шёл и думал. Мир оказался до смешного простым. Не примитивным — именно простым. Люди в нём были людьми. Везде. Всегда. Менялись слова, флаги, формы одежды, но не суть. Страх, жадность, желание контролировать, желание принадлежать. — Слои, — пробормотал он. — Всегда одни и те же слои. Сложности никогда не лежали в основе. Они нарастали поверх — как грязь, как краска, как законы и ритуалы, придуманные для того, чтобы оправдать уже сделанный выбор. Суть же оставалась обнажённой: кто-то берёт, кто-то отдаёт, кто-то умирает между. Он знал это не по книгам. И он знал ещё одну простую вещь: делая то, на что большинство не решается, можно добиться многого. Слишком многого, иногда. Люди боялись — не столько последствий, сколько самого шага. А шаг, если его сделать, часто оказывался куда менее страшным, чем ожидалось. — Аморально, — сказал он себе. — Конечно. Он никогда с этим не спорил. Просто не считал себя моралистом. Мораль — роскошь тех, у кого есть выбор. У него чаще был путь, а не развилка. Он выживал. Выживание не требовало оправданий. Оно требовало решений. Быстрых, иногда грязных, иногда необратимых. Но всегда — конкретных. И если этот мир работал по тем же правилам, что и другие, значит, в нём можно было жить. Или хотя бы существовать. Шаг за шагом. Мысли постепенно сместились туда, куда он старался их не пускать. К вопросу, который не имел формы. Что произошло? Он оказался здесь — и это был факт. Но путь назад… был ли он вообще? Был ли «дом» чем-то реальным или просто аккуратно собранным воспоминанием? Местом, которое он придумал, потому что иначе невозможно было объяснить пустоту? — А если я всё выдумал? — спросил он тихо. Если не было ни долины, ни рыжих волос, ни имени, которое ускользало. Если это просто набор образов, которыми мозг пытается придать смысл слишком долгому существованию. Мысль не пугала. Она раздражала. Потому что если дома не было — искать нечего. А если был, но пути к нему нет — тогда поиск становится формой жизни, а не задачей. Он остановился, посмотрел вперёд. Промышленный район уже угадывался по силуэтам: трубы, провода, тени, запахи металла. — Ладно, — сказал он сам себе. — Разберёмся. К четырём часам дня свет начал заметно меняться. Не резко, не театрально — просто как будто кто-то убрал яркость. Здесь темнело рано, и сумерки опускались быстрее, чем он ожидал. Небо серело, тени вытягивались, улицы теряли чёткость. Район менялся постепенно, но безошибочно. Стены больше не были просто грязными или пустыми. На них появлялись рисунки. Сначала отдельные символы, потом целые сцены. Лики, сложенные из резких линий. Сердца, пронзённые шипами. Розы — красные, чёрные, иногда белые. Надписи шли тяжёлыми шрифтами, будто вырезанными ножом, с завитками и крестами. Где-то слова были понятны, где-то — нет, но смысл читался и без перевода. — Ага, — пробормотал Вальдгард. — Вот о чём говорил Рауль. Здесь была вера. Не церковная, не парадная. Уличная. Смешанная с гневом, памятью, утратой и упрямством. Он видел подобное раньше — в местах, где люди держатся за символы, потому что больше держаться не за что. Окна стали ниже, здания — плотнее друг к другу. Запахи изменились: меньше выхлопа, больше еды, специй, старого масла. Где-то играла музыка — тихо, издалека, будто не для всех. Люди на улицах смотрели внимательнее. Не враждебно, но оценивающе. Вальдгард это чувствовал кожей. Он шёл спокойно, не торопясь, не разглядывая граффити слишком откровенно. Просто человек, который знает, куда идёт. Или, по крайней мере, выглядит так. Территория с выраженной идентичностью, — отметил он про себя. Повышенная настороженность к чужим. — Я в курсе, — ответил он мысленно. — Поэтому и не дёргаюсь. Одна из фресок задержала взгляд. Женская фигура с опущенными глазами, розы у ног, вокруг — надпись, смысл которой он уловил больше по настроению, чем по словам. Что-то про память. Про долг. Про тех, кто ушёл. Вальдгард постоял секунду, потом пошёл дальше. Сумерки сгущались. Фонари загорались не везде. Где-то свет был тёплым, где-то его не было вовсе. Район жил по своим правилам и не спешил объяснять их первому встречному. Он прошёл ещё квартал — и пространство вдруг раскрылось. Между старыми цехами, складами и ржавыми навесами раскинулся рынок. Не ярмарка и не базар в привычном смысле, а что-то промежуточное: столы из поддонов, фургоны с распахнутыми бортами, навесы из брезента. Здесь продавали всё — металл, инструменты, еду, какие-то детали, ящики без маркировки. Воздух был густой от запахов масла, жареного мяса и пыли. И здесь он сразу привлёк внимание. Не крики, не жесты — просто взгляды. Короткие, цепкие. Он сделал ещё пару шагов, и двое отделились от толпы. Большие. Очень. Таких не называют «качками» — скорее откормыши: массивные плечи, короткие шеи, руки как будто всегда готовы что-то поднять или кого-то уронить. Они подошли аккуратно, но плотно, перекрывая траекторию. — ¿Qué haces aquí? — бросил один, резко, с угрозой в голосе. — ¿Quién te mandó? — добавил второй, шагнув ближе. Вальдгард понял ровно ничего из слов, но смысл уловил сразу. Тон универсальный. Он не стал напрягаться и не стал изображать глухого. Просто поднял ладонь — жест «спокойно». — Не понимаю, — сказал он медленно. — Я… купить. Comprar. Он чуть поморщился, подбирая слова. — Кое-что… для работы. Громилы переглянулись. Один усмехнулся криво. — ¿Trabajo? — с сомнением протянул он. — Aquí no vienes a trabajar. Вальдгард вздохнул и решил зайти с того, что ему дали. — Рауль, — сказал он отчётливо. — Рауль. Торговец. Он сделал жест, будто передаёт что-то из рук в руки. Реакция была мгновенной. Не страх — скорее узнавание. Один из громил кивнул, второй расслабил плечи. — Ah… Raúl, — сказал первый уже другим тоном. — ¿Por qué no dijiste antes? Он что-то добавил напарнику, уже без угрозы, скорее с насмешкой. Тот фыркнул. — Está bien, — сказал он Вальдгарду и махнул рукой вглубь рынка. — Compra. Pero no hagas pendejadas. Вальдгард понял только по интонации, но кивнул. — Не буду, — сказал он. — Gracias. Громилы расступились, пропуская его. Один напоследок бросил: — Busca al viejo del hierro. Dile que vienes por Raúl. — Понял, — ответил Вальдгард, даже если понял не всё. Он шагнул внутрь рынка, чувствуя, как напряжение спадает. Здесь были свои правила. Простые. Назови имя — и ты уже не совсем чужой. — Ну вот, — пробормотал он себе под нос. — Язык меняется, логика — нет. Он пошёл дальше между рядами, внимательно глядя по сторонам. Где-то здесь был человек, который понимал железо. А значит — понимал и остальное. Здесь было шумно. По-настоящему шумно, так, что звук не имел центра — он был везде сразу. Торговля шла бойко: кто-то торговался, кто-то орал, кто-то смеялся, кто-то уже ругался так, будто это тоже часть сделки. Пахло едой, горячим жиром, специями, потом, металлом и ещё чем-то трудноуловимым, всегда присутствующим на рынках — смесью жизни и беспорядка. Где-то двое сцепились из-за цены, их уже растаскивали. В другом конце кто-то пил прямо из бутылки, подпевая музыке, которая грохотала из каких-то коробочек — маленьких, но чертовски громких. Бас бил в грудь, как плохой удар. Вальдгард шёл медленно, не торопясь, позволяя рынку «обнюхать» себя. Здесь не любили суету. Здесь уважали тех, кто не дёргается. И он наконец увидел нужное. Ряды, где висело оружие. Много оружия. Разного. Ножи, мачете, дубины, какие-то странные гибриды, дешёвые реплики, откровенно опасные самоделки. Где-то клинки висели на крюках, где-то лежали на столах, где-то были воткнуты в деревянные стойки. Всё вперемешку, без системы, но с логикой — логикой спроса. Он остановился, разглядывая. Не хватая. Не тыкая пальцем. Просто смотрел. — Эй, amigo! — раздалось сбоку. — Ищешь что-то конкретное? Он повернул голову. Торговец был жилистый, подвижный, с быстрыми глазами и улыбкой человека, который любит говорить. Говорил он на нормальном языке, хоть и с заметным акцентом. — Хорошее железо, — продолжал тот, уже входя в ритм. — Для дома, для защиты, для работы. Всё есть. Скажи — что надо? — Меч, — ответил Вальдгард без лишних слов. Глаза торговца вспыхнули. — О-о, — протянул он с искренним удовольствием. — Меч — это хорошо. Это красиво. Это серьёзно. Он обернулся, сделал широкий жест рукой. — Сюда смотри. Перед Вальдгардом открылись полки. Мечи висели рядами: длинные, короткие, прямые, изогнутые. Некоторые выглядели почти прилично, другие — как реквизит для плохого кино. Блестящие, матовые, чёрные, с узорами, с нелепыми гардами, с рукоятями, обмотанными чем попало. — Вот, — торговец уже говорил быстро. — Катаны, европейские, фэнтези — как любят. Острые, не декоративные. Можно рубить. Можно пугать. Можно и то и другое. Вальдгард молчал. Он подошёл ближе, внимательно осматривая. Не глазами — телом. Как висят. Как лежат. Где баланс. Где обман. — Для чего? — спросил торговец, чуть сбавив темп. — Коллекция? Работа? — Работа, — ответил Вальдгард. Торговец посмотрел на него внимательнее. Без улыбки, впервые. — Тогда это, — сказал он и потянулся к отдельному ряду. — Не для витрины. Вальдгард чуть кивнул. Разговор начинал идти в правильную сторону. Торговец снял один из клинков и протянул его Вальдгарду с заметной гордостью. — Вот, — сказал он. — Фальшион. Хорошая форма. Рубит мощно. Баланс для силы. Вальдгард взял клинок. Не спеша. Не как покупатель — как человек, который привык, что оружие либо сразу «говорит», либо нет. Он сделал пару коротких движений, не размахиваясь. Просто дал клинку пройти по воздуху. Потом ещё одно — сменил хват, проверил, как клинок возвращается в линию. Помолчал. — Дерьмо, — сказал он спокойно. Продавец моргнул. — Что? — Откровенное дерьмо, — повторил Вальдгард, без злобы, без нажима. Просто констатация. Лицо торговца мгновенно изменилось. Улыбка слетела, плечи напряглись. — Эй, amigo, — возмутился он. — Ты аккуратнее со словами. Это хорошее оружие. Люди берут. Довольны. — Люди берут многое, — ответил Вальдгард. — Это не делает вещь хорошей. Он перевернул клинок, показал большим пальцем на основание. — Баланс мёртвый. Точка слишком далеко вперёд. Рука устанет раньше, чем цель упадёт. Он слегка постучал ногтем по плоскости. — Сталь мягкая. Закалка неравномерная. Через месяц активной работы кромка поплывёт. Торговец скривился. — Ты слишком придираешься. Это фальшион. Он для рубки, не для танцев. — Я знаю, для чего фальшион, — ответил Вальдгард. — И именно поэтому говорю, что этот — плохой. Продавец начал хорохориться, жесты стали резче. — Ну-ка объясни, maestro, — сказал он с вызовом. — Что именно не так? Ты, я смотрю, эксперт. Вальдгард посмотрел на него спокойно. Даже с лёгким сочувствием. — Хорошо, — сказал он. — Смотри. Он взял клинок снова, чуть изменил хват и остановил его в воздухе. — Форма. Ты пытался скопировать старые образцы, но не понял зачем они такие. Угол спуска неправильный. Вес распределён ради внешнего вида, а не ради работы. Он кивнул на гарду. — Гарда декоративная. При ударе она не защищает кисть. Потом на рукоять. — Обмотка дешёвая. Намокнет — провернётся. Он протянул клинок обратно. — Это не оружие для человека, который собирается им пользоваться. Это оружие для человека, который хочет выглядеть так, будто пользуется. Торговец молчал пару секунд. Потом фыркнул. — Ты слишком много знаешь для покупателя. — А ты слишком много продаёшь для кузнеца, — ответил Вальдгард без насмешки. Он развёл руками. — Мне нужен не красивый клинок. Мне нужен настоящий. Такой, который не подведёт, когда станет грязно. Торговец внимательно посмотрел на него. Уже без обиды. С интересом. — Значит, — сказал он медленно, — тебе не сюда. Не на витрину. Он оглянулся по сторонам, наклонился ближе. — Может… я знаю, кому тебя стоит показать. Но это уже не рынок. Вальдгард кивнул. — Я так и думал. Разговор, наконец, перестал быть торговлей и начал становиться тем, чем должен был быть с самого начала. Торговец ещё раз оглянулся по сторонам. Не демонстративно — быстро, привычно, как это делают люди, которые давно работают там, где лишние уши стоят дорого. Он задержал взгляд на Вальдгарде, потом на его руках, на осанке, на том, как тот держится. — Деньги есть? — спросил он тихо, уже без торгового напора. — Такие разговоры… они не для тех, кто считает мелочь. Вальдгард не полез в карман. Не стал показывать пачки. Он просто посмотрел. Холодно. Ровно. Без угрозы — но и без просьбы. Этого оказалось достаточно. Торговец нервно сглотнул. В этом взгляде было что-то знакомое, неприятно знакомое. Он видел такие глаза раньше — у людей, которые не торгуются, не объясняют и не повышают голос. У картельных сикарио, которые приходили не покупать, а забирать. — Ладно, — сказал он наконец. — Верю. Он махнул рукой. — Иди за мной. Но тихо. И смотри под ноги. Он отодвинул брезентовый полог лавки, и Вальдгард шагнул следом — туда, где рынок не заканчивался, а только начинался по-настоящему. За пологом был ещё один рынок. Уже без криков для туристов, без показных витрин. Уже без яркого света. Здесь пахло маслом, старым железом и чем-то кислым, будто временем. Торговля шла тише, плотнее. Люди говорили вполголоса. Смотрели внимательно. Некоторые вообще не смотрели — и это было хуже. — Здесь, — пробормотал торговец, — не продают дерьмо. Здесь продают то, что работает. Он бросил на Вальдгарда быстрый взгляд. — И покупают те, кто понимает цену. Они шли между узкими проходами, где лежали разобранные механизмы, старые детали, куски металла, инструменты без упаковки и названий. В одном месте кто-то точил клинок, звук был резкий, неправильный. В другом — просто сидели и пили, наблюдая. Вальдгард шёл молча. Он чувствовал — сюда он и шёл — Сейчас, — сказал торговец, останавливаясь у очередного навеса. — Только смотри… тут уже не я решаю, что тебе продать. Вальдгард кивнул. — Я привык. И впервые за долгое время он почувствовал не раздражение и не усталость, а осторожное ожидание. Как перед встречей с тем, кто говорит с железом на одном языке. Торговец провёл его вглубь, мимо очередного навеса, потом через узкую дверь, почти скрытую за грудой металлолома. Внутри было совсем другое пространство. Жарко. Воздух дрожал от тепла, пахло маслом, раскалённым железом и потом. Гудели станки — старые, тяжёлые, не знавшие тишины. Где-то хлопал молот, ритмично, уверенно. Музыка орала громко, хрипло, старая, с надрывом, такая, под которую работают, а не слушают. В центре помещения, у одного из станков, сидел старик. Тощий. Слишком тощий для такого места. Кожа обвисшая, но по тому, как он двигался, было видно — раньше был крепким, жилистым. Ноги — импланты, дешёвые, утилитарные, без косметики. Рабочие. Такие ставят не ради красоты, а чтобы не упасть. Торговец что-то сказал ему на испанском, быстро, с жестами, бросив взгляд на Вальдгарда. Старик выслушал, не оборачиваясь сразу. Потом медленно поднялся из-за станка и пошёл навстречу. Он был выше Вальдгарда. Не массивнее — именно выше, на голову. Подошёл близко, протянул руку. — Алехандро, — сказал он с сильным акцентом. Голос был хриплый, но уверенный. — Так… кто это тут ругает клинки, которые я делаю? Вальдгард пожал руку. Крепко. Без игры. — Я, — сказал он спокойно. — И да. Все клинки — мусор. Музыка продолжала орать. Станки гудели. В помещении на секунду стало плотнее, как перед ударом. Алехандро прищурился. — Все? — переспросил он с вызовом. — Значит, ты либо идиот, либо знаешь, о чём говоришь. — Я знаю, — ответил Вальдгард. — Потому и ругаю. Старик усмехнулся. Не зло — с интересом. — Тогда скажи, — он скрестил руки на груди. — Что тебе нужно? Если всё вокруг — дерьмо, что ты вообще ищешь? Вальдгард не ответил сразу. Он оглядел помещение: станки, инструменты, заготовки, следы настоящей работы. Потом посмотрел прямо на Алехандро. — Клинок для работы, — сказал он. Пауза. — Такой, который не сломается, когда станет грязно. Алехандро смотрел на него несколько секунд. Потом коротко кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Это уже разговор. Торговец, который привёл Вальдгарда, воспользовался моментом и исчез — растворился где-то за станками, не отсвечивая и не мешая. Здесь он был больше не нужен. Алехандро сделал жест рукой. — Идём, — сказал он. — Посмотрим, ты действительно понимаешь железо… или просто громко говоришь. И впервые за долгое время Вальдгард почувствовал, что стоит не перед продавцом и не перед бандитом — а перед мастером, который не боится, если его работу называют мусором. Когда он шагнул глубже в мастерскую, произошло странное. Не сразу. Не как вспышка. Скорее — как возвращение ощущения, которое ты когда-то знал, но давно перестал замечать. Сквозь гул станков, скрежет металла и ор музыки Вальдгард вдруг уловил нечто другое. Тихое. Почти на грани восприятия. Металл… пел. Не буквально — не звук, который можно поймать ухом. Это было ощущение в теле, в груди, где-то глубже мыслей. Разные заготовки «звучали» по-разному. Одни — глухо, мёртво, как камень. Другие — напряжённо, будто натянутая струна. Иные — ровно, спокойно, с внутренним порядком. Он замер на секунду. — Интересно, — пробормотал он. Алехандро это заметил. Старик повёл его дальше, в другой цех. Здесь было тише, музыка доносилась приглушённо, как через стену. На длинном столе лежали заготовки и готовые изделия — клинки, полуфабрикаты, куски стали с разной обработкой. Алехандро выкладывал их один за другим, наблюдая внимательно, не вмешиваясь. — Смотри, — сказал он. — И говори. Вальдгард подошёл ближе. Он даже не прикасался сразу — сначала просто смотрел. Потом взял один клинок, второй, третий. Некоторые откладывал почти сразу. — Это — мусор, — сказал он про один. — Перекал. Хрупкий. Другой. — Тут ленились. Внутренние напряжения не сняты. Третий. — А вот это — вроде неплохо. Он делал это легко. Без позы. Без удовольствия от демонстрации. Просто называл вещи своими именами. И ни разу не ошибся. Алехандро молчал всё это время. Смотрел пристально, хмуро, с тем выражением, с каким смотрят не на покупателя, а на возможную угрозу. Когда Вальдгард закончил, старик выдохнул и медленно кивнул. — Bueno, — сказал он. — Ты не врёшь. Вальдгард посмотрел на выложенное оружие ещё раз. — Но, — добавил он, — того, что мне нужно, здесь нет. Старик не обиделся. Напротив — уголки губ дёрнулись вверх. — Я знаю, — сказал он. — Потому и проверял. Он выпрямился, опираясь на импланты, и посмотрел Вальдгарду прямо в глаза. — Честно скажу, — продолжил Алехандро с тяжёлым акцентом. — Я уже думал приказать тебя убрать. Такие, как ты, либо пустые, либо опасные. Он развёл руками. — Я ошибся. Disculpa. Вальдгард кивнул. Без удивления. Без реакции. — Бывает, — сказал он. — Ты поступил логично. Алехандро усмехнулся. — Да. Но редко приятно ошибаться в такую сторону. Он обернулся к столу, задумчиво посмотрел на заготовки. — Если ты слышишь железо, — сказал он медленно, — значит, тебе нужен не товар. Пауза. — Тебе нужна работа. Долгая. Не быстрая. Вальдгард почувствовал, как это тихое «пение» снова откликнулось где-то внутри. Слабо. Неуверенно. Но достаточно, чтобы понять — он пришёл не зря. — Тогда, — сказал он, — давай говорить дальше. Алехандро кивнул. Вальдгард некоторое время молчал, прислушиваясь к цеху. К пению металла, к дыханию станков, к самому месту. Потом заговорил — спокойно, без нажима, как говорят о вещах, которые давно обдумали. — Мне нужен прямой меч. Классический. Он сделал короткий жест рукой, словно очерчивая линию. — Без вычурности. Без украшений. Без этой показной херни, которую тут любят. Пауза. — Баланс по центру. Чуть ближе к гарде. Чтобы клинок возвращался сам. Рукоять — кожа. Не шнур. Не синтетика. Кожа, чтобы жила и впитывала. Длина — такая, чтобы работать в строю и в одиночку. Заточка — не бритва. Рабочая. Чтобы держалась, а не умирала после пары ударов. Он говорил ровно, будто зачитывал список, но в словах чувствовалось — это не фантазия. Это память тела. Алехандро слушал, не перебивая. Лицо его постепенно менялось. Сначала — скепсис. Потом — сосредоточенность. Потом — нечто похожее на усталое раздражение. — Это сложный заказ, — сказал он наконец. — Очень. Вальдгард пожал плечами. — Я не за простым пришёл. Алехандро фыркнул. — Ты хочешь меч, которого больше не делают. Не потому что не могут. А потому что никто не готов платить за время. Он постучал пальцем по столу. — Такой клинок — это не неделя. И не две. Вальдгард посмотрел на него внимательно. Потом слегка наклонил голову. — Понимаю, — сказал он. — Значит… ты, наверное, не сможешь. Фраза была брошена почти небрежно. Без вызова. И именно поэтому она попала точно. Алехандро замер. — Что ты сказал? — переспросил он медленно. — Я сказал, — спокойно повторил Вальдгард, — что, возможно, ты не сможешь это сделать. Пауза. — Не все могут. Несколько секунд старик просто смотрел на него. Потом его лицо потемнело. Не от злости — от задетой гордости. — Я не смогу? — переспросил он уже громче. — Я? Он сделал шаг вперёд, опираясь на импланты, и в этот момент в нём стало видно того, кем он был раньше. Не старика. Мастера. Человека, который десятилетиями спорил с железом — и выигрывал. — Я делал клинки, когда ты, cabrón, ещё не знал, как держать рукоять! — рявкнул он. — Я резал сплавы, которые жрут станки! Он ткнул пальцем в сторону заготовок. — Я могу сделать так, что твой меч будет резать даже сталь, если ты этого захочешь! Вальдгард не отступил. Не повысил голос. Только слегка приподнял бровь. — Вот теперь, — сказал он, — ты говоришь как человек, которому я готов заплатить. Алехандро замолчал. Дышал тяжело. Потом вдруг рассмеялся — коротко, хрипло. — Pendejo, — сказал он. — Специально, да? — Немного, — честно ответил Вальдгард. — Я хотел понять, жив ли ты ещё. Старик покачал головой. — Жив, — сказал он. — И злой. А это хорошее состояние для работы. Он отошёл к столу, взял один из старых клинков, провёл по нему пальцем, словно вспоминая. — Такой меч — это не форма, — продолжил он уже спокойнее. — Это компромисс. Между гибкостью и жёсткостью. Между тем, что поёт, и тем, что молчит. Он посмотрел на Вальдгарда. — Ты это понимаешь. Иначе бы не стоял здесь. — Потому и пришёл, — ответил Вальдгард. Алехандро кивнул. — Тогда, — сказал Алехандро, — начинаем с главного. Он взял мел, положил на стол лист металла. — Рассказывай. Как ты им дерёшься. И где-то глубоко внутри Вальдгарда металл снова тихо запел. Вальдгард взял со стола заготовку — не меч, просто кусок металла, вытянутый, с намёком на будущую форму. Встал чуть в сторону, поставил ноги, будто забыв, что находится в цеху, а не на земле. И начал показывать. Медленно. Без размахов. Без «красоты». Он не рубил — он вёл линию. Сначала простой перевод клинка, потом смещение корпуса, короткий укол, возврат в защиту. Всё — экономно, будто каждое движение стоило денег. Алехандро смотрел секунду. Вторую. Потом выругался. — ¡La puta madre! — рявкнул он. — Ты откуда знаешь эту древнюю херню?! Он шагнул ближе, вглядываясь. — Это же… — он махнул рукой. — Это средневековье! Так дрались чёртовы кабальерос! Тут сейчас так не дерутся! Вальдгард остановился, посмотрел на него спокойно. — Зато умирают, — сказал он. — И быстро. Он снова показал приём, ещё медленнее. Перехват. Контроль линии. Минимум движения — максимум результата. — Это работает, — продолжил он. — Я не на ярмарке. Я не кручу мечи ради зрителей. Алехандро смотрел уже иначе. Без раздражения. С интересом, в котором сквозило что-то личное. Он потер подбородок, потом фыркнул и рассмеялся. — Чёрт возьми… — сказал он. — Я понял. Он схватил мел, подошёл к столу и начал рисовать прямо на металлическом листе. Линии были быстрые, уверенные. Прямая гарда. Простой клинок. Одноручный. Без излишеств. — Одноручный испанский меч, — сказал он, глядя на рисунок. — Прямой. Он хмыкнул. — Кто сейчас вообще такое заказывает? Он поднял глаза на Вальдгарда. — Всем подавай катаны эти ебаные. Изогнутые, блестящие, будто из дешёвых легенд. Он ткнул мелом в рисунок. — А это… это экзотика. Настоящая. — Мне не нужна мода, — ответил Вальдгард. — Мне нужно, чтобы клинок делал своё дело. Алехандро кивнул, всё ещё улыбаясь. — Да, — сказал он. — Теперь я вижу. Он стёр часть линий, перерисовал, добавил мелкие детали. — Ладно, — сказал он уже серьёзно. — Сделаем. Он посмотрел на Вальдгарда. — И знаешь что? Мне самому интересно, как он получится. Вальдгард молча кивнул. Где-то между гулом станков и хриплой музыкой старик снова начал разговаривать с железом. А Вальдгард — слушать. Вальдгард посмотрел на набросок, на линии, которые уже начали обретать смысл, и задал вопрос так же ровно, как задавал всё остальное: — По времени. И по цене. Алехандро не ответил сразу. Он ещё пару секунд смотрел на рисунок, потом отложил мел, вытер руки о тряпку и только тогда поднял взгляд. — По-хорошему? — сказал он. — Это стоило бы дороже. — Я так и подумал. Старик хмыкнул. — Три тысячи, — сказал он. — И не потому что металл дорогой. Он постучал пальцем по голове. — Потому что вот это стоит. Пауза. — Если бы ты пришёл как обычный клиент — было бы больше. Намного. Вальдгард кивнул, не торгуясь. — Приемлемо. Алехандро усмехнулся. — Вот и хорошо. Он задумался, глядя куда-то мимо. — Теперь сроки. Это был сложнее вопрос. Он прошёлся по цеху, потрогал заготовки, будто уже мысленно выбирал, с чего начать. — Обычно, — сказал он медленно, — на такой клинок ушло бы месяца два. Может, три. Он остановился, посмотрел на Вальдгарда. — Потому что такие вещи нельзя гнать. — Я понимаю. Алехандро фыркнул. — Нет, ты понимаешь лучше большинства, — сказал он. — Поэтому скажу честно. Он постучал костяшками по столу. — Четыре недели. Пауза. — Не потому что быстрее — потому что я буду работать каждый день. Не на продажу. Для спора. Для принципа. Он посмотрел прямо, с упрямством, которое редко встречается у стариков. — Ты меня задел, cabrón. В душу. Уголок губ дёрнулся. — Хочу посмотреть, что получится, если сделать клинок не потому что «надо продать», а потому что могу. Вальдгард чуть наклонил голову. — Тогда я подожду. — Подождёшь, — кивнул Алехандро. — И получишь не товар. Он ткнул пальцем в набросок. — Получишь аргумент. Гул станков снова заполнил пространство. Музыка заиграла громче. Старик уже разворачивался к работе, будто разговор был закончен. — Приходи через месяц, — бросил он через плечо. — И не опаздывай. Я не люблю, когда хорошие клинки ждут. Вальдгард посмотрел ещё раз на рисунок, на линии будущего меча, и почувствовал то самое тихое пение — слабое, но уверенное. — Не опоздаю, — сказал он. И это было обещание, а не вежливость. Вальдгард вышел из цеха и снова оказался в гуле рынка. После жара мастерской прохладный вечерний воздух показался почти приятным. Желудок, впрочем, напомнил о себе сразу и без дипломатии. — Ладно, — пробормотал он. — Ты своё отработал, теперь моя очередь. Он прошёл между рядами, ориентируясь уже не глазами, а носом. Запах вывел его быстро: дым, жир, специи, что-то острое и густое. Под навесом стояли простые столики, пластиковые стулья, люди ели шумно, с разговорами и смехом. К нему почти сразу подошла официантка. Молодая, с очень выдающимися формами, которые явно были частью местного колорита. Вальдгард отметил это ровно настолько, насколько отмечают погоду — без интереса. Его занимало другое. — ¿Qué quieres? — спросила она бодро. Он поморщился, подбирая слова. — Comer, — сказал он. — Mucho. Подумал и добавил: — Muy hambre. Девушка улыбнулась, не до конца поняв, но уловив главное, и уже собиралась что-то сказать, как из-за импровизированной кухни выглянула женщина постарше — плотная, уверенная, с лицом человека, который кормил полжизни. Она оглядела Вальдгарда с головы до ног, задержалась на плечах, руках, общем виде — и хмыкнула. — Este sí come, — сказала она с усмешкой. — Buen apetito, grandote. Вальдгард кивнул. — Eso espero, — ответил он, не зная, попал ли в смысл, но попал в тон. Женщина махнула рукой официантке. — Trae de todo. Picante. Que no se muera, pero que sude. Официантка рассмеялась и ушла. Ждать пришлось недолго. На стол один за другим начали ставить тарелки. Тако аль пастор — горячие, с мясом, ананасом, луком и кинзой. Карне асада — крупные куски жареной говядины, сочные, с поджаристой коркой. Фрихолес — густые, тёмные бобы. Рис. Тортильи стопкой. Острые соусы — один красный, другой зелёный, оба явно без компромиссов. И две бутылки холодного пива. — Вот это разговор, — сказал Вальдгард негромко. Он ел молча, сосредоточенно. Острое жгло, но приятно. Тело принимало еду охотно, будто всё это было именно тем, чего не хватало. Он пил пиво медленно, чувствуя, как жар внутри уравновешивается. Официантка пару раз подходила, смотрела с явным уважением, как исчезают порции. — Más? — спрашивала она. — Пока нет, — отвечал он и продолжал есть. Женщина-повар выглядывала из-за кухни, удовлетворённо кивая. — Buen motor, — сказала она напоследок. — No cualquiera aguanta. Вальдгард вытер руки, откинулся на спинку стула и впервые за день почувствовал не напряжение, не ожидание, а простое, тяжёлое удовлетворение. Рынок жил вокруг, шумел, спорил, торговался. А он сидел среди этого и ел — как человек, который на время никуда не спешит. Когда он уже доедал и отставлял пустую бутылку в сторону, из-за кухни снова высунулась повариха. Она вытерла руки о фартук, прищурилась и сказала на ломаном, но вполне понятном языке: — Слушай… у моей дочки мужа нет. А ты выглядишь солидно. И ешь как мужик. За столиками рядом кто-то прыснул со смеху. Официантка за его спиной громко фыркнула. Вальдгард медленно поднял на неё взгляд, без удивления, без смущения, и совершенно серьёзно ответил: — Я для неё слишком взрослый. На секунду повисла пауза. Потом повариха расхохоталась — громко, от души. — Тогда и я ещё ничего! — заявила она. — Я тоже не промах, cariño! Смех прокатился по столикам. Официантка согнулась пополам, держась за живот, кто-то хлопнул ладонью по столу. Вальдгард хмыкнул, вытащил деньги, аккуратно оставил сумму по чеку — даже чуть больше — и поднялся. — Спасибо за еду, — сказал он. — Приходи ещё! — крикнула повариха ему вслед. — Голодных мужиков мы любим! Он вышел под общий смех, шум рынка снова сомкнулся вокруг. Вечер окончательно вступил в свои права, сумерки стали плотнее, фонари зажглись неровными островками света. Вальдгард шёл дальше, сытый, с лёгкой тяжестью в теле и странным ощущением, что мир — при всей своей жестокости — иногда умел быть удивительно простым. — Ну вот, — пробормотал он. — Почти как дома. И сам не был уверен, шутка это была… или оговорка. Вальдгард пошёл. Через два дома рынок остался позади, шум стал глуше. Перед ним вырос старый многоэтажный дом — бетонный, потемневший от времени. Первый этаж был переделан под приёмную, над входом висела вывеска с потускневшими буквами. Парковка перед домом была забита машинами — старыми, разными, без показного лоска. — Значит, тут, — пробормотал он. Место выглядело именно так, как он и ожидал. Без иллюзий. Без лишнего внимания. Он направился ко входу, уже зная, что сегодня хотя бы одна проблема решена. Внутри было тихо. Узкий холл, потёртый линолеум, стены, видевшие слишком много ремонтов и ни одного капитального. За стойкой — точнее, просто за столом — сидела женщина. Лет под пятьдесят, без макияжа, в тёплом свитере, с таким видом, будто весь мир уже давно её утомил. Она подняла глаза, когда Вальдгард подошёл, и молча ждала. — Комната нужна, — сказал он. — От Мигеля. Этого оказалось достаточно. Она кивнула, без вопросов, без уточнений. — Двадцать за ночь, — сказала она ровно. — Или сто, если надолго. Вальдгард не стал спрашивать, что считается «надолго». Он просто вытащил две купюры по пятьдесят и положил их на стол. Женщина забрала деньги, выдвинула ящик, что-то отметила в старой тетради и протянула ему ключ. Просто ключ. Металлический. С потёртой биркой. Вальдгард взял его и на секунду задержал взгляд. — Забавно, — подумал он. — Всё светится, всё пищит… а тут просто ключ. Никаких карт. Никаких кодов. Железо, которое поворачивается в замке. Надёжно. Понятно. — Сорок вторая, — сказала женщина. — Четвёртый этаж. Туалет в комнате. Душ общий, в конце коридора. Она посмотрела на него поверх очков. — Шум не устраивать. — Не планировал, — ответил он. Она кивнула, уже теряя к нему интерес. Лестница была узкой, ступени скрипели, но держались. Он поднимался без спешки, чувствуя приятную тяжесть в теле — еда, усталость, конец дня. На четвёртом этаже было прохладнее. Коридор тянулся длинной полосой, двери одинаковые, номера криво прибиты. Комната 42 нашлась быстро. Он вставил ключ, провернул. Замок щёлкнул. — Работает, — пробормотал он. Вальдгард вошёл внутрь и прикрыл за собой дверь. День закончился. Не идеально. Но достаточно хорошо, чтобы считать его прожитым. Комната оказалась именно такой, какой и должна была быть за эти деньги. Старая. Простая. Не сказать, чтобы чистая, но и без откровенного бардака. Здесь не пытались создать уют — здесь просто давали место, где можно лечь и закрыть дверь. Вальдгард это ценил. Он медленно осмотрелся. Кровать — узкая, с продавленным матрасом, но каркас выглядел крепким. Стул — деревянный, потертый, явно переживший не одного постояльца. Небольшой стол с пятнами, происхождение которых лучше было не выяснять. Тумбочка, перекошенная, но всё ещё стоящая. У стены — раковина с облупленной эмалью. Над ней зеркало, потемневшее по краям. В углу — старый холодильник, гудящий так, будто обижен на жизнь. Под потолком — одинокая лампочка без плафона, дающая жёлтый, усталый свет. В стене — шкаф, встроенный, с дверцей, которая закрывалась не до конца. — Минимум, — пробормотал он. — И этого хватает. Он закрыл дверь на ключ, провернул его ещё раз — на всякий случай. Потом снял пальто, аккуратно повесил на спинку стула. Сапоги поставил у стены, параллельно, носками в одну сторону. Привычка. Он сел на кровать, осторожно, проверяя. Матрас скрипнул, но не провалился. — Сойдёт. Вальдгард умылся холодной водой, глядя на своё отражение в мутном зеркале. Лицо выглядело уставшим, но собранным. Таким, каким оно было чаще всего. Он выключил свет, оставив комнату в полумраке, лёг, закинув руки за голову, и уставился в потолок, где проступали тени трещин и старых пятен. Тело начало греться ещё до того, как сон оформился. Сначала — просто тепло, затем нарастающее давление. Гидравлика входила в ночной режим, но что-то пошло не так: показатели росли, не находя точки равновесия. Внутри словно накачивали систему, которой давно не давали полного цикла. Голова заболела резко. Не как обычная боль — как перегрузка. Будто кто-то без предупреждения начал загружать память целыми массивами, не заботясь о порядке. Стек за стеком. Слой за слоем. Он попытался отвернуться от этого — и не смог. Сначала пришло имя. Линнет. Не как слово — как ощущение. Тёплое, живое, мгновенно пробившее весь шум. Имя не требовало подтверждения. Он знал, что это она. Вспышка — кузня. Жар, гул, запах угля и железа. Она стоит у наковальни отца, сосредоточенная, с закатанными рукавами, волосы убраны кое-как. Он тогда сказал что-то неловкое, слишком прямое, похвалил её работу, не её саму. Она рассмеялась — не обидно, а тепло, будто поняла, что он просто не умеет иначе. Другая вспышка — прогулки. Долины. Пыльная дорога. Он говорит мало, она — больше. Он слушает. Поцелуй — первый, неуклюжий, почти смешной. Он помнит, как не знал, куда деть руки. Свадьба. Без пышности. Но с ощущением, что мир встал на место. Потом — она с животом. Руки на округлившемся животе, взгляд другой — спокойный и испуганный одновременно. Они смогли. Создали жизнь. Это ощущение тогда было почти страшным. Рождение. Он помнил всё слишком чётко. Сын. Эйрик. Синие глаза матери. Его нос — точнее, не совсем нос, а странная маленькая пипка, как будто форма ещё не решила, кем быть. Он смеялся тогда, осторожно, будто боялся сломать этот звук. Он помнил свою руку. Камень. Нервная реакция, проклятие, благословение — он уже не помнил, что именно. Рука, покрытая наростами, будто земля решила прорасти через плоть. Он помнил страх — не свой, а чужой. Страх, что ребёнка нельзя касаться этим. Но он взял его. Руки дрожали. Он убивал. Он держал клинки. Он знал, как заканчиваются жизни. Но жизнь — он держал впервые. Дитя коснулось камня. И ничего не произошло. Он тогда заплакал. Тихо. Чтобы никто не видел. Мысли хлынули дальше, быстрее, болезненнее. Годы. Лица. Кровь. Выборы. Потери. Всё это давило одновременно, без фильтров. Он почувствовал, как челюсти сжались до боли, как он прокусил язык. Вкус крови был резким, металлическим. Она капала из губы на подушку. Он дёрнулся, резко, как от удара, и проснулся. Комната была тёмной. Лампочка под потолком не горела. Холодный воздух. Старый потолок. Реальность вернулась тяжело, будто тело упало обратно в себя. Он лежал, тяжело дыша. Давление постепенно спадало. Голова всё ещё пульсировала. Он провёл языком по губе, почувствовал кровь, вытер ладонью. — Линнет… — выдохнул он едва слышно. Имя больше не растворялось. Оно осталось. Как якорь. Как доказательство. Он смотрел в темноту и понимал: это было не сном. Это было возвращением. Вальдгард умылся холодной водой и долго полоскал рот, наклоняясь над раковиной. Сплюнул раз, другой. Сгустки уходили тяжело, вязко. Кровь сворачивалась слишком быстро — почти на глазах. Он поморщился. — Перестарался, — пробормотал он. Язык болел тупо и настойчиво. Он аккуратно провёл по ранке, проверяя. Закончив с этим подобием утреннего распорядка, он оделся, проверил карманы, ключ оставил на столе и вышел. Часы на стене в коридоре показывали около шести двадцати. Город уже просыпался. Машины шли потоком, кто-то сигналил без злости, автобусы забирали людей с остановок, двухколёсные транспорты проносились мимо, жужжа и свистя. Все куда-то спешили, будто существовал единый невидимый приказ: двигаться. Ему было странно спокойно. Голова всё ещё ныла, но уже иначе — как после тяжёлого удара, а не как во время него. Нужно было вымыть остатки ночи из мыслей. И взбодриться. Запах он почувствовал раньше, чем увидел источник. Тёплый, густой, сладковато-горький. У обочины стоял торговец с тележкой, над которой парил медный котёл. Мужик разливал напиток в небольшие кружки, и люди брали охотно, не морщась, не сомневаясь. — Кофе? — подумал Вальдгард. — Похоже. Он взял кружку, отпил — и тут же понял, что это не кофе. Вкус был плотный, тягучий. Шоколад. Настоящий, тяжёлый, не сладкий, как он ожидал… и вдруг — жжение. Острое, тёплое, расползающееся по языку и горлу. — Перец, — пробормотал он, удивлённо. Он сделал ещё глоток, уже осознанно. Напиток оказался странным, непривычным, но не отталкивающим. Наоборот — он словно пробивал путь сквозь остатки боли, возвращал телу ясность. — Ну конечно, — тихо усмехнулся он. — Почему бы и нет. Заплатив за напиток, он пошёл дальше, куря на ходу. Дым тянулся низко, воздух был сырой, промозглый, но дождя не было — просто город дышал холодом. Он шёл, позволяя шагам выровнять мысли, когда телефон снова завибрировал. Савир. — Уже получил данные, — сказал тот без вступлений. — Так что слушай внимательно. Вальдгард остановился у стены, прикрылся от потока людей, затянулся. — Слушаю. — Есть проблема, — продолжил Савир. — Один болтливый человек. Не герой, не идеалист — просто трус, который решил, что полиция лучше платит. Он сдал им несколько моих объектов. Пауза. — Больно сдал. Очень. Вальдгард молчал. — Его нужно убрать, — сказал Савир. — Показательно. Чтобы остальные не путали берега. Он усмехнулся. — Методы на твоё усмотрение. Кроме одного. — Бездействия, — закончил Вальдгард. — Именно, — подтвердил Савир. — Рад, что мы понимаем друг друга. Вальдгард выдохнул дым в сторону. — Где? — Адрес пришлю, — ответил Савир. — Привычки тоже. Он думает, что в безопасности. Это делает задачу… проще. Короткая пауза. Голос Савира стал другим. Менее деловым. — И ещё, — добавил он. — Я всё-таки покопался глубже. Поднял источники. Неофициальные. Дорого, муторно, но… интересно. Вальдгард напрягся. — В корпорации действительно был проект, — продолжил Савир. — Разработка и обкатка модификаций для солдат. Параллельно — исследование киберпсихоза. Официально — закрыт. Неофициально… Он сделал паузу. — Была зафиксирована утечка. — Утечка чего? — спросил Вальдгард. — Всего, — ответил Савир. — Данных. Протоколов. Результатов. Кто-то подчистил проект подчистую. Не просто закрыл — удалил. Голос стал тише. — Название проекта… Иапет. Это слово легло тяжело. Не как воспоминание — как эхо. Что-то внутри Вальдгарда отозвалось, глухо, без образов. — Официально проекта не существовало, — продолжил Савир. — Но слишком много людей помнят, что он был. И слишком много следов ведут в никуда. — И ты думаешь, что я… — начал Вальдгард. — Я думаю, — перебил Савир, — что ты — часть этой истории. Или её результат. Или её ошибка. Пауза. — Пока не знаю. И меня это раздражает. Вальдгард молчал. Он смотрел, как по улице едет автобус, как люди заходят внутрь, не подозревая ни о чём. — Сначала реши текущую задачу, — сказал Савир уже снова деловым тоном. — Потом поговорим. Услуга за услугу, помнишь? — Помню, — ответил Вальдгард. — Хорошо. Адрес уже у тебя. Связь оборвалась. Вальдгард убрал телефон, докурил сигарету и раздавил окурок каблуком. Город жил обычным утром, а у него снова была работа. Грязная. Показательная. И, как ни странно, всё более связанная с тем, что он начинал вспоминать. — Иапет, — произнёс он тихо. Имя не давало ответа. Но задавало направление. Он двинулся дальше, в сторону, где очередной человек уже совершил ошибку, решив, что можно говорить слишком много. Информация легла в голову сразу, без сопротивления. Старый город. Ядро. Та часть, где фасады чистые, деньги тихие, а развлечения упакованы в слово «культура». Там, где люди платят не за шум, а за ощущение исключительности. Клуб назывался вычурно — «Морское наслаждение». Для богатых. Для тех, кто привык, что двери открываются заранее. Пропуск уже был внесён в базу. Гостевой. Без доступа в вип — и это его вполне устраивало. Документы, разумеется, поддельные. Теперь он был Хамар Аритар, бизнесмен, торговец имплантами. Имя показалось ему смешным — слишком гладким, слишком выверенным. Но такие имена здесь и любили. Клуб работал с восьми вечера. — Элитный джентльменский клуб, — пробормотал он, идя по улице. — Звучит как ловушка. Он смутно представлял, что это вообще значит. В его мире подобные заведения либо назывались честно, либо сгорали. Здесь же всё прятали за намёками и дорогими словами. Но если туда нужно — значит, нужно. И было очевидно ещё одно: в том, в чём он сейчас ходит, туда не пускают. Вальдгард оглядел себя мысленно: плотное пальто, рабочие штаны, ботинки. Хорошие, практичные вещи. Но не для мест, где за тебя сначала смотрят, а потом слушают. — Значит, — сказал он себе, — придётся приодеться. Магазины он начал искать методично, двигаясь ближе к центру. Вывески менялись: меньше крика, больше стекла. Манекены в витринах стояли как мёртвые, слишком правильные. Он заходил, выходил, смотрел, трогал ткань. Первый магазин он покинул сразу — слишком вычурно, слишком много блеска. Второй — слишком молодёжно, слишком узко, будто одежду шили для людей без тяжести в плечах. В третьем продавец начал говорить слишком много, и это сразу отбило желание. Он нашёл нужное место почти случайно. Магазин без музыки. Без кричащих скидок. Простой интерьер, тёплый свет. Продавец — мужчина средних лет, спокойный, с тем взглядом, которым смотрят не на кошелёк, а на фигуру. — Вечерний выход? — спросил тот, оглядев Вальдгарда. — Клуб, — ответил он. — Для тех, кто любит делать вид, что он лучше других. Продавец хмыкнул. — Тогда не смокинг. Он прошёлся взглядом. — И не показуха. Вам нужно выглядеть так, будто вы здесь по праву, а не потому что вас пустили. Это было правильное начало. Они подобрали тёмные брюки — плотные, без лишних деталей. Рубашку — простую, хорошей ткани, без блеска. Пиджак — не строгий, но сидящий так, будто его не снимут весь вечер. Обувь — аккуратную, кожаную, без показного лака. Вальдгард смотрел в зеркало и отмечал: образ работал. Он не выглядел богачом. Он выглядел человеком, у которого деньги — инструмент, а не цель. — Это подойдёт, — сказал продавец. — Вы не бросаетесь в глаза. А это в таких местах ценится. — Отлично, — ответил Вальдгард. Он расплатился без торга, забрал вещи и вышел обратно на улицу. День клонится к вечеру. Время ещё было — достаточно, чтобы вернуться, переодеться, выровнять дыхание и мысли. — Хамар Аритар, — пробормотал он. — Торговец имплантами. Имя было чужим. Но роли он умел носить. Он шёл по городу, уже зная: вечером ему предстоит разговор не с теми, кто кричит, а с теми, кто улыбается. И это, по его опыту, всегда было куда опаснее. Он зашёл в очередную кафешку уже без энтузиазма. Район был «правильный», чистый, аккуратный — и именно поэтому с едой тут творилась какая-то странная херня. Меню выглядело так, будто его писали люди, которые мясо видели только на картинках. Порции — маленькие. Цены — наглые. Описания — длинные и бессмысленные. Он сел, взял меню, пролистал, пролистал ещё раз, затем закрыл и положил на стол. — Нет, — пробормотал он. — Это издевательство. Подошёл официант, молодой, слишком худой, с блокнотом и выражением лица человека, который считает себя выше своей работы. — Готовы сделать заказ? — спросил он вежливо-отстранённо. Вальдгард посмотрел на него, потом на меню, потом снова на него. — Слушай, — сказал он спокойно. — Мне нужно просто мясо. Он поднял палец. — Просто. Жареное. Второй палец. — Картошка. Он подумал. — Или бутерброд с котлетой. Большой. Чтобы есть, а не рассматривать. Официант моргнул. — У нас… — он заглянул в меню, будто видел его впервые, — у нас есть говядина, маринованная в цитрусовом соусе, подаётся с пюре из пастернака и… — Нет, — перебил Вальдгард. — Вот это и есть муть. За соседним столиком фыркнули. Он повернул голову и увидел двух девушек. Одна из них наклонилась к другой и что-то прошептала, бросив на него оценивающий взгляд. — Брюки хорошие, — сказала она достаточно громко. — Пиджак тоже. Пауза. — Но он всё равно выглядит как ходячий холмик. Подруга хихикнула. Вальдгард перевёл на них взгляд, спокойно, без раздражения, и сказал: — Я сейчас сижу, а не иду. Девушки замолчали на секунду, потом снова засмеялись, уже не так уверенно. Официант кашлянул. — Я могу спросить на кухне… — начал он. — Спроси, — кивнул Вальдгард. — Скажи, что клиент хочет просто пожрать. Официант ушёл. Минут через пять вернулся с выражением человека, который только что проиграл спор. — Есть… — сказал он неохотно. — Стейк. Без соусов. И картофель фри. Пауза. — Но это не в меню. — Вот видишь, — удовлетворённо сказал Вальдгард. — А вы говорите — цивилизация. Он дождался еды. Когда тарелку поставили, он посмотрел на неё с подозрением, потом попробовал. — Ну наконец-то, — сказал он себе. Мясо было обычным. Картошка — обычной. Ничего выдающегося. Ничего лишнего. И это было прекрасно. Он ел спокойно, основательно, не торопясь. Девушки за соседним столиком иногда поглядывали, будто пытаясь понять, что в этом коренастом, странном человеке не вписывается в их картинку мира. Вальдгард допил воду, вытер руки салфеткой и подумал, что элитные районы — это места, где люди слишком стараются быть не теми, кем являются. А еда у них выходит соответствующая. Он встал, оставил деньги, не считая, и вышел. — Мясо, — пробормотал он на улице. — Вот что объединяет миры. И, к своему собственному удивлению, он даже был в хорошем настроении. Он вышел на улицу и почти сразу наткнулся на поэтов. Их было несколько. Кто-то стоял на ящике, кто-то просто на тротуаре. Они читали вслух — с выражением, с надрывом, с обязательными паузами в местах, где, по их мнению, должна была рождаться глубина. Про город. Про боль. Про свободу. Про что-то ещё, обязательно большое и обязательно неопределённое. Вальдгард остановился на секунду, послушал пару строк — и его неожиданно перекосило. — Скоморохи сраные, — пробормотал он себе под нос. Не потому что стихи были плохими. И не потому что хорошими. Его бесило само это занятие — выставлять внутренности напоказ, размахивать словами, будто они что-то решают. Слишком много шума. Слишком мало дела. Район был интересный. Старые фасады, дорогие вывески, люди, которые шли медленно, будто время здесь стоило дороже. Он запоминал маршруты, входы, выходы, места, где можно раствориться, и места, где наоборот — всегда есть взгляд. Привычка. Изучение территории целесообразно, — отметил он про себя. — А делать всё равно что-то надо, — ответил он. Он заглядывал в витрины, не ради покупок — ради отражений. Время от времени проверял телефон. До вечера было ещё достаточно. Слишком много, чтобы сидеть. Слишком мало, чтобы начинать что-то новое. Вальдгард прошёлся по набережной, потом свернул обратно вглубь кварталов. Где-то слышалась музыка, где-то смех, где-то спорили вполголоса. Жизнь текла, не зная, что вечером в одном из клубов станет на одного человека меньше. — Значит, — сказал он сам себе, — ждём. И ожидание это было не праздным. Он впитывал район, как всегда делал перед работой. Не спеша. Без эмоций. Просто запоминая. Вечер приближался. А значит, делать действительно что-то скоро придётся. Он уже собирался идти дальше, когда услышал гитару. Не громко. Не навязчиво. Просто звук, который не требовал внимания — но всё равно его получал. Он остановился, прислушался, потом всё-таки сел на лавку неподалёку. Играл парнишка. Высокий, слишком худой, будто его забыли накормить. Волосы собраны в дурацкий пучок на макушке. Вальдгард скривился. — И это называется причёска, — пробормотал он. Его народ тоже носил пучки. Но там это выглядело иначе: густые волосы, тяжёлые, заплетённые, иногда с костяными вставками. Это было угрожающе. Это говорило: я здесь не для разговоров. А тут… жалкое зрелище. Впрочем, играл парень хорошо. Руки двигались уверенно, без суеты. Гитара звучала ровно, голос — чуть хриплый, но живой. Вокруг него собрались люди, не толпой — полукругом. Кто-то просто слушал, кто-то тихо подпевал. Вальдгард поймал себя на том, что не раздражается. — Это лучше, чем поэты, — признал он. Песня была на понятном ему языке. Он не знал её раньше — но смысл доходил сразу. Не требовалось вникать в каждую строку. Всё было сказано прямо. Кто-то уходит. Куда-то, откуда не все возвращаются. Про кровь — номер которой написали на рукаве. Про выбор, который уже сделан, даже если кажется, что его ещё можно отменить. Он просто слушал. Слова проходили мимо ушей и оседали глубже. Не в голове — в теле. В груди. Там, где уже лежали другие песни, другие марши, другие прощания. Зрители подпевали. Кто-то тихо, кто-то уверенно, будто песня была частью их собственной памяти. Вальдгард смотрел на них и думал, что в этом есть странная честность. Парень доиграл куплет, сделал паузу, перебрал струны, продолжил. Его пучок смешно дёрнулся, и Вальдгард едва заметно усмехнулся. — Всё-таки, — подумал он, — не зря сидишь. Он не подпевал. Не хлопал. Просто слушал до конца, не двигаясь, не отвлекаясь. И когда песня закончилась, а вокруг раздались аплодисменты — негромкие, но искренние, — он остался сидеть ещё пару секунд. Потом встал. Ничего не сказал. Просто ушёл дальше, унося с собой мелодию и ощущение, что даже в этом мире, полном шума, иногда находятся вещи, которые говорят тихо — и поэтому попадают точнее. — Пожелай мне удачи в бою… — пробормотал он невольно напевая куплет. — Да уж. Вечер уже близился. А песня, как это часто бывает, оказалась куда честнее многих слов. Он шёл дальше, разглядывая здания. Здесь всё было вычищено до правильности: фасады без граффити, витрины без трещин, тротуары без следов ночёвки. Ни алкашей, ни бомжей — по крайней мере, не на виду. Район умел делать вид, что проблем не существует, просто вытесняя их за границы. С другой стороны, кормили тут отвратительно. Вежливо, дорого и без души. Он невольно сравнил с тем шумным рынком, с этими… как их… мексиканцами. Шумные, ругаются, смеются, но жрать любят по-настоящему. Мысль снова ушла туда же. — Всё, хватит, — сказал он себе. — Не о еде сейчас. Сигарета тлела в зубах. Какая по счёту — он не знал. И не хотел знать. Дым шёл ровно, без вкуса, просто заполняя паузы между мыслями. Он шёл и курил, курил и шёл, позволяя телу делать своё, а голове — притихнуть. — Прогулка, — подумал он. Время ещё было. Достаточно, чтобы дойти пешком, привыкнуть к району, прочувствовать маршрут. Он всегда предпочитал знать, как выглядит путь, прежде чем идти по нему ночью. Вечер сгущался. Свет менялся, становился мягче, тени длиннее. Город готовился к другой жизни — той, что начинается после заката. — Ну что ж, — пробормотал Вальдгард, выпуская дым. — Посмотрим, как вы тут развлекаетесь. И, не ускоряясь, двинулся дальше, оставляя за спиной чистые улицы и мысли о еде, которые всё равно вернутся — но уже потом. Вечер опускался незаметно. Свет стал мягче, тени — длиннее, витрины зажглись, отражая город уже не как рабочее место, а как декорацию. Он шёл к клубу и вдруг поймал себя на том, что напевает. Тихо. Почти неслышно. Один и тот же куплет, заевший в голове, будто кто-то проверял его на повтор. Он не сразу понял, что это — та самая песня, которую играл уличный гитарист. Про кровь. Про путь. Про тех, кто уходит и не знает, вернётся ли. Он когда-то любил петь. Очень давно. Тогда это было не для публики и не для денег. Просто потому, что голос — тоже инструмент. Как клинок. Как шаг. Как дыхание. Потом это ушло. Растворилось в шуме и крови. А сейчас — вернулось само. — Забавно, — пробормотал он, напевая строчку из как он понял, песни под названием Группа крови, уже на привычном ему языке. Он посмотрел на часы. 20:20. Клуб был уже открыт.